Часть 17. Фигура не подлежит размену

Он почувствовал её присутствие раньше, чем увидел. Это не было звуком шагов, не движением воздуха, даже не логикой. Просто самое простое знание. Резкое, почти физическое ощущение, прошедшее по телу, как холодная волна. Дотторе замолчал на полуслове, едва заметно, так, что никто, кроме него самого, этого не зафиксировал. Но взгляд уже сместился к дверям и в ту же секунду они открылись. Люмин стояла рядом с Арлекино. Та же осанка, та же выверенная собранность, та же холодность. Он узнал её мгновенно. Как будто не было этих полутора месяцев, как будто он не пытался стереть её из своей системной памяти, как будто она всё это время просто была вне поля зрения. Этого оказалось достаточно, чтобы всё вернулось слишком быстро и точно. Он задержал на ней взгляд пока девушка уверено шла к своему новому месту. Дотторе сделал всё, чтобы эта встреча не произошла так быстро: убрал её из своей зоны, убрал себя — из её. Не потому что не мог контролировать, потому что не хотел проверять пределы, не хотел больше втягивать её во всё это только через свои собственные желания. Всё, что он сделал, было в её же благо. Рационально, логично. Он не хотел оставлять рядом с собой то, что может стать уязвимостью. Дотторе знал, что его исчезновение после их первой настоящей близости ударит по ней очень сильно и он был уверен, что она больше не вернётся. Не после такого предательства. И всё же Люмин снова была здесь. В той же комнате. Смотрела на него так, что он никак не мог прочитать её настоящие чувства. Дотторе заставил себя силой отвести взгляд первым. Не резко, плавно, как будто это не имело значения, как будто он просто оценивал ситуацию в целом, а не фиксировался на одной фигуре. Маска встала на место мгновенно: холодная, выверенная, привычная. Никто в комнате не должен был увидеть разницу. Если кое-кто и увидел, то культурно промолчал. Дотторе снова лениво откинулся на спинку кресла, сосредоточиваясь назад на первоначальной цели их собрания. Но нервы были на пределе: ему хватило одного её взгляда, одного её присутствия, чтобы всё, что он так методично выстраивал этот месяц, снова дало трещину. — Тогда, возможно, начнём с того, — произнёс мужчина медленно, — что в этом зале делают лишние люди. Он видел как замерло её тело, как глаза расширились от осознания, что речь о ней. Ему впервые было неприятно показывать свою власть, ведь она не заслужила на это. Но по-другому нельзя было. Он пытался защитить её, обезопасить от того, во что сам втянул по причине своего эгоизма и самоуверенности. Дотторе окончательно исчез с её жизни в ту же ночь. Спустя пару часов после её уезда ему пришло первое письмо с подозрением. Он уже проходил такие ситуации и всегда выходил сухим с воды. Но на этот раз речь шла не только о нём. Речь шла о ней. И, если защитить её, означало исчезнуть с жизни Люмин, Дотторе готов был пойти на этот шаг. Без прощаний, без объяснений, даже без записки. Он просто принял решение в новых неожиданных обстоятельствах. Дотторе знал, что если расскажет ей всю правду, то Люмин никогда не уйдёт. В глубине души он этого и хотел. Хотел быть с ней и быть её. Хотел чувствовать её присутствие, слышать голос, любоваться вихрем эмоций на её лице каждый раз, как он делал какие-то нежные пакости. Но ещё глубже он знал, что даже такой эгоист как он, не имеет права втягивать Люмин окончательно туда, где сам и погряз. Дотторе логично продумал и организовал её перевод в отдел Арлекино, одновременно оставляя её под своим руководством, но на достаточной дистанции, если бы что-то пошло не так. А сейчас всё как раз шло не так. Все эти полтора месяца работа быстро заполнила пространство. Переговоры, перелёты, встречи, цифры, новые контракты. Всё выверено, всё под контролем, всё — как всегда. Это было его поле, его стихия. Здесь не было места сомнениям, чувствам, ненужным отвлечениям. И всё же — она не исчезала. Сначала это было почти незаметно, такой себе отголосок во снах, резкая вспышка посреди белого дня, те самые ночные мысли, которые проскальзывали между задачами и тут же исчезали. Как пластинку, он прокручивал её взгляд в опере, её голос возле его уха, её нежные руки на его израненной спине. А ещё то, как она замолчала, вместо того чтобы ответить. То, как она ушла после их первой настоящей близости душ. Дотторе помнил, как она смотрела на него тогда без привычной мягкости, без готовности подстроиться. С сарказмом, с холодом, с тем самым отстранением, которое он сам в ней когда-то вырастил. Он пытался это рационализировать. Эмоциональная привязанность. Побочный эффект длительного взаимодействия. Ничего, что нельзя устранить. Он уже проходил через это. Люди цепляются, он — нет. Так было всегда. Дотторе пытался вытеснить это работой и в какой-то момент почти получилось. Дни начали сливаться, недели — терять чёткость. Он перестал возвращаться к этим мыслям осознанно, перестал проверять не пишет ли она, ждёт ли, осталась ли, сидит ли возле его кабинета до сих пор. Потому что ответ был очевиден — это не имеет значения. Он повторял это достаточно часто, чтобы почти поверить. Но иногда, в особо тяжёлые вечера, Дотторе ловил себя на деталях. Ненужных, нелогичных, чуждых ему. На том, что подписывает документы медленнее, чем обычно. На том, что задерживает взгляд на фамилии, которая больше не стояла рядом с его. На том, что во время ежедневных отчётах Панталоне о делах в офисе, уклончиво спрашивал о ней. — Это собрание директоров, — продолжил он холодно. — И я не припоминаю, чтобы мы расширяли круг участников до… ассистентов. Слово прозвучало почти небрежно, прямо так как он хотел и ударили точно в самое сердце, в последнюю краплю надежды, что между ними что-то может быть. Несколько человек за столом переглянулись. Пауза затянулась и, прежде чем Люмин успела что-то сказать, послышался не менее уверенный голос Арлекино. — Она здесь по моей инициативе. Люмин присутствовала при подписании в банке, — продолжила женщина. — Как свидетель. И на данный момент она — единственный человек в этой комнате, кроме вас, — лёгкий акцент на последнем слове, — кто видел процесс целиком. Дотторе скривился, понимая своё поражение в этой маленькой, словесной битве. Волна раздражения и злости на коллегу поднялась внутри него. Он пытался наоборот все эти полтора месяца убрать Люмин с формулы, обезопасить её от собственного, иногда крайне бездумного, риска, но Арлекино перечеркнула всё одним решением привести бывшую помощницу. — Тогда надеюсь, — произнёс он професионально-спокойно, — её память окажется столь же полезной, как и её присутствие. Дотторе раздражено сжал челюсть и уставился в документы возле него. Ему казалось, что если он снова посмотрит на Люмин, то та прочитает его мысли, раскусит его внутреннюю оболочку как в ту ночь в его доме. Именного этого он одновременно очень хотел и избегал. Голос одного из директоров прорезал тишину. — Немецкая сторона не задаёт “вопросы”, — продолжил мужчина. — У них есть конкретные расхождения в отчётности. И они уже привлекли аудиторов. Внешних. В зале повисла тяжелея тишина. Панталоне чуть сдвинул пальцы, но выражение лица не изменилось. Они с Дотторе коротко переглянулись и будто бы прочитали мысли друг друга. — Это ожидаемо, — спокойно сказал брюнет. — Мы были готовы к проверке. — К проверке — да, — вмешался другой. — Но не к тому, что они выйдут на промежуточные структуры. Слово прозвучало аккуратно, но в нём было слишком много смысла. Люмин замерла. Промежуточные структуры. Дотторе говорил именно об этом. О том, что она видела, о той самой схеме. — Они не должны были выйти на них так быстро, — холодно добавила Арлекино. — Это значит, что либо контроль дал сбой… либо информация утекла. Несколько взглядов скользнули по столу в направлении Люмин оценивающие и подозревающие. Дотторе заметил это, но не двинулся с места. Ему хотелось вырвать глаза всем тем, кто имел храбрость оклеветать Люмин, но холодный расчет заставил молча переплести пальцы перед собой на столе, показывая каменную собраность в довольно стресовой ситуации. — Контроль не дал сбой, — спокойно сказал мужчина. — Система выстроена корректно. — Значит, утечка, — сразу подхватил Панталоне. — И я предполагаю, что несовпадение оценок активов уже зафиксировано. Люмин почувствовала, как внутри всё холодеет. Изменённая стоимость. Возврат под другим наименованием. Разница исчезает. Они говорили об этом открыто, но без прямых слов. Дотторе кинул на неё короткий взгляд, пытаясь уловить ход мыслей девушки. Их глаза встретились и оба замерли. Они знали, что вляпались каждый по-своему: Дотторе начал подозревать, что Люмин догадывается о причине своего резкого перевода, а Люмин — о хитром, но не до конца продуманном плане Дотторе. — Когда пришло первое письмо с подозрением? — немного несдержанно поинтересовалась девушка. Все взгляды повернулись к неё. Снова повисла тишина, ведь ответ должен был дать никто другой как Дотторе. Но тот молчал, лишь нетерпеливо прожигал её своим острым алым взором. Ещё полтора месяца назад она желала оказаться под напряжением этих глаз, ощущать волну мурашек по спине от предвкушения их взаимодействия наедине. Но теперь была стена, которая мешала им снова понимать друг друга без лишних слов. — Мы сейчас обсуждаем последствия, — вмешался Панталоне. — Давайте говорить конкретно. — Что нас ждёт в худшем сценарии? — послышался голос одного с присутствующих. Никто не спешил отвечать первым и это было хуже любого ответа. — Международное расследование, — наконец сказала Арлекино. — Финансовые махинации, уклонение от налогов, отмывание. — слова звучали сухо, как пункты отчёта. — И? Панталоне даже не моргнул, заканчивая список колеги: — И уголовная ответственность для всех, кто подписывал. То есть, для всех присутствующих здесь. Тишина ударила сильнее, чем любой повышенный тон. Люмин невольно перевела взгляд на Дотторе. Он не изменился ни на секунду, будто речь шла вообще не о нём. Его пальцы оставались в замку на столе. Девушка начала подозревать, что это для того, чтобы не стучать ими нервно по подлокотнику или столу. Хоть мужчина и излучал спокойствие, она знала, что внутри у того бушует ураган, ведь Дотторе не привык проигрывать или оступаться. — Формулировки, — спокойно сказал он. — Это всё вопрос формулировок. Пока они не доказали прямую связь между холдингом и промежуточной структурой — это остаётся в серой зоне. — Серая зона заканчивается, когда появляются цифры, — резко ответила Люмин. — А у них, как я поняла с ваших слишком уж обеспокоенных лиц, они есть. Дотторе и бровью не пошевелил на уколку со стороны бывшей помощницы. Он слышал ноту обиды и разочарования в её голосе. Сжав сильнее челюсть, мужчина немного нетерпеливо выдохнул, явно сдерживаясь. — Могут быть разные цифры. Не всегда это те, которые приведут нас на эшафот, — мягко, но уверенно произнёс Панталоне, откровенно пытаясь уладить поднимающуюся волну ненависти между бывшими горе-любовниками. Люмин раздражено фыркнула и начала загибать пальцы при каждом новом факте: — Перемещение активов. Возврат с изменённой оценкой. Потерянные суммы. — Тогда вопрос в другом, — медленно произнесла Арлекино. — Кто станет крайним. У нас есть промежуточная структура, — продолжила она. — Юридически независимая. Без чётких владельцев. Идеальный буфер. Люмин почувствовала, как внутри всё сжалось. Щит. Она сама так подумала тогда. — Но, — добавила Арлекино, — если немецкая сторона докажет, что решения принимались на уровне холдинга… — она перевела взгляд на Дотторе. Тот продолжал пожирать взглядом Люмин. Её слова до сих пор эхом отбивались в его голове в перемешку с вопросом Арлекино, кто же выйдет крайним. — Буфер перестанет работать. Панталоне медленно выдохнул и устало потёр переносицу. Только сейчас Люмин заметила тёмные круги под глазами финансового директора. Его длинные волосы хоть и были собраны в привычный низкий хвост, выглядели они не такими блестящими как всегда, будто бы Панталоне больше не переживал о своём внешнем виде так сильно как раньше. Девушка присмотрелась к его рубашке, та была немного помятой. Её глаза резко вернулись к Дотторе, у того вид был так само собраный, но только для мимолётного взгляда. Чем дольше Люмин всматривалась в его образ, тем больше несостыковок видела: помятый воротник рубашки, не до конца почищеный пиджак от волос и шерсти, лицо уставшое. Она окончательно догадалась. — У нас есть два варианта, — наконец озвался Панталоне. — Либо мы волшебным образом убеждаем их, что это ошибка в отчётности. — Маловероятно, — перебила Арлекино. — Либо, — продолжил Панталоне, не реагируя, на новую колкость женщины. — Мы перераспределяем ответственность. Дотторе слегка наклонил голову, ехидно ухмыляясь. — Ты предлагаешь пожертвовать людьми? — спокойно уточнил он. — Я предлагаю сохранить систему, — так же спокойно ответил финансовый директор, а затем, прищурившись в сторону Дотторе, добавил: — И всех присутствующих в этой комнате. Даже тех, кого спасти кажется нереально. Дотторе не отвёл взгляда от Панталоне. Его пальцы медленно скользнули по краю стола, будто он обдумывал не слова — расстановку фигур. — Забавно, — произнёс мужчина наконец. — Когда система начинает трещать, вы вдруг вспоминаете, что она состоит из людей. До этого момента вы предпочитали принимать мой способ мышления, а именно — считать их расходным материалом. Несколько человек за столом напряглись. Панталоне не вмешивался, лишь молча наблюдал и взвешивал свои следующие слова с особенной осторожностью. — Мы говорим не о философии, — холодно отозвался финансовый директор. — А о рисках. — Это и есть философия, — мягко перебил Дотторе. — Просто в цифрах. Он откинулся на спинку кресла, взгляд лениво скользнул по присутствующим — и на долю секунды задержался снова на Люмин, будто его притянули магнитом к её образу. Слишком коротко, чтобы это заметили остальные, но достаточно, чтобы это почувствовала она. — Вопрос в том, — продолжил Дотторе, — кого именно вы хотите “перераспределить”. Промежуточная структура готова принять на себя ответственность — юридически всё выстроено. Но вот бумажная компания не подписывает документы, — спокойно заметил Дотторе. — И не ведёт переговоры. А значит, вам нужен кто-то реальный. Слова прозвучали спокойно, без особого энтузиазма, но воздух в комнате стал тяжелее. Люмин почувствовала, как её пальцы непроизвольно сжались. Она уже знала этот ход — щит. Но щит — это всегда кто-то конкретный. Вдруг девушка покосилась на Арлекино. Не для этого ли её привели сюда? — Мы рассматриваем варианты, — уклончиво ответил Панталоне, но Дотторе успел уловить мимолетный взгляд того на Люмин. — Конечно, — саркастично усмехнулся мужчина. — Всегда лучше сначала “рассмотреть”, а потом поставить перед фактом. — У нас уже есть отработанная модель, — произнёс Панталоне немного несдержанно, будто его начинала бесить притворное непонимание Дотторе. — В подобных ситуациях… мы минимизируем ущерб. — Конкретнее, — холодно сказал Дотторе. Панталоне перевёл на него взгляд и натянуто улыбнулся. — Мы выводим из уравнения одну фигуру, — продолжил он. — Ту, чьё участие можно обосновать документально, но которая не является критически важной для системы. А затем берём под контроль последствия. Люмин почувствовала, как внутри что-то начало холодеть. Не критически важная фигура. Она уже слышала это в другой форме, но смысл был тот же. Девушка боковым зрением снова посмотрела на Арлекино, но та продолжала спокойно сидеть в своём кресле, немного откинувшись на спинку. Её долгие, стройные ноги, обтянутые чёрными брюками, были скрещены одна поверх другой. Люмин опустила взгляд ниже, прямо к заостренным туфлям женщины. Лакированная поверхность туфель отражала свет так же холодно и безупречно, как и сама их хозяйка. Каблук — тонкий, вытянутый, почти опасно высокий — переходил в металлическую золотую шпильку, которая выглядела как мечь. Арлекино, незаметно для всех присутствующих, крутила лодыжкой в разные стороны, незаметно царапая пол каблуком. Так она делала только в особо тяжёлые моменты напряжения и сдерживания. Люмин подняла глаза назад к лицу руководительницы и теперь их взгляды встретились. Девушка окончательно осознала происходящее. — Ты предлагаешь жертвенного, — послышался голос Дотторе. — Я предлагаю управляемый исход, — мягко поправил Панталоне. Повисла лёгкая пауза. Люмин оторвалась от тёмных глаз Арлекино и посмотрела на Дотторе. Его взгляд уже был прикован к ней достаточно открыто, чтобы это увидели все, чтобы это поняла она, чтобы это точно понял сам Дотторе. — У нас есть свидетель, — продолжил Панталоне. — Присутствовала при подписании. Не входит в совет. Не имеет достаточного уровня защиты. Люмин не двинулась, но в голове уже складывалось картина не очень перспективного будущего. Перед глазами появился образ Сохре. Её внезапное исчезновение, отсутствие следов, смена имени, новая жизнь. Это было не исчезновение, а перераспределение. Её просто убрали из системы как сейчас предлагают убрать её. Люмин посмотрела на Дотторе, но тот продолжал молчать, поэтому она медленно перевела взгляд на Панталоне. — И что дальше? — её голос прозвучал ровно. — Меня “выведут из уравнения”? — Тебе обеспечат безопасность, — сказал брюнет. — Новую идентичность. Отсутствие юридических последствий. Трастовый фонд. Это довольно щедрое предложение. Щедрое. Люмин почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое и липкое. Это был далеко не страх, а понимание. Понимание масштабов власти здесь. — Как и в прошлый раз? — тихо спросила она. Арлекино чуть прищурилась, Дотторе задержал дыхание всего на секунду, но этого было достаточно. Люмин смотрела прямо на него. — Та ассистентка. Сохрэ, — продолжила она. — Это ведь был не “инцидент”. Это была схема. — Нет. — голос Дотторе прозвучал резко, слишком резко для его обычной манеры. Все взгляды мгновенно повернулись к нему. Пальцы, лежащие на столе, сжались в кулаки. Скулы стали острее, взгляд — тяжелее. Мужчина прикипел глазами к финансовому директору. — Это исключено, — сказал он холодно. — У нас нет других фигур с таким уровнем доступа и одновременно — заменимости, — ответил Панталоне. Слово ударило больно. Заменимость. Дотторе медленно повернул голову в сторону Люмин и в этот раз его взгляд не был ни холодным, ни расчётливым. В нём было что-то другое. Что-то похожее на раздражение, которое с каждой секундой принимало новую форму. — Она не является частью этой схемы, — произнёс он. — Она присутствовала при её реализации, — немного нетерпеливо парировал Панталоне. — Этого недостаточно. — Для суда — достаточно. Тишина снова стала опасной. Дотторе медленно выдохнул и на секунду прикрыл глаза как будто сдерживая все эмоции за раз. Когда он открыл их снова — маска уверености и безразличия вернулась. — Вы предлагаете повторить тот же сценарий, — ровно сказал он. — И рассчитываете на другой результат. — В прошлый раз он сработал, — Панталоне чуть наклонил голову. В этой паузе Люмин окончательно поняла — Сохре не “спасли”. Её использовали и тихо-мирно убрали. Прямо как сейчас пытаются убрать её. Дотторе смотрел на Панталоне некоторое время, с явным отвращением. — В прошлый раз, — произнёс мужчина медленно, — я позволил это. Сейчас — нет. В его словах было больше силы, чем в любом повышенном тоне. Панталоне не улыбнулся, но в его взгляде мелькнуло что-то новое — интерес. Но, кроме человеческого интереса, он не мог скрывать и раздражение. У них появилась проблема — он знал как её решить. Панталоне не мог принять другую логику кроме своей. — Тогда предложи альтернативу, — сказал наконец брюнет. — Или мы вернёмся к рациональным решениям. Дотторе не ответил сразу, как будто давал всем в комнате время окончательно сформулировать то, что уже витало в воздухе. Жертва, щит, Люмин. Его тошнило только от одного осознания, что эти три слова стоят рядом, с невидимым знаком ровно между друг другом. Его алый взгляд скользнул по столу — мимо лиц, мимо цифр, мимо чужих расчётов — и остановился где-то в пустоте перед собой. — Альтернатива есть, — произнёс он наконец, Панталоне чуть приподнял бровь. — Слушаем. Дотторе перевёл взгляд на Люмин. Не давящий, не вызывающий, но достаточно прямой, чтобы она поняла, что он скажет дальше. Стена между ними дала трещину. — Её там не было. — Повтори, — холодно сказал финансовый директор. — Она не присутствовала при подписании, — так же ровно повторил Дотторе. — Не участвовала в переговорах. Не имела доступа к финальным версиям документов. Люмин почувствовала, как внутри что-то резко сдвинулось. Она одновремено могла дышать, но топилась. Ладошки вспотели и ей пришлось зафиксировать их неподвижно на коленях. — Это не соответствует фактам, — сразу ответил тот. — Факты — это то, что можно доказать, — спокойно парировал Дотторе. — Всё остальное — интерпретации. Панталоне чуть подался вперёд, его маска терпения и мудрости дала окончательную трещину. Он раздражено нахмурил брови и скривил рот в чём-то похожем на оскал. — У нас есть внутренние записи. — Внутренние записи можно скорректировать, — перебил Дотторе. — Как и журналы доступа. Как и маршруты перемещения. — Камеры? — Частично архивированы. Частично — подлежат перезаписи. Когда мы приехали в банк, они вообще были выключены по понятным на то причинам. Повисла снова тишина. Дотторе говорил об этом так же спокойно, как о любой другой операции, как о чём-то уже решённом им. — Ты предлагаешь переписать историю, — громче чем нужно произнёс Панталоне. — Я предлагаю убрать лишний элемент, — ответил Дотторе с фирменым лёгким наклоном головы. — Без потерь для системы. — Значит, в этот раз ты решил сохранить фигуру? — Арлекино едва заметно усмехнулась. — В этот раз, фигура не подлежит размену. — рявкнул Дотторе. В этих словах было слишком много личного. Панталоне смотрел на него взглядом, перемешаным с интересом и злостью. Его пальцы вцепились в подлокотники и он процедил сквозь зубы: — Это создаёт риски. — Любое решение создаёт риски, — спокойно ответил Дотторе. — Вопрос в том, какие мы готовы принять. Всё это время Люмин сидела неподвижно, будто бы судьба, которую они только что так ярко обсуждали, принадлежали не ей. Её дыхание стало чуть глубже и тяжелее. Он защищал её. Не завуалированно, не через обходные схемы, прямо. Это было опаснее, чем если бы Дотторе просто промолчал, если бы защитил её обходными путями как он сделал полтора месяца назад. Теперь мужчина показал свою слабость перед коллегами, открыто заявил о своём небезразличии к ней. — Хорошо, — наконец произнёс Панталоне. — Допустим, мы идём по твоему сценарию. Тогда вся ответственность концентрируется выше. Он не уточнил где именно, но уточнение и не требовалось. Дотторе лишь едва заметно кивнул. — Это приемлемо. — коротко, чётко, без колебаний. Финансовый директор недовольно откинулся в кресле. — Если это провалится— — Не провалится, — перебил его Дотторе с той самой интонацией, после которой спорить уже не хотелось. Панталоне постучал пальцами по столу, подводя черту. — Тогда решено, — сказал брюнет. — Мы корректируем внутренние данные. Убираем лишние следы. Перестраиваем линию защиты. И надеемся, что немецкая сторона не копнёт глубже. — Они копнут, — тихо заметила Арлекино с лёгкой улыбкой. — Вопрос в том, что они найдут. Собрание подходило к концу. Люмин медленно перевела взгляд на Дотторе. Он уже не смотрел на неё, как будто всё, что нужно было сказать — он уже сказал. И всё же ощущение его присутствия рядом стало только сильнее. Стулья тихо заскрипели, когда напряжение наконец дало трещину и собрание начало распадаться на отдельные движения, голоса и короткие деловые фразы. Люди вставали, переговаривались, собирали документы — всё выглядело почти обыденно, если бы не тот осадок, который остался в воздухе. Решение было принято, но не принято всеми. Люмин осталась сидеть ещё на секунду дольше остальных, словно позволяя себе перевести дыхание. Только потом она поднялась, аккуратно собрав папки перед собой. Она не сразу заметила, как рядом остановился Панталоне. Лишь лёгкое движение тени рядом заставило её повернуть голову. Он стоял слишком близко. Его голос, когда он наклонился чуть ниже, прозвучал почти шёпотом — ровным, вежливым и от этого ещё более холодным: — Если его план провалится… — короткая пауза у самого её уха, — у тебя не будет второго шанса. Люмин не успела ничего ответить, как он уже выпрямился, улыбнулся — той самой безупречной, деловой улыбкой — и пошёл дальше, будто ничего не произошло. Но слова осели пеплом на её языке. Втот же момент Дотторе это увидел. Не сам шёпот, но расстояние между ними, наклон головы финдиректора к её уху. Взгляд Дотторе потемнел едва заметно. Настолько, что никто бы не зафиксировал это как эмоцию, но внутри раздражение вспыхнуло резко, глухо, не из-за слов. Он даже не слышал их, а из-за самого факта, контакта близости. Действие, которое тот себе позволил. Пальцы Дотторе сжались вокруг папки чуть сильнее, чем нужно. Затем он отпустил. Контроль вернулся как всегда быстро. Когда последние участники покинули зал, в помещении стало непривычно тихо. Остались только трое: Арлекино, Люмин и он. Женщина поднялась первой медленно, без спешки, как будто именно так и должно было закончиться. Она прошлась взглядом по комнате, затем — по ним двоим и в уголках её губ появилась едва заметная тень улыбки. — Что ж, — произнесла она спокойно, поправляя манжеты, — свою часть работы я выполнила. Привела её сюда, — продолжила Арлекино, кивнув в сторону Люмин. — И дала тебе возможность сказать это вслух. Не каждый день ты так… открыто заявляешь о своих чувствах. Дотторе не ответил, но его взгляд на секунду задержался на ней почти благодарительно. Арлекино усмехнулась чуть заметнее. — Интересно будет посмотреть, чем это закончится, — она развернулась к выходу. — Постарайтесь не разрушить всё слишком быстро. Дверь закрылась и Люмин с Дотторе остались одни. После всего, что произошло, после всего, что не было сказано. Он резко поднялся со своего места и девушка испугалась, что мужчина уйдёт, но он уверено остановился напротив её кресла. Слишком близко, чтобы игнорировать. Слишком далеко, чтобы это назвать полноценной близостью. Руки Дотторе легли по обе стороны стула на котором и дальше сидела девушка. Люмин перестала дышать, когда увидела как мужчина нагнулся и стал на колени перед ней. Его алые глаза смотрели на неё с болью, отчанием и чем-то похожим на раскаяние. — Прости, — тихо прошептал Дотторе.