Глава ІІІ: Творческий эксперимент

      Дурин не спал. Он сидел у камина в своей маленькой комнатке в Ордо Фавониус и смотрел на стопку бумаг на коленях.       Рукопись. Его первая большая история. Та, что вызвала в глазах Мастера Шляпки не гнев, а что-то худшее — холодный, бездонный ужас.       Сожги. Съешь. Выбрось в озеро.       Дурин не боялся гнева. Он научился его понимать. Но этот тихий, плоский ужас... Он не знал, что с ним делать.       Он не хотел огорчать Странника. Это было главным. Если эти листы причиняют ему такую боль, такую... оторопь... значит, их не должно быть. Логично.       Он взял верхний лист, потянулся к огню. Краешек бумаги почернел, закурчавился, вспыхнул оранжевым язычком. Дурин задержал его над пламенем, глядя, как огонь пожирает строчки про разбитую реторту. Было горько. Как будто он сам бросал в огонь кусок своего нового мира.       Он задул пламя, отряхнул обгоревший клочок. Не может. Просто не может. Он прижал листы к груди, свернулся калачиком в кресле и уставился в потухающие угли.       Может, закопать? В лесу, где никто не найдёт.       На следующее утро он был сам не свой. Обычно, если Дурин видел Альбедо в коридорах штаба, он останавливался, замирал, смотрел с почтительным любопытством, но никогда не подходил первым. Сегодня он прошёл мимо, опустив голову, не замечая ничего. Шёл медленно, будто нёс невидимый груз, и прижимал к боку потрёпанную папку из грубой кожи — ту самую.       Альбедо, возвращавшийся из лаборатории с папкой своих чертежей, заметил это. Он не был человеком, который лезет в чужие дела. Но он был наблюдателем. И изменения в поведении его... подопечного — так он изначально мысленно определял Дурина после нескольких поручений от Джинн — были для него таким же фактом, как изменение цвета реагента при нагревании. Факт требовал изучения.       Он нагнал Дурина на лестнице, ведущей в сад.       — Дурин.       Тот вздрогнул, обернулся. Глаза были опухшими, будто он не спал. Папку он прижал ещё сильнее.       — Мастер Альбедо... Доброе утро.       — Ты выглядишь озабоченным. Не возникло ли проблем с последним заданием по каталогизации артефактов? — спросил Альбедо ровным, деловым тоном.       — Нет-нет, задание в порядке, — поспешно закивал Дурин. — Всё в порядке.       Он попытался улыбнуться. Получилось жалко.       Альбедо смотрел на него спокойно, аналитически. Взгляд скользнул с его лица на папку, которую тот так нервно сжимал.       — Я вижу, ты что-то хранишь с особым тщанием. Не связаны ли твои переживания с этим объектом?       Дурин покраснел настолько, что всё лицо стало пунцовым. Он заёрзал.       — Это... это ничего. Пустяки. Глупости.       — «Глупости» редко вызывают стойкое физиологическое выражение печали, — заметил Альбедо. — Если объект причиняет тебе дискомфорт, логичным решением было бы избавиться от него. Или изучить природу дискомфорта, чтобы нейтрализовать его источник.       Дурин посмотрел на папку, потом на невозмутимое лицо алхимика. В его голове столкнулись две правды.       Правда Мастера Шляпки:       Сожги, чтобы никто не видел.       И правда Альбедо:       Изучи природу дискомфорта.       И вторая звучала... мудро. Научно. Как выход.       — Я... пытался избавиться, — признался он тихо. — Но не смог. Потому что не понимаю... природу дискомфорта. Точнее, понимаю, но... она иррациональна.       Альбедо слегка склонил голову. Слова «иррациональный дискомфорт» зацепили его интерес как исследователя.       — Действительно? Могу я взглянуть? Возможно, со стороны источник проблемы будет очевиднее.       Дурин замер. Сердце у него ушло в пятки. Отдать это ему? Тому, кто... фигурирует внутри? Это было бы безумием.       Но с другой стороны... кто лучше поймёт «природу» текста, чем его главный персонаж? Возможно, Альбедо прочтёт и просто скажет что-то наподобии «бессмысленный набор клише, не стоит переживаний». И тогда Дурин сможет спокойно сжечь это, зная, что он прав, а Мастер Шляпка... просто слишком драматизировал.       Он протянул папку. Рука дрожала.       — Только... пожалуйста, прочтите до конца. Чтобы контекст был полным. И... не судите строго. Это просто творческий эксперимент.       Альбедо взял папку, кивнув с лёгкой вежливой недоуменностью. «Творческий эксперимент» Дурина? Это звучало интригующе.       — Я ознакомлюсь. В лаборатории. — Альбедо повернулся, чтобы уйти, затем остановился. — И, Дурин... рациональный анализ ситуации обычно снимает излишнее эмоциональное напряжение. Не переживай.       Дурин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он простоял на лестнице ещё долго после того, как Альбедо скрылся за дверью, чувствуя себя одновременно облегчённым и так, будто только что добровольно подложил бомбу — хуже, чем самодельную от Кли — под фундамент башни.

***

      Альбедо закрыл дверь лаборатории, повесив на ручку табличку «ИДЁТ ЭКСПЕРИМЕНТ». Он сел за свой чистый стол, отложил чертежи, развязал бечёвку на папке и начал читать.       Первые страницы он пробежал быстро. Наивный стиль, заимствованные романтические тропы, персонаж в роли алхимика по имени «А.» — довольно прозрачная аллегория.       Он отметил про себя, что Дурин обладает базовыми навыками нарратива, но испытывает острый дефицит в жизненном опыте. Лира как персонаж была слабо прописана. А ссора и уход героини — предсказуемый поворот.       Потом появился «Странник».       Альбедо замедлил чтение. Описание стало другим. Более детальным, острым. Диалоги потеряли налёт книжной патетики, стали короче, жёстче. Он узнавал в них... Да, определённые паттерны речи Мастера Шляпки. Было даже слегка неловко видеть эти характерные обороты, эту манеру держать паузу, зафиксированные на бумаге чужим пером. Как будто на него самого направили слишком пристальную линзу.       Потом исчезла Лира. Альбедо перелистнул назад, проверил, не пропустил ли страницу. Нет. Она просто выпала из повествования. Его брови медленно поползли вверх.       И началось то, что он сначала принял за странную сценарную ошибку. Два мужчины. В лаборатории. Говорящие. Сначала о ссоре, потом — всё дальше и дальше от неё. Об одиночестве. Об ответственности. О природе вещей и людей. О личных болях.       Диалоги были... странно увлекательными. В них было напряжение интеллектуального спора, попытка найти общий язык не на уровне чувств, а на уровне понимания устройства мира. Альбедо ловил себя на том, что следит за логической цепочкой, оценивает аргументы вымышленного «А.» и мысленно вступает с ним в дискуссию.       Сцена на крыше. Рассвет. Кофе. Молчание.       Альбедо дочитал. Отложил последний лист. Положил руки ладонями на стол. Сидел неподвижно.       В лаборатории было тихо. Горели лампы, тикали часы.       Он анализировал. Текст как объект. Сюжетная структура представлял собой традиционный любовный треугольник, который трансформировался в... дуэт. В глубокое, медленное сближение двух противоположностей через диалог и совместное действие.       Литературные достоинства показывали среднюю, но острую наблюдательность, особенно в портрете «Странника». И психологическая достоверность персонажа «А.»... тревожно высокая. Автор — точнее говоря, Дурин, насколько он уже понял — угадал, прочувствовал, смоделировал целый пласт внутренних реакций, о которых Альбедо никогда ни с кем не говорил. Было почти неприлично.       И тогда, отложив в сторону литературный анализ, он подошёл к сути. К «природе дискомфорта», о котором говорил Дурин.       Дискомфорт был не в тексте. Дискомфорт был в подтексте. В том, что оставалось между строк этих скупых диалогов и длинных описаний совместного молчания. В том, как «общая тишина» на крыше вытеснила собой все романтические клише начальных глав.       История, начавшаяся как неумелая мелодрама, превратилась в нечто иное. В исследование взаимопонимания между двумя существами, по определению одинокими. И это «нечто иное» обладало такой неосознанной силой, что заставило практичного и не склонного к драматизму Мастера Шляпку вынести вердикт «Сожги».       Альбедо понял. Понял всё. Панику Странника. Смущение Дурина. И свою собственную... глубокую, абсолютную неловкость.       Он поднялся, подошёл к окну. Внизу, в саду, беспокойно прохаживался Дурин, время от времени поглядывая на башню.       Что делать с этим знанием? С этим текстом? Сжигать — нерационально. Уничтожать результат наблюдений, пусть и в столь необычной форме, противоречило его принципам. Игнорировать? Но факт существования текста уже был данностью, влияющей на систему их маленького круга из трёх персон.       Он вернулся к столу, аккуратно сложил листы в папку, завязал бечёвку. Потом взял чистый лист и написал несколько строк. Чётким, каллиграфическим почерком. Не оценку. Не критику. Инструкцию.       Спустившись в сад, он нашёл Дурина, разглядывающего розы с видом осуждённого.       — Дурин, — Альбедо хоть и тихо позвал его, тот всё равно вздрогнул так, что чуть не упал в куст. — Я ознакомился с твоим... экспериментом.       — И?.. — голос Дурина сорвался на шёпот.       Альбедо протянул ему папку и поверх неё — сложенный пополам чистый лист.       — Твои навыки наблюдения за поведенческими паттернами впечатляют. Но стилистику и сюжетные конструкции, почерпнутые из сомнительных источников, — отметил он сухо, — я бы рекомендовал развивать на более нейтральном материале. Что касается содержания... — Альбедо сделал маленькую паузу. — Ты создал... самореферентную систему. Персонаж «А.», пытаясь понять другого, запустил процесс, результатом которого стало это повествование. Это любопытный барьер. Однако для внешнего наблюдателя, не посвящённого в контекст, интерпретации могут быть... избыточными.       Дурин смотрел на него, ничего не понимая.       — Что это значит?..       — Проще говоря, — Альбедо смягчил тон, видя полную потерянность на его лице, — это текст для очень узкого круга читателей. В идеале — для одного. Автора. Тебя... Храни его соответственно. И, пожалуйста, в качестве следующего творческого упражнения рассмотри что-нибудь менее... антропоцентричное. На первый раз флору. Жизненный цикл сисилии, например. Это исключит нежелательные интерпретации.       Он кивнул и удалился ровной, спокойной походкой, оставив Дурина в саду с папкой и запиской в руках. Дурин развернул лист. Там, кроме нескольких вежливых, конкретных замечаний по стилю, в самом низу было написано:       Сожжение — неоправданная капитуляция перед мнением толпы. Архивация — акт уважения к факту наблюдения.       Выбирай другой путь. Но убедись, что у этого пути есть надёжность. И что дорога от него не будет иметь преград — А.       Дурин сжал папку. Он не до конца всё понял. Но главное он уловил: Мастер Альбедо не велел жечь. Он велел спрятать. И в его словах не было ужаса. Была... сложная, осторожная уважительность. И это, странным образом, успокоило его больше, чем любая ярость или паника.       Он посмотрел на верх башни, потом в сторону открытого переулка, за которым скрылся Странник. Его история выжила. Она была опасной, странной, непонятой. Но она была его.       И двое самых сложных людей, которых он знал, отреагировали на неё не как на глупость, а как на силу, с которой нужно обращаться осторожно. Это давало... надежду.       Он прижал папку к себе и медленно пошёл искать свой самый надёжный путь в Мондштадте.