Часть 4

Утро Пети Поросёнкина началось в четвертом часу, когда, как говорила его мать раньше, нормальные люди уже отобедали и готовятся ко сну. В телефоне пару сообщений от друзей и одно от Вари: «спишь еще». То ли вопрос, то ли утверждение. За такое отсутствие навязчивости Пете и нравилась Варя. С ней было легко и спокойно, и, кто бы не посчитал это банальным, это было все, что ему нужно от людей, которыми он себя окружал. Он никогда не метил в принцы, но твердо знал, что с ним ей будет хорошо. Он не был навязчив, не спешил стянуть с нее юбку, был в меру заботлив и уважал ее за скромность и кроткий характер. А чего еще нужно кроме уважения и заботы? Любовь, наверное, но до этого им было еще далеко. Сейчас они, словно малые дети, только неловко лепетали и учились друг другу, и в этом было столько красоты, столько очарования, что умереть можно. А Петя смерти не боялся. По крайней мере, так он заявлял Варе, когда одной рукой придерживал банку «Жигули», а другой хватался за пол на крыше, пытаясь балансировать и не свалиться с нее. И Варя, вместо того, чтобы причитать или визжать, как это обычно делали Петины девчонки, лишь смотрела на него стеклянными пьяными глазами, фиксируя каждое его движение, словно силой мысли заставляя оставаться на месте и не падать. Вот такая была Петина Варя. Вот такой был Петя. Они спокойно могли бы жить друг без друга, не было ни зависимости, ни привязанности, ни особенной близости. Но они были преданы друг другу и ценили эту преданность, как могут ценить преданность те, кому еще нет и двадцати пяти.  От этих размышлений Петю отвлек неожиданный звонок в дверь.  Сквозь заляпанный глазок Петя разглядел тётю Таню в синем халате. Примечательным было то, что он никогда не видел ее без халата (упаси Боже, конечно же, не в неглиже, а в чём-то другом, помимо халата). Да и к тому же,  никогда он не видел ее вне дома, словно та, живущая со своим сыном Лёшенькой, была призраком этого места и не могла существовать вне их панельного здания. Болезненного вида женщина с нервно поджатыми тонкими губами и выбившимися из пучка седыми и русыми прядями волос стояла и настойчиво звонила в дверь. «Вот и счастье привалило», — ухмыльнулся про себя Петя, а вслух крикнул хриплое:  — Слышу!  Тётя Таня или «Тэтэшка», как называла ее ласково Варя, часто наведывалась к Пете «в гости», чтобы сообщить ему одну и ту же новость, которую тот каждый раз показушно удивленно выслушивал, словно то, что он слышит по-настоящему его поражало не меньше самой Тэтэ.  — Петь, ну опять этот запах твой, — уставшим тихим голосом бормочет женщина.  — Тёть Тань, ну готовлю, ей богу.  — Петь, ну ты меня за эту, за дуру-то не держи. Я ж знаю как кухней пахнет, не первый год на свете живу. Воняет опять, я ж полицию вызову. Ты пойми меня правильно…  — Тэ… Тёть Тань, ну зачем полицию?  — … ты пойми, я ж тебе лучшего желаю, но невозможно уже, весь подъезд этим дышит… я, Лёшка… Лёшка вообще уже какой день кашляет, а я выхожу же, чувствую, воняет у тебя, а Лёшка-то ходит, нюхает… вот и кашляет… убирай это все, а то я точно… полицию… — Тётя Таня запинается, теребит воротник у халата. Добрая женщина. Сложно ей говорить это все, знает она, что никакую полицию никогда вызвать не сможет, рука у нее не поднимется стучать на Петьку, ведь он мальчишка же совсем, да еще и один, нелегко ему… Но за сына волнуется тётка, а он ей дороже всего. Вот и ходит, ругается, вразумить всё пытается, а бестолку. Не была она глупой, знала, кого из себя представляют приютские дети и чем обычно заканчивают. И относилась к ним всегда с жалостью, но и легкой неприязнью. А однажды увидела Петьку в Константино-Еленинском храме, увидела свечку в его руке, как шепчет он тихо, как молится украдкой, словно воришка… и, кажется, тогда всё для неё и решилось в её к нему отношении. Стал он ей вроде сына названного, конечно, не Лёшей, но тоже немного родным.  Но Петя, конечно, не догадывался о том, что замечен был в храме, о Тэтэшкином отношении к сироткам, о ее доброте. Для него она была назойливой бесхребетной мухой, по-своему милой со своей заботой о сыне, но этим и пугающей, ведь Лёшеньке давно уже стукнул тридцатник, он полысел и раздобрел на мамкиных харчах, работал в аптеке напротив дома и, благодаря тёть Таниной заботе, к своим годам так и не узнал как пользоваться стиральной машинкой.  Петя терпеть не мог Лёшеньку, за глаза называя его инцелом, а в лицо, после очередной неудачной попытки купить рецептурную фарму без рецепта, спрашивал не пришло ли тому еще письмо из Хогвартса. На самом деле, Лёша был человеком хорошим, но, как и в случае его матери, Петя просто не мог поверить в то, что человек, не продающий ему Баклосан* (тут будет сноска однажды), может считаться вообще Человеком.  Еще с детского дома у Пети появилась, как он считал, забавная привычка делить людей на «свежаков» и «вторяков», а в иной раз, особо отличившиеся заслуживали называться «третьяками».* (тут будет сноска однажды). Мир Петьки был узок, а потому «свежаками» он называл только Варюшу с её семьёй, пару друзей из детского дома, да покойную бабушку Полю, которой в своё время оказался не нужен, но которую он глубоко уважал за то, что та не положила себя на жертвенный алтарь ради Петьки, открестилась от дочкиной «ошибки» и осталась доживать свой век в одиночестве, ни о чем, вероятно, не жалея. Сурово, не по-христиански, зато справедливо. В Петькином мире всё по отношению к нему было по-справедливости, он верил в это всей душой. А сейчас пришло время для его любимой шутки.  — Утюг! — схватился за голову Петя и, изобразив самый глубочайший ужас, на который только был он способен, кивнул тёте Тане и закрыл дверь.  «И был таков».