3. no way

      Леон давно не ребенок, которого нещадно бьет пьянствующий отец, но вкус крови по-прежнему с ним. Все дело в том, что мир захлебывается и харкает кровью ежесекундно, дерет глотку истошным криком, и замечать или игнорировать — личный выбор каждого. Леон предпочел слышать и видеть, и это определенно сыграет с ним злую шутку, но — потом, как-нибудь потом. Пока у него есть силы и вера в лучшее, нужно потерпеть.       Просто потерпеть. Как и всегда.       Монитор рабочего компьютера раскрывает перед сонными глазами настоящую бездну. Эта бездна любопытно выглядывает и гаденько посмеивается сквозь скупой текст полицейских отчетов: убийства на бытовой почве, убийства на почве ревности, убийства по неосторожности, убийства с умыслом и особой жестокостью, без вести пропавшие, но, очевидно, безнадежные. Леон раскладывает смерть по категориям, вносит зверства в базу, сверяет серийные номера, под которыми прячутся неотомщенные мертвецы, и терпеливо исправляет ошибки, допущенные кем-то из коллег то ли от нерадивости, то ли от усталости (за последнее — никакой вины).       Чашка с кофе давно превратилась в пепельницу, в которую с периодичностью в полчаса летит окурок за окурком. Леон и сам не заметил, как обзавелся вредной привычкой, но, кажется, по-другому было попросту нельзя. Пачка "Мальборо" на столе — своеобразный таймер, дающий разрешение на отдых. Каждая сигарета — возможность отвлечься на минуту-другую. В момент, когда щелкает зажигалка, можно наконец-то отвести взгляд от жуткого архива (который даже не архив, а так, недельная сводка обыденности маленького городка; все, что не вошло в местные газеты, вошло в полицейские базы) и фотографий в нем.       Фотографии. Леон делает затяжку, задерживает дым в легких и возвращается к невеселому созерцанию человеческих ошибок. Вот, например, снимок в холодном электрическом свете со стола патологоанатома, — Джейн Доу с пробитой головой и слипшимися от крови волосами, больше напоминающими ржавую проволоку; вот снимок с места преступления, — кровь на асфальте в узком переулке и разорванная, наизнанку вывернутая женская сумочка; вот еще одна картинка — крупный осколок кирпича в герметичном прозрачном пакете с биркой от криминалистов; и еще десятки вещей, которые не хочется, но приходится видеть.       Все эти вещи, думает Леон, никому не нужны в том виде, в каком они существуют. Они важны для отчетов, для статистики, для следователей, и только так общество готово взглянуть на них, уже проанализированных и обезличенных, низведенных до судейского приговора. Все, что творится за закрытыми дверями и в темных переулках, не имеет никакого значения для большинства.       Почему тогда для Леона это должно быть важно?             Новенькая смешно морщит нос и всячески делает вид, что дело не в трупах, а в пыли, которая витает в косых солнечных лучах, просеянных через кроны деревьев за окном. Она перебирает фотографии с мест преступлений, быстро строчит что-то в своем зеленом ежедневнике и периодически отвешивает какие-нибудь комментарии (ранимую душу в ней выдает то, что чем отвратительнее фотография, тем более отвлеченной становится брошенная в никуда реплика).       Она, по сути, даже не новенькая. У нее, видите ли, стажировка, и сама она вообще юрист, полноправный обитатель чистых кабинетов и дорогих контрактов, но так как ее цель — уголовное право, то кафедра позволила ей пройти часть практики в полицейском участке.       Эшли Грэм — что-то между клубничной конфетой и легким шампанским. У нее немного приторные духи, слишком уж короткая юбчонка и открытый взгляд вкупе с озорной улыбкой. Ей точно не нужно быть здесь.       — Ее папаша — важная шишка, — шепчет Луис, когда Эшли отходит к автомату, чтобы добыть себе еще стаканчик кофе. — Я поискал вчера ее фамилию по базам, и единственный Грэм, у которого есть двадцатилетняя дочка с чистым досье, — сенатор-демократ.       Луис — лучшее из того, что случалось за последнее время с этим полицейским участком. Он не коп, отнюдь не коп, но каким-то ветром его занесло сюда. Возможно, это был тот же самый ветер, который хаотично таскает его от женщины к женщине.       Луис мало что делает, старательно избегает любых обязанностей, но зато много говорит. Леон никогда не думал, что будет радоваться чему-то подобному.       (он никогда не думал, что ему станет так сложно оставаться наедине с собой).       — Но... знаешь, происхождение — не порок. Особенно с такими ножками.       — Не знал, что ты республиканец, — Леон выкладывает на стол новую порцию архивных фотографий, пока Эшли воюет с автоматом, проглотившим мелочь и оставившим обещанный кофе себе.       — Нет, приятель, — беззаботно отвечает Льюис, — я приверженец свободной любви, а не какой-то партии, и тот факт, что ее отец — сенатор, здорово понижает шансы на короткий роман.       Леон замученно выдыхает. Это, если что, часть образа. На самом деле, Луис мог бы говорить о чем угодно, хоть о мире во всем мире, — реакция была бы такой же.       Эшли возвращается назад без кофе, но с улыбкой. Она у нее правда очень милая. И очень избирательная. Исчезает ровно в тот момент, когда взгляд Эшли сталкивается со взглядом Луиса. Кажется, он ее действительно раздражает ровно настолько, что излишне вежливой быть не получается, а грубой — воспитание не позволяет.       — Смотри, малышка, — неунывающий Луис тыкает указательным пальцем в одну из фотографий с висельником, — вот такая херня — не самоубийство. Это, скорее, инсценировка.       Эшли недоверчиво хмурится, берет со стола фотографию и пристально всматривается в нее. У нее на лице, розовом от румян и раздражения, — сомнение вселенского масштаба.       — Он прав, — добавляет Леон. — Там, на запястьях, есть пятна. И это не трупные пятна. Это синяки. Возьми материалы дела и посмотри, что еще не совпадает с картиной типичного самоубийства.       Недоверчивость мгновенно растворяется. Эшли тянет свое многозначительное "ага-а-а, поняла" и убегает в архив, чтобы запросить медицинское заключение по делу. Луис напряженно смотрит вслед, точно греческий философ — на пустой пергамент за момент до озарения, а потом треплет Леона за плечо.       — Сказал Луис — дерьмо, сказал сам Леон, черт его возьми, Кеннеди, — уже истина в последней инстанции, — тянет он. — Завидую? Завидую.       Если бы Луис знал, почему в заигрываниях миловидной Эшли нет никакого смысла, то его зависть, даже шутливая, сменилась бы на сочувствие.       Клэр звонит раз в пару месяцев, уже скорее просто по привычке, и выдает свежие новости из главного управления по штату. Она там еще никто, подай-принеси, но Леон уверен, что это не продлится долго. Луис как-то сказал, что Клэр жутко симпатичная, но он побаивается женщин с яйцами больше, чем у него самого.       Грубо и отчасти правдиво, с той лишь поправкой, что Луису, с его любовью к экспериментам и гибкой системой ценностей, и настоящие яйца у партнерши особенно не помешали бы.       (за свои грязные шуточки Леон обязан службе в доблестной полиции).       Характером и замашками Клэр все больше походит на брата. Ее голос теряет звонкость, а взгляд — обнаженную наивность, которая, в сущности, никогда не была настоящей. Не изменение, не взросление, а возвращение к себе. Клэр может себе это позволить: ее истинная природа буйно расцветает только там, где есть кровь, грязь и смерть.       Леон перекидывается с ней несколькими дежурными фразами, пока Эшли корпит за столом Луиса над очередным полицейским отчетом. Это не то, чего Эшли хотела. Она, видите ли, представляла, что ей дадут какое-то реальное дело, позволят поприсутствовать на первичных допросах настоящих преступников, разрешат взглянуть на всю подноготную, а в итоге Крис Редфилд решил, что бесплатный секретарь — приятный бонус, из которого нужно выжать максимум.       Эшли не протестовала открыто, но и особого счастья не выказала. Возможность задержаться подольше в компании Леона показалась ей небольшим бонусом в награду за монотонную и скучную работу.       Поэтому они здесь — в кабинете, которым Леон разжился на пару с Луисом и с еще одним копом. Этому копу до отставки — всего несколько месяцев, и он использует их на полную катушку — чуть ли не каждую неделю берет больничный, а когда все-таки появляется на месте — притворяется предметом интерьера.       Леон откладывает телефон и снова ныряет взглядом в монитор, пестрящий ужасами повседневной жизни. Все те же убийства. Все те же трупы. Сотни историй, которые не стоят того, чтобы их рассказывать.       Луис поступил мудро. Луис свалил за час до официального окончания рабочего дня, сославшись на визит к врачу. Леон иногда завидует тому, как некоторые люди умеют лавировать между откровенным пренебрежением своими обязанностями и их ленивым, не слишком усердным выполнением. Сам он так не может. Мог бы — в эти гребаные десять часов вечера уже был бы дома.       Эшли домой, кажется, тоже не торопится: терпеливо перекладывает какие-то бумаги, вносит данные в базы (это, кстати, должен был делать Луис) и лишь иногда издает какое-то подобие горестного вздоха.       — Ты в курсе, что бесплатно работаешь за Луиса? — спрашивает Леон, ненадолго оторвавшись от монитора и взглянув на Эшли, сидящую за соседним столом справа от него. Ничего удивительного в том, что он ловит ее взгляд, долгий и немного тоскливый.       Она ведь смотрела. Все это время она смотрела на него и даже не думала о том, что попадется. Ей не страшно. Как некоторые убийцы подсознательно желают быть пойманными и наконец-то остановленными, так и она желает быть понятой правильно, даже если это будет стоить конца ее статуса-кво.       Встрепенувшись, будто маленькая птичка, она как-то виновато улыбается и придвигает ближе к себе стопку папок.       — Разумеется. Но какие у меня варианты?       — И правда.       Эшли заправляет за ухо короткую прядь, и этот маленький аккуратный жест, такой универсальный для многих женщин, напоминает о чем-то, о чем сам Леон помнить не хочет.       Светлые волосы. Темные волосы. Все одно, когда взгляд застелен плотным туманом прошлого.       — Я почти закончила, — говорит Эшли. — Засиделась. Поздно уже. Скоро пойду домой.       Леон чувствует в ее голосе просьбу проводить, которую она так и не озвучит. По крайней мере, сегодня она не решится, а вот чуть позже, когда станет совсем тошно, — да. Да. Да. Да. И он скажет "Нет" вопреки разумному и правильному доводу о том, как опасно девушке идти поздно вечером одной.       Чем безнадежнее Эшли, тем короче ее юбка. Шерстяные чулки, которые вряд ли спасают от ноябрьского холода, едва-едва доходят до кромки этой юбки и обнажают полоску белой-белой кожи бедер.       Луис присвистывает, когда Эшли проходит мимо него, и зло тыкает Леона под ребра.       — Ты гей? — раздраженно шепчет он. — Прошу, скажи, что да, иначе я тебя никогда не прощу за такое бездарное разбазаривание потрясных возможностей. Если твое отношение к Клэр я как-то могу понять, то вот это свинство уже за гранью.       — Луис, — устало выдыхает Леон, — ей недавно исполнилось ебаных двадцать лет. Как думаешь, много ли у нас общего?       — Не знал, что нужно иметь что-то общее, чтобы трахаться.       — В этом и заключается твоя проблема.       — Нет, приятель, — тянет загробным голосом Луис и строит серьезную мину, как будто сейчас выдаст величайшую в мире мудрость. — В этом заключается решение моих проблем.       — О, минутку, я это запишу.       — Запиши, распечатай десяток копий и развесь повсюду так, чтобы постоянно видеть. Может, мозги на место встанут.       Обижаться на Луиса — все равно что обижаться на пса, который по зову природы подошел и пометил пожарный гидрант.       Оно того не стоит.       И сам Леон не стоит того, чтобы надежно и бесповоротно испоганить Эшли жизнь.                     В один из особенно холодных и темных вечеров Леон снова сосредоточенно стучит по клавиатуре, курит сигарету за сигаретой и совсем не смотрит на Эшли. Боковым зрением он все-таки улавливает ее движения, ее перемещения от шкафа с документами и обратно к столу Луиса, и белая-белая кожа, выхваченная настольной лампой из полутени, приобретает какой-то сказочный розово-золотой отблеск.       Она вся золотая в этом освещении. Ее волосы, сережки, кольца, тонкие браслеты, цепочка на шее. Луис бы умер от сердечного приступа.       (как хорошо, что у Леона сердца как будто нет).       Эшли кропотливо выполняет ту работу, которую вообще не должна выполнять, и не нужно быть телепатом, чтобы знать, что источник ее безграничного смирения с несправедливостью Криса — робкая надежда на благосклонность Леона. На то, что он никогда не сможет дать.       — Почти закончила, — сообщает она, и все вечера, когда она говорила то же самое, сливаются в один.       С разницей лишь в том, что потом Эшли как-то неловко переминается с ноги на ногу, бросает задумчивый взгляд в окно, словно решаясь на какой-то серьезный шаг, и на одном дыхании добавляет ту часть, которую еще ни разу не смела произнести вслух:       — Уже поздно, и... ты не мог бы меня подбросить домой?       Это — плохой поворот. Самый худший, наверное, и в то же время самый ожидаемый. Леон медленно качает головой, надеясь, что никак иначе этот жест интерпретировать не получится, и делает вид, что дело какого-то домушника на его экране — самая важная вещь в мире.       Эшли долго молчит. Ее обескураживает не сам отрицательный ответ, а то, как он дан, — безмолвно и абсолютно безразлично.       — У меня еще много работы, — добавляет Леон. — Много нужно сделать. Но Луис где-то на выезде, поэтому ты можешь позвонить ему. Если он где-то рядом, то он обязательно тебя подбросит. И даже если не рядом — все равно подъедет.       Эшли морщит нос. Так она похожа на ребенка, которому вместо желанных конфет пытаются скормить ненавистную овсянку.       — Я не хочу отвлекать его, — натужно протягивает она. — Крис сделает ему выговор, если узнает, что Луис заделался в таксисты вместо патрулирования.       Это должно кончиться. Это все должно кончиться сейчас и ни минутой позже. Леон откидывается на спинку стула и медленно разворачивается к Эшли, такой уязвимой в своем жутко невыгодном положении просящего.       — Давай начистоту, — твердо произносит Леон. — Ты не беспокоишься о выговоре Луису. Тебя в принципе меньше всего на свете волнует судьба Луиса. Ты хочешь моей компании, потому что у тебя в голове не я, а какой-то идеальный образ.       Эшли поджимает губы. Она, кажется, вот-вот расплачется.       Вот-вот.       Прямо сейчас.       — Леон, — чуть хриплым голосом произносит Эшли, — я понимаю, что ты деформирован своей работой, и это так в духе правильного копа — ограждать людей от потенциальной опасности, но... не мог бы ты перестать думать за меня? Откуда тебе знать, что в моей голове?       Никаких слез. Глаза сухие, широко распахнутые и злые. По-настоящему злые.       И это — первый раз, когда они наедине, и она зовет его по имени.       Решилась-таки.       — Ты мне нравишься, Леон. Очень.       Она закрепляет опыт гневом. У нее пальцы подрагивают так, словно она сейчас схватит что-нибудь со стола и запустит в Леона.       Никогда не сможет. Никогда себе не позволит.       Ада бы позволила. Она бы позволила себе кинуть что-нибудь. Разорвать на части. Вывернуть наизнанку.       И это — лишь малая толика той разницы, которая заставляет отвергать все, что не связано с Адой.       Просто Леон себя ненавидит. Не преступников в этом мире, не их деяния, а самого себя. Искренне, надежно и навечно.       Поэтому — ничего хорошего и ничего безопасного.       Поэтому — не Эшли.       Все, что Леон может сказать в ответ, вырывается наружу бесцветной будничной фразой:       — Мне жаль.       — Ты — моральный урод, — чеканит Луис, глядя на Леона в упор.       Затем он отпивает свой кофе, отворачивается к окну и зябко ежится.       — Так бы я сказал, если бы тебя не знал, — голос смягчается, и Луис вновь поворачивается к Леону. На его губах — тень лукавой улыбки, которую можно понять как угодно. — Уверен, ты был максимально тактичен, а еще у тебя наверняка были какие-то причины. В смысле, настоящие причины, а не как у меня, когда я обещаю перезвонить и не перезваниваю.       Леон молчит. Он не уверен, что Луису нужен ответ.       — Она все-таки позвонила мне, — продолжает Луис. — Я отвез ее домой и довел до самой двери. И, знаешь, ни слова о тебе. Поблагодарила за "доставку" и даже пригласила на чай, но это было действительно приглашение на чай, поэтому я уехал.       Луис врет.       Эшли не приглашала его ни на какой чай.       Все, что она предложила, — переспать.       Вцепилась в рукав куртки и спросила, не торопится ли он. Ей самой, очевидно, уже некуда было торопиться. Ни завтра, ни послезавтра она не собиралась появляться в участке.       Наверное, в ее голове это было что-то вроде финального крушения, но Луис, даже при всей гибкости своих взглядов, не захотел участвовать в чужой драме.              Она просто-напросто говорит "Привет" и заправляет за ухо короткую прядь.       Бывают такие моменты, когда даже свет падает как-то печально, а одна-единственная тень, пробежавшая по чужому лицу, разбивает сердце.       Она узнает его по голосу, а он ее — по странному стечению обстоятельств, потому что никак иначе, кроме как в щедро приправленной сюрром трагикомедии, они встретиться не могли.       Она снова заправляет прядь.       Все дело в том, что ее руки в крови, и волосы липнут к пальцам. Второй рукой она держит сигарету, пачкая фильтр кровью, и пепел падает на ее колени, почти такие же острые, как в воспоминаниях Леона.       Здесь слишком много людей. Гостиная большая и светлая, но ее предел — человек семь, и это явно меньше, чем целый полицейский патруль и команда медиков.       — Я так понимаю, я арестована, правда?       Ада Вонг.       Судя по заключению медиков, она стала убийцей примерно полчаса назад.       — Можете надеть наручники, я сопротивляться не буду, но сначала дайте докурить, хорошо? — говорит она Луису, повернувшись туда, откуда в последний раз доносился его голос, известивший о том, что остаток ночи Аде точно придется провести в участке. — И еще — я слепая. Абсолютно. Поэтому без адвоката ничего подписывать не буду.       — Разумеется. Вас никто не тронет, пока я не зачитаю вам ваши права.       Это все похоже на сон. На один бесконечный дурной сон, начавшийся несколько лет назад, и наконец-то приблизившийся к своему завершению. Леон смотрит на Аду и не верит своим глазам. Они врут. Они точно врут.       Она сидит в кресле, испачканному бурыми разводами, и спокойно продолжает курить.       Почти не изменилась.       За исключением того, что Луис, пройдя через необходимые формальности, все-таки защелкивает наручники на ее запястьях.                     — Старая знакомая? — спрашивает Луис, затушив окурок в переполненной пепельнице.       — Вроде того.       — Тогда тебе нельзя присутствовать при допросе. Конфликт интересов. Если суд состоится, то прокурор обязательно вцепится в это, мол, процедура была нарушена, а значит, при оправдательном приговоре у него будет причина подать на пересмотр дела.       — Знаю.       Леон чувствует себя так, словно прилип к окну. Прижавшись лбом к стеклу, он всего-навсего пытается как-то облегчить жар, поднявшийся пару часов назад.       Клэр бы сказала, что ему стоит взять отгул.       Крис бы сказал, что копов в участке и так не хватает, поэтому нечего доводить себя до полубезумия.       Реальность такова, что ни один из этих советов не работает. Леон не может уйти, потому что Ада находится этажом ниже, в допросной комнате, и по той же причине он не может перестать думать о том, что мыслями и благими намерениями никак не решается.       — Я слышал, о чем говорил детектив, — осторожно произносит Луис где-то на периферии. — Самооборона. Это все было самообороной, поэтому расследовать особенно нечего. Ей нужно лишь доказать, что другого выхода у нее не было. Хороший адвокат легко справится.       — Человек, которого она убила... кем он был?       — Вроде как ее бойфрендом, — в темном расплывчатом отражении Луис жмет плечами. — Типичный эпизод домашнего насилия закончился не в пользу агрессора. Если все так, то Вонг уже к утру отпустят под залог. Стандартная история.       И правда.       Леон видел сотни таких случаев, но конкретно от этого ему хочется умереть. Пусть и не прямо, пусть окольными путями, — он виновен.       Он не хочет деталей, но он должен спросить.       — Ты знаешь что-то еще, Луис?       Луис медлит и тянется за очередной сигаретой. Отблеск огонька зажигалки вспыхивает в темноте стекла.       — Погибший вроде как бывший коп, а еще он любил выпить. По крайней мере, именно за это его выперли с работы. Последнее объясняет тот факт, как Вонг сумела вскрыть ему горло кухонным ножом. Уверен, в горло она не целилась...       — Луис, — раздражение вспыхивает где-то в глубине воспаленного сознания и тут же гаснет, — она точно не целилась в горло. Она, блять, с рождения ничего не видит.       — Звучит плохо, но в ее деле это большой плюс. Удивительно, правда, как некоторые дерьмовые вещи вдруг становятся полезными?              Есть одна вещь, которая никогда не станет полезной.       Леон. Гребаный Леон Кеннеди никогда не станет полезным.       Аду действительно отпускают. Под чутким надзором адвоката она подписывает соглашение со следствием и в этот же момент перестает быть причиной раздражения детектива. Ситуация выигрышная с двух сторон: Ада отправляется домой, а детектив — на завтрак, который и так уже пришлось отложить на полтора часа.       Леон знает об этом, потому что Луис, которому поручено сопроводить Аду домой, не горит желанием делать что-либо.       — Я ответственен за надзор, — тяжело выдыхает он. — Раз в неделю я должен проверять, не смылась ли она куда-нибудь до суда. Полагаю, шансы малы, до границы с Мексикой без зрения не доедешь, поэтому никто не пострадает, если я разделю эти чудесные обязанности с тобой.       Это нарушение, но Луису все равно, а Леон впервые в жизни не может поступить так, как ему предписано.       — Нет, конечно, я запишу во всех бумажках, что я все исполняю, но... боже, ты бы знал, как мне лень.       — Спасибо, Луис, — коротко отвечает Леон, подобрав со стола ключи от патрульной машины.       — А? Ты о чем вообще? О той двадцатке, которую я тебе занял на прошлой неделе? Рад, что ты решил ее вернуть.       Леон вытаскивает две смятых десятки из кармана и быстро кладет Луису на стол. Тот шутил, очевидно, шутил, но какая теперь разница?       Леон выходит в коридор, промозглый и сырой из-за оставленного кем-то открытым окна, и запоздалая мысль мелькает в тяжелой от недосыпа голове: если бы кто-то приехал за Адой, то никому из копов не пришлось бы сопровождать ее до дома. Выходит у нее нет близких друзей. Но что же с семьей? Где ее отец? Где ее мать?              Все, что он может ей сказать, висит в воздухе тяжелой ноябрьской сыростью. Та же безнадежность. То же предвестие холода и зимнего умирания.       Леон, держа пассажирскую дверь машины открытой, говорит:       — Прости.       Его ладонь лежит на плече Ады лишь ради того, чтобы помочь сесть в теплый салон. Ничего личного.       (именно так это выглядит со стороны).       — За что?       У Ады глухой голос. Глухой и бесцветный.       — За то, что я ничем не мог тебе помочь.       — О, Кеннеди, — она раздраженно дергает плечом, сбрасывая ладонь Леона. — Прекрати. Даже не смей заводить речь о том, что если бы ты был рядом, то я бы никогда не связалась с этим мудаком. Это в твоей голове все так. В твоей голове ты можешь спасти кого угодно. В твоей голове мы вместе.       Короткая пауза, которая нужна Аде, чтобы перевести дыхание, затягивается петлей на шее Леона.       — Он нравился мне, — бросает Ада. — Правда. Хороший парень. Был. Ровно до тех пор, пока не сбросил маску. И почему, скажи мне, с тобой не могло случиться то же самое? Почему именно ты из всех людей на земле оказался бы именно таким, каким хочешь казаться?       — Я никогда...       — ...никогда не поднял бы на меня руку? Никогда не причинил бы мне вреда? Он говорил то же самое.       Она поджимает губы, борясь с желанием сказать что-то еще. Что-то ядовитое насквозь, злое до предела, острое как хорошо заточенный нож.       Леон не выдерживает первым. Он произносит:       — Не надо.       — Действительно. Не надо. Иначе я могу окончательно тронуться и сделать что-нибудь воистину безумное. Например, поверить тебе.       Ада скрывается в темноте салона. И уже внутри, когда Леон садится и заводит двигатель, она добавляет:       — Мне не нужен друг, Леон. И мне не нужен спасатель. И, кажется, больше всего мне не нужен именно ты. Слишком много воды утекло.       Как понять, что все по-настоящему плохо? Затертое клише вроде той самой "утекшей воды" начинает звучать исчерпывающе.