Часть 2. Фальсификация

«Любовь не может превратиться в ненависть, только в равнодушие».

      Медленно прикрыв уставшие, уже совсем сонные глаза, Суна глубоко и шумно выдохнула. Провела смазанную линию по тоненькой строчке, а затем упрямо перечитала. Ещё, и ещё один раз.       Утопающую в вязкой тишине спальню оглушил резкий хлопок. В унисон крепким девичьим ругательствам, заметно потрёпанная книжонка полетела на взбитую, холодную подушку по-соседству. Суна скрестила руки на груди.       Ретт Батлер, быть может, и впрямь смыслил что-то в этом глупом, излишне возвышенном чувстве. Однако Суна, день ото дня безуспешно марая бумагу, искала поддержки лишь в его ненависти.       Сердце всё ещё беспорядочно колотилось. В комнате хозяйничала всё та же звенящая тишина, одеяло было таким же колючим, разрисованный графин — пустым. Одинокая лампа на её прикроватной тумбе и та давным-давно перегорела. Пусть он и обещал всё исправить, часики на стене, мерно отбивающие минуту за минутой, час за часом, — они и вовсе не собирались никого ждать.       Однако, одну истину Суна Шанлы уяснила чётко и прочно — если уж жизнь дает тебе что-то, так нужно непременно это брать. Нужно хватать, прятать и быть благодарным даже за то, что тебе снова дали так мало.       Там, где умирала ненависть, бывало рождалась любовь. Суна Шанлы свято верила в эту пушистую, добрую сказку. Она смущённо прятала глазки от комплиментов, смеялась над несмешными шутками. А потом ползала у мужчин в ногах, на стёртых в кровь коленях вымаливала прощения за их же ошибки.       Однако Суна Сонмез на подобные мелочи уже давно не разменивалась. Для молодой госпожи ненависть была бессмертна. Приказы — чёткими и громкими, похвала — тихой и редкой, а любовь — навечно испещрённой.       Наверное, именно поэтому, когда часы на стене пробили очередную полночь, её усыпанная златом карета так и не обратилась тыквой. Морская нимфа обрела и голос, и замок, и власть.       Суна Сонмез не молила о благословении. Ведь теперь феей-крёстной была она сама.

***

Шесть месяцев спустя.

      Ей больше не нужно было вставать на рассвете. Теперь, лениво потягиваясь на своей мягкой постели, она ловила игривые лучики февральского солнца ресницами, безмятежно комкала пятками и без того развороченное одеяло, сладко и протяжно зевала.       Ей не нужно было следить за тем, чтобы кофе оставался горячим. Её муж сам заботился об этом, таская ей огромные подносы прямо в кровать по выходным.       Ей больше не нужно было искать уединения в безлюдных парках под домом или на покосившихся лавках у Босфора. В её распоряжении теперь был целый особняк. Гараж сверкающих машин, пришвартованная прямо на заднем дворе яхта и целый штат прислуги, готовый по щелчку исполнить любую пришедшую ей на ум прихоть.       — Ты собираешься вставать?       — А ты собираешься одеться?       В спальне послышался тихий, хрипловатый смех. Кайя пошире открыл дверь в ванную, впуская в комнату банный пар, переплетённый с терпким ароматом мужского шампуня и, буднично потягиваясь, поплёлся к комоду. То и дело с ухмылкой поглядывая на звездой распластавшуюся по постели жену, он нарочито медлил.       — Передо мной можешь не красоваться, — небрежно бросила Суна, наконец нехотя поднимаясь с тёплой постели. Полы в комнате, как и всегда, были бодряще ледяными. А скрипящая форточка — снова зачем-то настежь им распахнутой. — Я иду в душ. Не жди, на завтрак иди один.       Она едва ли сдержалась, чтобы не закатить глаза, когда всё ещё мокрая, тёплая ладонь вдруг перехватила её и мягко потянула к себе за предплечье. Кайя смотрел на неё с уже привычной смесью предостережения, обожания и хронической усталости. От него по-утреннему вкусно пахло. С его волос всё ещё россыпью стекали мелкие хрусталики воды.       — Суна, если дедушка спустится…       Вдруг, женские ладошки с непривычной нежностью обхватили горячую шею, и принялись бережно, дюже тщательно растирать остатки воды по широким плечам. Кайя прикрыл глаза, а Суна едва заметно подалась ближе, шумно выдохнула ему в грудь, игнорируя юркие мужские пальцы, тут же настойчиво дёрнувшие на себя ткань её тонкого халата, и излишне понимающе закивала головой.       — Если дедушка спустится, то ты скажешь ему, что твоя жена мало спала этой ночью и плохо себя чувствует, — еле слышно проурчала она, со скрипом натягивая на губы тоненькую, лукавую улыбку. — Поверь, Ифакат на радостях нас тут же прикроет. Верно ведь я говорю, жизнь моя?       Не дожидаясь ответа, Суна мазнула губами по мужниной щеке и спешно скрылась в ванной. Стараясь не рассмеяться в голос, она протёрла запотевшее стекло его влажным полотенцем, тихо выругалась себе под нос и широко улыбнулась мутному отражению в зеркале.       Под тонкими струями горячей воды думать об извечно расстроенном лице своего нареченного ей как-то совсем уж расхотелось. Принявшись захлопывать баночки и тюбики, которые Кайя неизменно оставлял после себя открытыми, Суна уже и не ругалась, и не расстраивалась. Даже не думая куда-то спешить, она лишь закатывала глаза и сдавленно хихикала, втирая в кожу всё больше и больше душистых кремов и импортных масел.       Быть женой она привыкла быстро. Гораздо быстрее, чем в первый раз.

***

      Не сдержавшись, Кайя тихонько рассмеялся и потянулся губами к крошечной ладошке, так и норовящей сорвать сияющую «морскую фею» с его шеи. Мужчина лишь легонько качнул мобиль над электрокачелью, а проказливый детский смех тут же отозвался эхом в залитой утренними лучами столовой.       — У твоей жены совсем сбился режим, Кайя, — с заметным ехидством протянула Ифакат, мерно постукивая острыми ноготками по чашке своего давно остывшего кофе. — Тебе стоило бы поговорить с ней. В этом доме подобное поведение считается дурным тоном, сам ведь знаешь.       — Оставь их, — со скучающим видом отмахнулась госпожа Нюкхет. — Будь это так важно, ваш Ферит тоже давно был бы за столом.       Рыжая лиса лишь сдавленно хмыкнула и кокетливо пожала плечами, а сидящая рядом Пелин — Пелин Корхан, ныне самая младшая из премиального набора невесток ювелирной династии — заметно изменилась в лице.       Что уж там Ферит-бей, если даже Халис-ага, в последние месяцы заметно сдававший свои хлипкие ага-позиции, уже в который раз пренебрегал их компанией. Что касается остальных, так воочию дядю Орхана Кайя видел уж точно не меньше недели назад, а милое лицо его бывшей жены-блондинки парень успел так и вовсе запамятовать.       Неудивительно, что в лодке остались трое, не считая младенца. Всё же дом, в котором за полгода сыграли столько же свадеб, сколько и отплакали разводов, непременно теряет в дисциплине.       Маленький Тешко снова закряхтел, но никто этого даже не заметил. Кайя всё же снял с шеи любимую цепочку и без раздумий вручил её племяннику.       Первенец Ферита Корхана родился раньше срока — с щедрым недобором в весе, болезненным и откровенно хиленьким. Как в старом анекдоте, он явил себя миру прямо в ночь перед днём памяти Ататюрку. Правда, имя ему выбирал отец, так что шутки так и не вышло.       Одна только Суна постоянно подтрунивала над тем, как непозволительно сильно Тешко напоминает ей мужа, особенно когда тот начинает орать, истерить и кукситься. Но самого Кайю это, честно признаться, не сильно забавило.       — Нюкхет-ханым, к слову… — промямлила вдруг Пелин совсем робко, пристыжено сворачивая в дрожащих руках сатиновую салфеточку. — А вы случайно не знаете, где Ферит?       Точно ждавший своей очереди, по этажу тотчас пронёсся нарочито громкий, заливистый женский смех. Прямо за спиной уже затаившего дыхание Кайи резко захлопнулась дверь, засеменили толстые каблучки, весело захлопали ладошки.       А всего через пару секунд они, эти самые ладони, крепко и отнюдь не ласково обвили его плечи. На щеке наверняка остался след от яркой помады, и по одному только аромату выбранного ею парфюма Кайя уже понял, что сегодня ждать от жены чего-то хорошего уже не придётся.       — И вот не надоело же тебе спрашивать, милая! — всё продолжала хохотать аж до неприличия бодренькая Суна, задорно плюхаясь на своё законное место. — Водит хороводы вокруг Мимар Синана, конечно же. Ты что же, так и не запомнила?       Задиристо ухмыляющаяся, сияющая прямо-таки начищенным блюдцем Суна тут же и сама потянулась к качели, несколько раз ущипнула Тешко за округлившиеся щёчки. Её тонкий, плутовской смешок прозвучал в унисон младенческому, нежному и явно очень довольному долгожданной встречей с любимой подружкой.       — Сегодня же пятница, верно я говорю, мой хороший? — заворковала девушка, принявшись играться с раззадорившимся мальчиком и его новенькой цепочкой. — Твоя мама у господина Ферита по чётным дням, а вот моя сестрёнка по нечётным. Их же больше, правда?       — Суна! — сурово резанули в один голос и Кайя, и его драгоценная матушка, однако эта дурная Суна лишь поджала губы, сдерживая очередной приступ беспричинного смеха, и сделала скромный глоточек своего остывшего зелёного чая.       — Кайя, вы не утруждайтесь, — театрально хлюпнула носом Пелин, угрюмо улыбнувшись. — Я уже привыкла, что у неё рот не закрывается. И не расстраиваюсь больше.       Даже молчаливое согласие всех присутствующих Суну ни капельки не задело. Не поведя и бровью, она с жадностью принялась за свой любимый, приготовленный по всем заветам и наставлениям молодой госпожи завтрак, как вдруг её вновь, чего-то ради, осенило:       — Кстати говоря, если сегодня пятница, то получается ваша с кузиной цыганка снова сюда припрётся? — обратилась она к Пелин, продолжая спешно орудовать серебряным ножичком. — Ты спроси, вдруг она что смыслит в любовных приворотах? Говорят, помогает даже женщинам и поуродливее вас…       Пелин сначала побагровела, потом позеленела, а затем и вовсе с громким, изнурённым вздохом отложила свои столовые приборы. И Суна могла бы поклясться на чём-угодно — будь Ферит сейчас здесь, Пелин непременно окропила бы парой солёных капель свой пресный омлет, до кучи сдобрив всё это первоклассным скулежом.       — Тебе, Суна, тоже не мешало бы поболтать с госпожой Фикрие, — предложила вдруг Ифакат всё тем же бархатным тоном. — Клянусь, мы скорее дождёмся от Латифа новостей о пополнении, чем от вас с Каей. Ты как, хорошо спала сегодня?       Не утруждая себя членораздельным ответом, довольная Суна надкусила свой затвердевший тост и крайне резво закивала головой.       — В самом деле, что за разговоры с самого утра? — раздражённо буркнул Кайя, то и дело с опаской поглядывая на сидящую по-соседству жену. Но та, наконец расправившись с кисловатым салатом, с ярым энтузиазмом принялась за заботливо нарезанное для неё жёлтое яблочко.       — Разве это не старые темы, Кайя? — переспросила Ифакат, задумчиво нахмурившись. — Полгода назад, впервые садясь за этот стол мужем и женой, вы с Суной пообещали господину Халису, что вскоре подарите ему правнука.       — Мы сказали, что не станем тянуть. Однако, у нас с дедушкой разные представления о времени, — с вороватой усмешкой поправил её Кайя, слишком уж заметно тушуясь. — Ничего не изменилось, Ифакат-ханым. Мы с Суной хотим детей. Однако их нельзя просто купить в магазине и посадить в аквариум, так ведь?..       — Но, раз вы так просите, мы озадачимся этим сегодня же! — воскликнула наконец Суна, и, не обращая внимания на число вытаращенных на неё глаз, накрыла своей ладонью тёплые пальцы Кайи. — Вернусь сегодня пораньше и лично попрошу Фикрие-ханым щедро пройтись по нашей спальне уксусом. Вдруг, и правда сработает?       И хорошо, что ни Нюкхет, ни Ифакат не заметили, как жутко вдруг стали друг на друга похожи, когда одновременно цокнули языком и закатили глаза.       Когда очередная бездарная игра в семейный завтрак наконец кончилась, а столовая опустела, Кайя с тяжёлым вздохом наклонился к Суне, крайне увлечённо тыкающей что-то в своем новеньком телефоне и привычно не обращающей на него ни малейшего внимания.       — Тебе стоит перестать цеплять людей, которые даже лишним словом тебя не трогают, Суна, — тихим тоном заметил мужчина, легонько дёргая её за рукав. — Мы ведь уже говорили об этом, разве нет?       — А тебе не стоит отмалчиваться, когда эти «люди» при всех цепляют твою жену, — куда громче парировала девушка, тут же спешно поднимаясь со стула. — Но, раз уж ты считаешь, что я так обидела бедняжку, так ты сходи, утешь. Она же, в конце концов, твоя подруга, разве нет?       Быть мужем Кайя научился почти так же быстро, как внуком. Он уже привык — не каждое слово стоило того, чтобы на него реагировать. Мужчина молча наблюдал за тем, как Суна складывает в сумку телефон и как достаёт из неё его любимую мятную жвачку. Наспех закинув пластинку себе в рот, она, лишний раз даже не задумавшись, тут же развернула вторую и скормила её мужу.       — Напоминаю, я договорилась встретиться с Сейран, вернусь к ужину, — сдала повестку госпожа, напоследок одарив юнца своим фирменным горьковатым оскалом. — Держу тебя в курсе, любимый, как ты и просил. Попрошу водителя меня отвезти. До вечера.       Не успела Суна выпорхнуть из гостиной, а Кайя опомниться, как госпожа Ифакат, точно она никуда и не уходила, тут же вновь материализовалась в столовой, цокая язычком и тихонько причитая.       — Я ведь предупреждала тебя насчет этой девушки, Кайя, — хмыкнула она, с немым восхищением поглядывая на исчезающую в самшитовых кустах стройную фигуру. — К слову о водителях, брат Абидин только что вернулся. Думаю, он будет несказанно счастлив помочь твоей маленькой госпоже с её просьбой. Как считаешь?

***

      — Аллах, да как же ты мне надоел! Сегодня так холодно, а тебе вдруг приспичило пройтись? — всё ворчала и ворчала неугомонная Суна, поплотнее затягивая длинный поясок своего кремового пальто. — Взялся подвозить, так мог бы хоть прямо у кафе высадить. К чему эти садистские прогулки, Кайя?       — К тому, что в последние дни разговаривать со мной ты напрочь отказываешься, — с очевидным триумфом в голосе подметил мужчина. — И не так уж тут и холодно, красота моя.       Облачко тёплого воздуха угрожающе сорвалось с её побледневших губ, и Суна обратила взгляд к волнующемуся под их ногами Босфору. Как бы Кайя не распинался, они, то и дело щурясь от яркого солнечного света, молча шли по набережной уже с десяток долгих минут.       День выдался на удивление ясным, пусть и морозным. Суна с нескрываемым облегчением выдохнула, стоило ей заприметить в сотне метров от них то самое, всё ещё украшенное карликовыми ёлочками и цветастыми оленями кафе, где они с Сейран и договорились встретиться.       — Я не хочу разговаривать с этой Фикрие-ханым, Кайя, — вдруг выпалила Суна первое, что пришло на ум, удивляя этим даже саму себя. Она неуверенно прокашлялась, подметив, что и муж теперь смотрит на неё, точно на умалишённую. — И вообще… зря ты сказал всё это за завтраком. Ради всего святого, какие ещё дети? Разве мы не…       — Я сказал это для того, чтобы от тебя отстали с расспросами, — ровно ответил мужчина, но, на секунду замешкавшись, всё же остановился. — А насчёт этой Фикрие…       — А-а… а ещё, мог бы и сказать своей подружке-паучихе, чтобы вела себя со мной повежливее!       — Аллах-Аллах! Суна, клянусь, это уже просто смешно…       — Будет ещё смешнее, когда вечером к нам в дом нагрянет её кузина, и снова начнёт заигрывать со мной в примерную британскую путану, — отчеканила девушка, а затем прокашлялась и звонко, с упоением растягивая каждое слово, замурчала: — Суна, а почему же Кайя ещё не до-о-ома? Ох, наверное даже в этом ску-учном о-о-офисе ему веселее, чем с тобой, да-а?..       Кайя тут же бесстыдно расхохотался.              — Поверить не могу. Неужели она и правда тебе такое сказала?       — Ох и не этот вопрос ты должен был мне задать, Кайя, — прохрипела Суна, ловко подхватывая мужа под руку и заметно набирая шагу. — Пойдём уже, мне очень холодно и я просто жу-утко от тебя устала…       Но Кайя, всё ещё еле слышно посмеиваясь, не позволил ей пройти и пары шагов, когда вдруг сам притянул её к себе за локоть и уверенно прижался своими горячими, обветренными губами к её, мягким и холодным. Всего на несколько секунд, но Суна застыла на месте. Однако, явственно ощутив тепло его дыхания на своих порозовевших щеках, тут же с характерным призвуком отпрянула от довольного мужа, уперев свои ладони ему в грудь.       — Ты что делаешь?.. — зашипела она, ошалело таращась на него во все глаза.       — Целую свою жену. Что, снова нельзя, госпожа?..       — Дома, сколько тебе влезет. Но не здесь же, Кайя! — протараторила всё ещё красная, разумеется только из-за жуткого мороза, Суна, и снова деловито зашагала вперёд. — Пойдём уже. Хватит с меня твоих глупостей.       Но Кайя лишь закатил глаза и вновь упрямо потянул девушку на себя. Но на этот раз Суна, пусть и поддавшись, тут же прижала свой палец к его губам.       — Именно об этом я и хотел с тобой поговорить, русалочка, — грузно произнёс мужчина, медленно опуская вниз её руку, и пытливо глянул на зардевшуюся жену исподлобья.       А вот Суна, уже с полгода не терпевшая ни приказного тона, ни даже малейшего пренебрежения к своим желаниям, тут же шумно цокнула языком, сложила руки на груди и закатила глаза. Видел Аллах, и даже любой случайный прохожий видел, — она заранее возненавидела всё то, что этот человек собирался ей сейчас сказать.       Особенно сейчас, когда спасение уже так близко, а её сестра наверняка закипает в нетерпении, поедая очередной сомнительного вида и происхождения симит.       — Я знаю, что у тебя на всё один ответ, но имей же хоть каплю уважения, — вновь строго заметил Кайя, кивнув на её кислую мину, но, как оно обычно и бывало, сам собрался, сам поджал губы и сам же тяжело продолжил: — Послушай. Я привык, что ты грубишь мне, Суна. Уже даже начинаю утешать себя тем, что это, быть может, язык любви у тебя такой. Но тебя скоро уже даже и кошки под домом шугаться начнут! Например, то, что ты вчера сказала Айшен, это…       — Эта криворукая разлила чай нам на стол, прямо на все твои бумаги. Я не сказала и половины из того, что хотела. Что ещё?       — Пел…       — Даже не начинай. Я язык тебе отрежу, бессты…       — Хорошо. Моя мама?       — Аллах, да как же надоело! — воскликнула Суна куда громче, чем ей того позволяла крайне оживлённая даже в столь ранний час набережная. — Твоя мать любезничает со мной исключительно в твоём присутствии, Кайя. А ты постоянно обвиняешь меня в ссорах, которые всегда затевает она и… не знаю, кто там ещё сидит у неё в голове?       — Вот и я уже не понимаю, может и у тебя в голове есть кто-то ещё, Суна? — на её же манер парировал Кайя, в очередной раз незаметно сжимая кулаки в широких карманах своей огромной кожаной куртки, тщетно пытаясь сохранять столь необходимое хоть одному из них спокойствие. — Твоя озлобленность, вся эта нестабильность. То, что можно было ещё вчера, сегодня уже под запретом. Ты с первого дня для меня сплошная загадка, но в последние полгода я просто…       С губ Суны тут же сорвался непрошеный смешок. Она округлила глаза, пристально разглядывая заметно покрасневшего, смутившегося мужчину, и всё же не сдержала кривоватой ухмылки.       Вот только этого ей сейчас не хватало.       — Знаешь, как говорят, Кайя? Дорогу осилит идущий. Ты ищи ключик, и он обязательно найдётся, — с неприкрытым отвращением в голосе процедила Суна, и вновь упрямо зашагала вперёд, не забыв ощутимо задеть его плечом. — На самом видном месте ищи, понял?       Конечно, уйти далеко ей бы ни за что не удалось. Разноцветные оленята снова остались где-то за спиной, а перед глазами в очередной раз предстала уставшая, если не сказать изможденная мужнина гримаса.       — Суна, я просто скучаю по тебе. По тебе, по нам, — робко и сбивчиво заговорил вновь Кайя, то и дело запинаясь и тупя взгляд. — По тем нам, которых будто… не знаю, другой человек писал что-ли, понимаешь? По тем, какими мы были раньше. Уже даже не знаю, помнишь ли ты те дни вообще?       Она вздрогнула, когда его шершавые ладони обхватили её оледеневшие, сухие руки, и, то ли в попытке согреть, то ли в попытке наконец достучаться, несколько раз прокрутили уже приросшее к безымянному пальцу золотое колечко.       — Да что тебе опять не так, Кайя? — наконец выдавила из себя Суна, и тут же с чувством отдёрнула руку. Она бы и хотела быть голосом громче, мыслями — увереннее, но тело от чего-то её подводило. Проходящие мимо люди, и те уже начинали на них поглядывать. А публичных сцен Суна, после последнего полугода, наполненного желтушными заголовками и выдуманными сенсациями, себе позволить не могла, это уж точно. — Чувствуешь себя обделённым? Тебе внимания моего мало, или что?       — Мало, — тут же ответил Кайя, ни капли не изменившись в лице. — Тебя мне мало. Мне не хватает человека, с которым я мог часами напролёт говорить о чём-угодно. Не хватает женщины, которая смеялась над моим акцентом, и застёгивала мне рубашки под горло. Теперь вместо неё снежная королева, госпожа. Так они тебя теперь называют? — он вдруг и сам усмехнулся, но совсем без издёвки, даже с нежностью, а потом вдруг взял и робко щипнул её за румяную щёку. — Я начинаю забывать, как выглядит твоя искренняя улыбка. Даже голос и взгляд — они уже давно чужие, не моей Суны.       Ей показалось, что она и впрямь, впервые за долгие месяцы, разглядела в его глазах отблеск самого настоящего разочарования, — разочарования в ней, — но Суна тут же списала это на поднявшийся ветер. Комок в горле и то, как мерзко глаза защипало, — тоже.       А всплывшие в голове картинки, холодное дыхание на щеке, и тот пустой, полный слёз взгляд, — туда же. Промокшие ступени к чёрту, аромат тепла к чёрту. Всё к черту, и всех к чёрту, и тебя к чёрту…       Аллах, да почему так холодно?..       — Иногда мне кажется, что мы и правда становимся похожи на семью, — задумчиво выдохнул Кайя, снова едва заметно ей улыбнувшись, и Суне правда стало хуже. Ветер упрямо накидывал кудрей ему на глаза, а солнце отчаянно слепило, но он, казалось, даже и не замечал этих мелочей. — Настоящую семью, в которой люди любят друг друга, ценят друг друга, хотят. Но стоит мне только допустить эту мысль, как ты тут же опять от меня отдаляешься! Мы снова и снова возвращаемся в начало, Суна, и так по кругу. Раз за разом.       — И кто же, ответь мне, во всём этом виноват? — только и спросила в ответ Суна хрипло и с куда меньшей уверенностью, делая широкий шаг назад и комично вздёргивая подбородок.       А Кайе не потребовалось и лишней секунды на пустые раздумья. Наконец запустив пальцы в свою сходящую с ума шевелюру, он, пусть и дюже драматично, но всё ещё так просто и небрежно резюмировал:       — Особняк. Этот дом и эти люди, они все соки из тебя выжали.       И тогда Суна, совсем недавно готовая расплакаться от нелепой досады, лишь на секунду оторопела. Потом очертила его лицо неверящим, совсем остекленевшим взглядом, и тут же снова несдержанно расхохоталась.       — Теперь ты дом будешь винить, да? Сначала винил моих родителей, потом сестру, Абидина винил, — при упоминании имени последнего Кайя заметно поморщился, точь в точь маленький Тешко. — А теперь мы дошли до ламп и подушек? Ты готов обвинить кого-угодно, лишь бы не себя, Кайя!       Суна в очередной раз предприняла попытку побега, но уже даже не удивилась, когда цепкая мужская хватка в очередной раз заставила её обернуться и вперить в собственного мужа крайне уничижительный взгляд.       — Я никогда не переставал винить себя, Суна. Да и вообще говорил не об этом! — воскликнул он слегка раздражённо, как вдруг, точно в очередной раз опомнившись, заметно смягчился. — Можешь смеяться, конечно, но я считаю, что нам бы не помешал отдых от этих твоих «ламп и подушек». Где-то в отдалении…       К тому моменту Суна уже всерьез подумывала над тем, чтобы просто-напросто взять, да и выхватить из его рук свою сумку, наконец на полном серьёзе податься от этого ручного кабана в бега.       Для человека, недавно так отчаянно мечтающего заграбастать себе дедовские денюжки, её ненаглядный в последнее время слишком уж рьяно заскучал по родине. Суна просыпалась и засыпала под эти нескончаемые разговоры о Лондоне, который она успела уже и дистанционно полюбить, и, прости-господи, воочию возненавидеть.       Сначала ей было невдомёк, что все эти романтичные рассказы об Англии за вечерним десертом, старые университетские воспоминания, сотни фотографий, за некоторые из которых мужу даже прилетало по загривку, — что всё то, чем он с чайной ложечки прикармливал её каждую ночь перед сном, было всего лишь затянувшейся прелюдией.       Сначала Кайя предлагал робко. Потом становился напористее. Бывало, обычно после ссор с Феритом, с опаской в голосе пошучивал, что просто возьмёт им билеты на ближайший самолёт и сам соберёт её чемодан, но, благо дело, Суна давно поняла, что Кайя боялся её в достаточной мере сильно, чтобы не чудить так уж интенсивно.       — Я никуда не поеду, — отрезала девушка, как обычно строго на него зыркнув. — Тысячу раз тебе говорила — нет!       — Совсем недалеко, Суна! На одни выходные. Уедем завтра после завтрака, а уже к вечеру воскресенья вернёмся! — тут же выставил вперёд руки Кайя, обороняясь от прогнозируемых словесных нападок. — Я, знаешь ли, верю в невозможное. Единение с природой ещё никому не навредило.       — А единение твоей физиономии с моей сумкой? — невинно поинтересовалась Суна, вырывая из его рук последнюю. — Мне уж точно не навредит.       Но Кайя только беззвучно рассмеялся, беззащитно склонив голову набок.       «Аллах, дай же мне сил!». Видел Всевышний, последний раз, когда Суна выезжала куда-то дальше торгового центра, один человек умер, вторую выдали замуж, а третью насильно увезли в Газиантеп.       Был, конечно, ещё и Мармарис, но от одних только (достаточно обрывочных) воспоминаний о нём у неё резко сохло в горле и начинала кружиться голова.       — Кайя, я не в том настроении, чтобы даже думать об этом, — попыталась увильнуть девушка, в очередной раз отводя взгляд от его пытливых глаз, с тупой надеждой рыщущих что-то у неё прямо под кожей.       — Именно поэтому мы поступим так — я всё организую, а ты просто согласишься, ладно? — не унимался Кайя, и просиял, когда увидел на лице жены что-то напоминающее тень от вороватой улыбки, спрятать которую она-таки не успела. — Суна, ну же? Как радостно мы жили, когда ты соглашалась со мной чуть чаще, чем раз в месяц, хм? Тебе очень даже нравилось, я помню!       Она с трудом сдержала горьковатый смешок, но отвечать всё равно не стала. Кайя, как и всегда, нёс чепуху, а ей самой очень уж хотелось попасть в тёплое помещение. Куда-то, где он не сможет так смотреть.       К тому же, всё это нужно было ещё хорошенько обдумать. Да и кто вообще предупреждает о каких-то поездках за несколько часов до выезда? Хотя, конечно, если тебе нужно собрать одни штаны, украденные у бременского музыканта, да гель для своих «кудрявых методов», то…       — Вот так новости, — буркнул вдруг Кайя, и Суна проследила его взгляд, пристально разглядывающий что-то, или кого-то, за её спиной. — Что это за парень рядом с твоей сестрой?       Чувствуя, как сердце предательски пропускает удар, Суна резко обернулась и увидела свою сестру-ослиху, стиснутую в крайне нежных объятиях высоченного, молодого паренька. Сейран, кокетливее некуда, вдруг сдавленно захихикала и быстро чмокнула его в щёчку.       Мысли и о штанах, и даже о кудрях тотчас же испарились.       — А мне-то откуда знать? Знакомый, наверное! — затараторила Суна, но по фирменной улыбке своего наречённого сразу же поняла, что им уже крышка. — Ну что ты так вылупился, Кайя?!       Но тут стоящая неподалёку парочка и сама заприметила их. Суна выпучила глаза, и, стоя чуть позади Кайи, со всем усердием закивала сестре головой, но даже её паренёк и тот опомнился в разы быстрее.       — Ты смотри-ка, как резво ускакал! — засмеялся Кайя, наблюдая за тем, как спешно молодой человек прощается с Сейран и уходит в противоположном от них направлении. — Суна, что за парень? Куда это он так спешит, хм?       — Физиономию твою увидел и ускакал, Кайя! Езжай давай уже на свою работу!       — Да ты вся покраснела! Ты врешь, Суна! Поверить не могу, и вы такое от меня скрывали!       Кайя, казалось, держался на последней и о-очень тонюсенькой ниточке, чтобы не расхохотаться посреди улицы прямо во весь голос.       — Дома поговорим, иди уже давай! И Фериту ни слова, понял?       — А ты обещай подумать! Всего одни выходные…       — Обещаю. Ради Аллаха, Кайя, обещаю! Иди уже!       — Волшебные слова, жизнь моя.       Кайя, продолжая нарочито медлить и придурковато ухмыляться, наконец попятился в сторону машины. А Суна была готова не меньше, чем встать прямо посреди этой же улицы, опустить голову и взвыть от отчаяния.       Видимо, это у них с сестрой семейное. Обе просто непроходимые, безмозглые идиотки.

***

      Сейран верещала, точно старое кухонное радио. С тех пор как они примостились в этом милом на вид прибрежном кафе, эта девочка не умолкла ни на секунду. Едва ли пару раз глотнула свой горячий шоколад.       Эмоции сестрёнки, как оно обычно и бывало, сменялись быстрее партнёров небезызвестных турецких актрис, однако с наступлением беременности и без того своенравная Сейран стала совершенно неугомонна.       — А вообще так даже лучше, сестра! Пусть твой Кайя уже расскажет своему кузену о том, что я несвободна, — горделиво заявила она, уже в десятый раз за последние десять минут меняя свои показания, и вальяжно откинулась на спинку мягкого кресла. — И пусть Ферит уже перестанет поджидать меня, точно последний маньяк, по всем стамбульским углам. Это просто невыносимо!       Суна шумно выдохнула и сделала ещё один щедрый глоток своего горького кофе. Но, когда сестра всего на секунду отвлеклась на проплывающий мимо них паромчик, она наконец смогла воспользоваться заветным шансом:       — Сейран, ты поступаешь жутко неразумно, — тихо, но крайне строго проговорила она. — Акын ведь очень хороший парень, и он готов… ну, ко всей этой ответственности.       Пусть то было и некультурно, но Суна обвела некогда тонкую фигурку своей сестры беглым, слегка смущённым взглядом. Теперь её модница Сейран неизменно ходила то в балахонах, то в огромных плащах, а то и вовсе в мужских кофтах.       Конечно, ей очень даже повезло, что самые «увесистые» месяцы беременности выпали на холодную пору, ведь прятать живот под слоями одежды было куда проще, когда за окном стояло не привычное стамбульское пекло, а лёгкий морозец. Но саму Сейран будто и вовсе не заботило, как она теперь выглядит.       Даже сейчас, ни капельки не смутившись, она лишь шумно хмыкнула и закатила глаза.       — Мне всё это совсем не нравится, — продолжила Суна, наклоняясь к ней поближе. — Ты живешь в общежитии, с какой-то странной девчонкой, да ещё и в ужасном районе. Ещё пара недель, и вся Турция узнает о твоей беременности, клянусь тебе. Сколько уже было этих фотографий и мерзких заголовков? Так ведь нельзя!       — Ты явно намекаешь, — скучающим тоном протянула Сейран, вернувшись к разглядыванию лодочек. — Давай. Скажи уже.       — Сейран, это ведь Корханы! Журналисты со всех нас месяцами не слезали после того, что произошло в тот день на моей помолвке, — еле слышно заверещала Суна, но сестрёнка лишь снисходительно, и крайне раздражающе ей заулыбалась. — А что будет теперь? В дом к отцу ты не хочешь, ладно! Но ведь Акын и сам тебе предла…       — Хватит. Прекращай давай уже, слышишь? — грозно отчеканила Сейран, наконец стерев с лица эту дерзкую усмешку. — Я больше никогда не позволю себя одурачить, Суна. Акын может достать мне с неба хоть целое созвездие, мне плевать. Замуж я больше не-пой-ду!       Прикрыв глаза, Суна в отчаянии зарыла лицо в ладонях, вновь принявшись подбирать слова, желая деликатничать, как вдруг с сожалением осознала, что от этого им обеим будет, пожалуй, только хуже.       — Знаешь что? Это ты прекращай уже, Сейран! — прошипела она, опасливо озираясь по сторонам. — Где ты будешь растить девочку, на общей кухне? Что про тебя скажут, когда она родится вне брака? Как ты сможешь…       — Суна, ты меня обижаешь, — только и ответила Сейран, без тени улыбки на лице. — Либо прекращай, либо не надо мне от тебя никаких врачей и никаких кафе, поняла?       На секунду Суне даже показалось, что в глазах сестры промелькнули слёзы, но та тут же отвернулась от неё к окну и надула губы.       «Аллах, ну что же я творю?». Это ведь всё равно, что бить лежачего. В конце концов, Сейран всё ещё была очень уязвима, и очень-очень беременна. А Суне только и подавай, что отчитывать всех подряд, да ругаться…       — Конечно, ты права, милая. Прости, я правда не подумала, — затараторила девушка, принявшись с усердием копошиться в своей сумочке. — Прости меня, я разозлилась дома и теперь вываливаю это на тебя. Мы потом об этом поговорим, а пока вот. Возьми, а то забуду.       Сейран с пару секунд бездумно пялилась на пузатый конверт в её руках, а потом вдруг нахмурилась и жутко, прямо до кончиков ушей побагровела. В её глазах зажёгся такой яростный огонь, что Суна даже поёжилась, однако от намеченного так и не отступила.       — С ума ты что-ли сошла? Не смей! — зашипела Сейран, чуть не зарядив этим конвертом сестрёнке прямо по лбу. — Хватит таскать мне их деньги, Суна! Убери это сейчас же.       — Мои деньги никак не соприкасаются с их деньгами! По крайней мере пока.       — Тогда хватит таскать мне деньги своего мужа!       — Нет, это тебе хватит быть такой овцой! Возьми уже деньги, и замолчи! — гаркнула девушка, поднимаясь со своего места и впихивая злополучный конверт прямо в её университетскую авоську. — Аллах-Аллах. Я твоя сестра, а не подружка! Будут за ту картину.       — Это был подарок на твой день рождения!       — Так вот возьми деньги и нарисуй мне ещё одну, Сейран! И не выводи меня! — пробурчала она, усаживаясь назад на своё место, и приглаживая взбесившиеся прядки у лица. — У тебя в животе моя племянница, и я не позволю, чтобы её мать питалась одними донерами, да береками!       Недолго поколебавшись, Сейран всё же тихонько рассмеялась, и едва заметно кивнула. Приняла. Приняла даже быстрее, чем Суна на то рассчитывала, но за то спасибо разве что молитвам.       В конце концов, они обе знали, что так будет правильно. И обе, в какой-то мере, проглотили свою гордость за этот чёртов конверт.       — А у тебя-то что случилось? — спросила вдруг Сейран, хоть беспокойства в её голосе слышно и не было. Суна сначала даже не поняла. — Говоришь «разозлилась», сидишь вся дёрганая. Вы поругались, да? — предположила девушка, как вдруг её заметно тряхнуло. — Не из-за меня ведь, Суна? Скажи, не из-за этих денег?       — Нет! Конечно же нет! — яростно запротестовала Суна, но потом снова осела, сгорбилась и принялась колупать замшу на кресле. — Ты даже не думай об этом. И вовсе мы не ругались.       Произнеся эти слова, Суна вдруг шумно усмехнулась. По правде говоря, она даже и не смогла бы вспомнить последнюю их с Каей перепалку. Не считая той, что, как не иронично, произошла не больше получаса назад в ста метрах отсюда.       И это в самом деле было что-то новое. И теперь это «что-то» злило, держало, не отпускало её мысли ни на секунду. Заставляло прокручивать каждую фразу, каждое его слово в голове, непроизвольно сжимать руки в кулаках и стискивать зубы.       За полгода их брака откровенно ругаться с мужем нужды у неё никогда не возникало. Суна, конечно, могла его игнорировать. Избегать даже по несколько дней, когда Кайя, бывало, становился слишком уж навязчивым. Быт их не ел, никто из них и не был им озадачен. Ожидания друг к другу, если таковые когда-то и были, они оба снизили, наверное, прямо-таки до минимума.       Да и, если уж честно, Суна довольно быстро поняла, что не бывало у них такой ссоры, которую нельзя было бы решить через еду, либо через постель.       Подолгу Кайя злиться не умел, и никогда не вынуждал её первой просить прощения. Он уступал ей если не во всём, то уж точно в большинстве вопросов. Делал то, о чём просили, а иногда даже то, о чём ещё и не успели. Если Суна заикалась о чём-то вечером вторника, то уже утром среды она непременно это получала.       А теперь это. Суна вкратце пересказала сестре их с Каей разговор.       — Ну и бесстыжая же ты! Кайя носится с тобой, как курица с яйцом, а ты всё нос воротишь: отвези, привези, купи, продай, иди к чёрту, не мешай! Сделала из парня личного тамагочи и всё никак не наиграешься! — взбунтовалась сестра так, словно это не меньше, чем лично её гордость была вдруг ненароком задета. — И не смотри на меня так! Ещё и удивляешься, что людям не нравится, когда на них ездят? Или иди разводись, или не делай парню мозг!       Сейран и раньше исправно вставала на защиту Кайи, но стоило ей развестись, как их странная дружба незамедлительно обросла кружавчиками и рюшами. Если им случалось где-то пересечься, они непременно находили общий язык, постоянно над чем-то смеялись, друг другу бесконечно поддакивая.       Суна бы соврала сказав, что ей это не нравится. Как оказалось, построить дружбу на почве общей ненависти гораздо легче, чем любовь.       — Ай-ай, а я погляжу у кого-то «развод» уже любимое слово, — лукаво глянула на сестру Суна, хихикнув. — Лучше бы ты меня так защищала, как своего Кайю. Никакого развода не будет, Сейран. Даже не глупи. Одной мне не выжить.       «Не все такие смелые, как ты», — хотелось добавить Суне, но, конечно, она смолчала. Сейран не знала практически ни о чём из того, что действительно происходило с ними до брака. В её мирке, старшая сестра совсем потеряла остатки стыда и совести. Это всё дурочка Суна, ещё и совсем без причины, воротила свой длинный носик от такого расчудесного, чуткого, едва ли не стамбульским консульством титулованного «мужа года», Кайи Сонмеза.              И саму Суну, к слову, такая легенда полностью устраивала. Ведь даже та надёжная собеседница в отражении её зеркала посмеялась бы с того, как же всё-таки тяжело оказалось задеть гордость этой самой Суны Шанлы. Практически невозможно, ведь даже то, что случилось с нею полгода назад, не дало девчонке достаточно храбрости, чтобы наконец собрать свой чемодан и громко хлопнуть дверью.       Конечно, у Суны тоже был шанс быть сейчас свободной, вольной пташкой в мире крылатых машин. В тот самый день, когда мир рухнул им с сестрой на голову, она ведь тоже пыталась сбежать. Да, под шумок, и да, как трусиха. Под выстрелы приехавшего прямо к банкету этого чокнутого дяди Шехмуза, под оголтелый шепоток собравшихся гостей, под отдалённые звуки пятой симфонии.       Да только вот ничего у неё не получилось. Та девочка из зеркала, как кролик с часами в этой глупой подростковой шутке, снова зачем-то нагнала её, не пощадила. Нашла заплаканную и совсем одну, варварски стирающую тушь с щёк в душной ванной, и тихонько спросила:       «А кто ты вообще такая без чужой фамилии?».       Тем же вечером Суна вернулась в особняк женой Кайи Сонмеза, и с тех пор, если уж не кривить душой, гораздо реже думала о бегстве. Однако та ночь, — длинная, ледяная и такая запредельно громкая, — она до сих пор исправно являлась ей в кошмарах по ночам.       — Я не стану тебя пытать. Но помню, ты как-то раз та-ак меня оборала, всё говорила: «Не сМеЙ сРаВнИвАть ФеРиТа с КаЕй!», — передразнила Сейран на ужасно-не-похожий манер, но всё же Суна засмеялась. — Я тогда не понимала, злилась. Всё думала: о, Аллах, моя сестрёнка точно сумасшедшая! Но похоже, ты была права. Ну, я надеюсь, что была…       Всё так же невесело улыбаясь, Суна молчала. Она чувствовала царапающий горло огромный ком, ловила танцующие на кончике языка слова, однако так и не дала волю ни одному из них.       — Поезжай ты с ним загород, или куда он тебя там зовёт. Ты застряла в этом особняке, Суна, ты саму себя-то уже не помнишь! — продолжала Сейран, то и дело поглядывая на неё своими бемби-глазками. — Ухаживаешь за чужим ребёнком, терпишь их вечно недовольные лица, эти ужасные ужины. Эти стены любого сожрут, сестра. Уж я-то знаю.       — Кайя тоже самое говорит, точь в точь, — тихо, совсем не своим голосом произнесла Суна, а потом снова усмехнулась. — Но знаешь, когда он что-нибудь говорит, мне просто жуть как хочется взять и сделать всё наоборот!       Она посмотрела не сестру, ожидая, что та привычно рассмеётся или снова примется её ругать, но у той с губ спала даже последняя улыбка. Сейран вдруг накрыла её ладонь своей и нежно погладила сжатые в кулак пальцы.       Подобно тому, как сделала это и тогда, полгода назад. За пару минут до того, как их жизнь в очередной раз разделилась на до и после.       Солнце проплыло по холодному февральскому Босфору, и наконец застенчиво пришвартовалось прямо у их столика.       — Поступай, как знаешь. Я поддержу любое твоё решение, — вкрадчиво проговорила Сейран, и снова ей улыбнулась. Её огромные зелёные глаза под таким ярким светом стали почти прозрачными. — Я тебя люблю, ты же знаешь?       — Я тебя больше, — тут же ответила Суна, позволив себе пару лишних секунд, чтобы насладиться моментом. — А теперь руки в ноги и поехали, ослиха! Нам ещё нужно отвезти тебя к врачу, и желательно накормить. И я проконтролирую, чтобы это был не берек!       Весело посмеиваясь, они собрали свои вещи, расплатились, и под ручку вышли из кафе на шумный, залитый солнцем проспект.       Сёстры, как оно обычно и бывает, были так увлечены друг другом, что даже и не заметили, какую пристальную слежку за ними вела пара любопытных, сияющих глаз, спрятанных в тени чёрного капюшона.

***

      Ясное солнце уже давно скрылось далеко за горизонтом.       Стоило Суне, промёрзшей до кончиков пальцев и буквально валящейся с ног от усталости, только пересечь порог особняка, как в нос тут же ударил удушающий смрад сухих трав и прогорклого уксуса.       Фиби, Прю и Пайпер восседали на своих привычных местах. Золотое трио, ещё с самого первого визита своей Верховной Жрицы, дюже облюбовало эти бедные диванчики на первом этаже. Свет они, как и в любую другую пятницу, предварительно затушили, ограничиваясь одними лишь вонючими свечками, да фонариками своих телефонов.       — Добрый вечер, Суна! — с радушной улыбкой проурчала Пырыл, белоснежными зубками которой можно было бы успешно осветить парочку соседних улиц. А то и отесать с дюжину поленьев. — Не присоединишься к нам?       — Ах, какой милый маленький шабаш! — протянула всё с той же хамской улыбочкой Суна, медленно подходя к женщинам. — А главное, какой чудный аромат! Как раз до следующей пятницы выветривать и будем.       Фикрие-ханым, как и всегда одетая не пойми во что, искренне рассмеялась над этой безобидной колкостью, а потом вновь принялась за ритуал, от которого Суна из раза в раз так отчаянно пыталась откреститься.       Эта женщина каждую чёртову пятницу разглядывала её столь пристально, насколько и бесстыже, точно видела в Суне не живого человека, а лишь бездушный экспонат за толстым, замызганным стеклом.       К тому же, всё это богохульство снова началось слишком уж быстро. Суна только и успела, что попятиться назад, но пораженчески врезалась спиной в высокое, кожаное кресло.       Фикрие была похожа на сброшенную змеёй кожу, никак не иначе. Словно ничего живого (как, собственно, и святого) в ней уже давным-давно не осталось, а по-человечески функционировала она лишь только за счёт своей скукоженной, разрисованной оболочки. Оно и ясно, что от одного её взгляда даже зверушке захотелось бы на стены лезть.       — Хватит на меня так смотреть! — гаркнула Суна, хотя и вовсе этого не хотела, вылетело как-то само. Прошли ли секунды, или минуты, она не знала. Её вдруг сковал настолько жуткий, всепоглощающий дискомфорт, точно она предстала в этой гостиной не укутанной в дизайнерское пальтишко, а совсем голой или насквозь промокшей.       Подошедший как раз вовремя Латиф-бей о чём-то на ушко оповестил госпожу Пелин, и та, испуганно переглянувшись со своей зубастой кузиной, попросила ненадолго извинить их обеих.       Но Суна почти ничего из этого и не заметила. С ужасом осознав, что и сама до сих пор пялится на эту «женщину» в ответ, она содрогнулась и вновь приняла попытку отступления.       — И я тоже, пожалуй, пойду, — сдавленно буркнула она. — Счастливых вам ритуалов. И свечки свои задуть не забудьте.       — Нет уж, постой.       И Суна, какая-то совсем дурная и бледная, уже спешно семенящая в направлении своей спальни с молитвой наперевес, и впрямь вдруг взяла и застыла на месте.       — Мой муж наверняка уже дома и ждёт меня в комнате, — громче и твёрже ответила Суна, за что тут же собой возгордилась, но стоило ей снова взглянуть в эти пустые, дьявольские глазищи, как всю её спесь тотчас смело рукой. — Простите, но я правда слишком сильно устала, чтобы раскладывать тут с вами пасьянс. Доброй ночи…       Суна в самом деле развернулась, и уж точно успела сделать несколько широких шагов, когда скрипучий голосок вновь её окликнул.       — Ни за что не поверю, что ты заскучала по мужчине, от которого ещё утром так отчаянно порывалась убежать, — рассмеялась женщина, точно это вовсе и не она только что произнесла вслух такую несусветную… глупость. Как вдруг она замолчала и с омерзительным лязгом перевернула вверх дном свою опустевшую чашечку. — Говорю же. Врунья ты и есть, Суна.

      Она несколько раз постучала десертной ложкой по фарфоровому донышку, и кривовато ухмыльнулась. На её морщинистом, запудренном лице играли тени от аккуратно расставленных по столику свечей.       — Конечно, это ведь очень легко — играть в госпожу. Особенно, когда врёшь всем подряд. Когда показать своё истинное лицо уже просто некому, — продолжала насмехаться женщина. — Верно я говорю, Суна? Какая там, говоришь, у тебя фамилия? Всё время забываю…       Суну тотчас словно прошибло электрическим разрядом. Тряхнуло так сильно, что та и не заметила, как в два широких шага вновь преодолела расстояние между ними. В комнате и без того аромат стоял удушливый, но от самой Фикрие разило куда хлеще.       Чем-то очень приятным. Пряным, сладковатым.       — Не смейте говорить со мной в таком…       — Почему бы и нет? Из головы на раз вылетает, что-то на «к» или на «ш», да? — снова заскрипела ведьма с лукавой ухмылкой, и только вблизи Суна сумела разглядеть в ней ещё совсем молодую, даже довольно-таки привлекательную женщину. — А вообще… знаешь же эту сказку, про принцессу на горошине? Поверь, девочка, иногда легче сменить постель, чем искать эту бусинку под сотней мягких перин. Ты ведь всё равно не найдешь, так и уснуть не сможешь. Верно я говорю?       — Вы говорите бред, это верно. И вам вообще больше не следует со мной заговаривать! — громко и яростно отчеканила Суна, чувствуя, как в уголках глаз уже от чего-то скапливаются непрошеные слёзы. — И приходить в мой дом тоже.       — А это не твой дом, — сию секунду отрезала женщина, снова подняв на неё свои ужасные, бездонные глазищи. — В этом доме все вокруг хозяева, кроме тебя и твоего мужа. И всё это только по твоей глупости, Суна.       Пресловутая Суна открыла было рот, но не смогла даже выдохнуть. Фикрие с широкой улыбкой на губах подняла чашку, и тихонько, очевидно неодобрительно зацокала, разглядывая кофейные узоры под стройным огоньком свечи.       — Я могу помочь тебе избавиться от ночных кошмаров, Суна. И ото всех твоих сомнений тоже. Как всё-таки жаль, что ты совершила такую ошибку… — Суна явственно ощущала, как каждое произнесённое женщиной слово выскабливало эти мерзкие новые заповеди прямо в её голове, как спешно потели подрагивающие ладони. — И обрести то, чего ты на самом деле так страстно и отчаянно желаешь. Я же вижу, ты скучаешь, правда?..       Одну свечу Фикрие затушила. Оскалившись, она снова посмотрела на Суну, склонила голову набок, и тихо, едва слышно прошипела:       — Так ответь же мне, милая, — разве это любовь, если рядом с мужем даже сердце не бьется?       Вдруг за спиной Суны с оглушительным грохотом захлопнулась деревянная дверь, и это заставило её так крепко вздрогнуть, что она едва ли не подпрыгнула на месте. Отскочивший от стен гостиной властный, знакомый голос показался молодой госпоже не менее, чем божественным благословением, долгожданным освобождением.       — Суна, сейчас же подойди ко мне! — отчеканила госпожа Нюкхет, стоящая так близко, но одновременно и так далеко от них, а в её голосе сочилась истинно материнская ярость. — Суна, дочка, я сказала, чтобы ты подошла ко мне! Сейчас же!       Всё так же утопая в бездонной пучине глаз сидящей на диване женщины, Суна каким-то образом сумела сделать пару несмелых шагов. А потом, когда Фикрие в последний раз столь радушно на неё оскалилась, та наконец круто развернулась и в комичной спешке ускакала прочь из гостиной.       Нюкхет-ханым, крепко ухватив девушку за предплечье, безвольным мешком втащила Суну в её же спальню, и тут же заперла за ними дверь. Её грудь часто вздымалась, а глаза горели ни то клокочущей яростью, ни то животным страхом.       Женщина тут же подошла к окну и настежь распахнула позорно скрипящие ставни (которые её сын так и не починил), и хотя бы только за это Суна уже была ей благодарна. Но когда Нюкхет снова очутилась перед глазами, девушке показалось, что свекровь вот-вот возьмет, да и треснет ей во всю одурь по намалёванным губам.       — Скажи мне, дочка, ты совсем из ума выжила? — зашипела она, крепко схватив Суну за подбородок. — Мозгов у тебя не осталось?!       Суна, шумно сглотнув, последней силой оттолкнула её тёплую, такую же как и у сына, ладонь, и принялась стягивать тяжёлое пальто со своих ходуном ходящих плеч. Оно почему-то не поддавалось. Взбесившиеся пальцы совсем не хотели её слушаться, а пуговки играли с ними в прятки.       И Кайи ещё не было. Одинокая лампа на его прикроватной тумбочке, которую он постоянно забывал выключить перед выходом из дома, снова отбрасывала тускловатую тень на стену.       — Госпожа Нюкхет, оставьте меня в покое, — едва ли членораздельно выдохнула Суна, наконец расправившись с поясом. — И если вашего сына нет дома, это ещё не значит, что вы в праве повышать на меня голос.       Но женщина даже и бровью не повела на столь высокопарное замечание. Она снова подошла к Суне и своими же руками в секунду стянула с неё это треклятое пальто.       — Тебя до сих пор всю колотит, глупая! Садись. Сядь, говорю! — приказала она, и, когда Суна в очередной раз не подчинилась, опять же не побрезговав своей драгоценной невестки, сама же силой усадила ту на диван.       Виски просто жутко пульсировали. В этот раз у Суны не осталось сил даже на хиленькую демонстрацию своего холодного превосходства. Только когда в её ледяных руках оказался стакан ещё более ледяной воды, она вдруг осознала, что до того держалась на ногах одними лишь остатками адреналина.       — Пей, девочка. Я уже язык стёрла, клянусь. Видит Аллах, я отлуплю этих девчонок! — запричитала женщина, всё ещё командиром расхаживая по сыновьей спальне. — Но эта шайтанова слуга больше сюда не заявится!       — Нюкхет-ханым, эта женщина — просто мошенница, которая свято верит в свой обман, — мерно произнесла Суна точно давно заученную фразу, всё ещё гипнотизируя взглядом стакан в своих руках. — Если вашей драгоценной Пелин от её присутствия легче, то поверьте, мне на неё плевать. Просто я устала и…       — Говоришь словами моего сына, а сама-то в рот ей смотрела, — грубо перебила её Нюкхет, гладкие волосы которой каким-то образом обратились ласточкиным гнездом за какие-то ничтожные, считанные секунды. — Только головой покивать забыла! Идиотка!       Что ж, по крайней мере почерк своего сына мать узнает везде.       Суна не единожды заговаривала с Каей об этой женщине. Она десятки раз обсуждала с ним всю палитру своего негодования от её присутствия в их доме, но он лишь отшучивался, из раза в раз повторяя одно и то же: «Ты слишком умная для того, чтобы верить в такую чушь, Суна».       И академик-Суна, вообще-то, разделяла это мнение полностью, но дело-то было и не в вере вовсе! Какая тут вера, это просто вздор! Вонючий, тёмный и пустословный вздор!       Это всё вина Пелин. Эта селёдка так вцепилась в свою новую игрушку, что заговаривать с Каей о том, что та, совершенно-абсолютно-беспричинно, напрягала Суну одним только своим присутствием было бы сродни признанию своего тотального поражения перед ними обоими. А то и мгновенной капитуляции, ведь Суна бы и саму себя за такие глупости, честно признаться, засмеяла.       — Ты её до смерти боишься, и это было заметно ещё с самого первого её приезда. Ты выросла в религии, и это нормально, что подобные вещи так тебя отвращают, — вновь заговорила Нюкхет, но на этот раз уже куда спокойнее. Она опустилась на диван рядом с Суной и, что читалось в каждом её тихо произнесённом слове и около-нежном взгляде, от чего-то подозрительно с ней заосторожничала. — Но и эта Фикрие совсем не дура, Суна. Страх имеет над нами сильную власть. А такие люди хорошо умеют этой властью пользоваться. Не нужно верить ничему из того, что тебе сказала эта старая дрянь, ты поняла меня?       — Я и не думала ничему верить. И уж точно я не боюсь какой-то ряженой городской сумасшедшей, — неуверенно отмахнулась Суна, упрямо разглядывая свои подрагивающие на коленках ладони. — Госпожа Нюкхет, в самом деле, какое мне дело до того, что сказала эта бродяжка?       — Дело не в том, что она сказала, Суна, — так же мерно проговорила Нюкхет, как вдруг снова изменилась в лице и с липким отвращением зыркнула на девочку исподлобья. — А в том, как внимательно ты, идиотка, её слушала.       Суна на секунду застыла на месте, пытаясь принять тот факт, что вот-вот снова прольёт эти чёртовы слёзы, ослабеет перед женщиной, слабеть перед которой она никогда больше не хотела. Но, когда чувства униженного достоинства и оскорбленной чести всё же взяли верх, она резко вскочила со своего места, тенью нависла над сидящей на диване свекровью и затыкала дрожащим пальчиком в сторону двери.       — Знаете что, госпожа Нюкхет? Хотите почитать морали, так сходите к тем двум жабам, что каждую пятницу открывают ей наши двери и просиживают тут с ней наши диваны, — процедила девушка, стараясь не обращать внимания на таки покатившиеся по щекам солёные капельки. — И не нужно ко мне лезть со своими упрёками, со всеми этими глупыми намёками! Я ничего не сделала!       «Я просто устала. Устала. Устала ото всех вас! Устала и всё!»       Но Нюкхет, явно ощущающая триумф при виде плачущей невестки, и сама с тонкой улыбкой поднялась с дивана. Медленно, точно змея перед долгожданным нападением, она подошла к Суне, протянула руку и аккуратно убрала прядку вкусно пахнущих, мягких волос невестке за ухо. Невесомо провела ей по раскрасневшемуся лицу, прижалась ладонью к её щеке и, едва ощутимо, пальцем смахнула с неё слезинку.       — Не сделала или ещё не успела проболтаться, Суна? — вкрадчиво, всё так же тихо, с улыбкой спросила мама. — Пойдём и спросим у этого твоего цепного пёсика из сторожки, как думаешь? Ты ведь знаешь, дочка, — я куда глазастее, чем мой сын.       Проследить за своими действиями Суна, конечно же, не сумела, и едва ли отдала себе в этом отчёт, когда тут же занесла руку и крепко, прямо до белых полумесяцев вцепилась ногтями в зависшую у её лица женскую ладонь. Она не успела и рта раскрыть, в котором, видел Всевышний, поселились самые изощрённые отцовские ругательства, как дверь в спальню медленно, со скрипом отворилась.       Её муж выглядел озадаченно, когда в полной тишине щёлкнул замком позади себя и даже когда, не сводя с Суны пристального, очевидного в своём застылом разочаровании взгляда, резко и с такой глухой яростью отбросил свою кожаную куртку на их диван.

***

      — Суна, остановись. Послушай же, не делай глупостей, постой!       Она ударила первым, что пришлось под руку. Тяжёлая, кожаная куртка полетела прямиком в мужскую грудь, оставив след серебряного хлястика на раскрасневшейся шее. Но Кайя совсем не разозлился. Сжал в ладонях, спрятал за спиной, и продолжал смотреть.       Прямо в глаза, что ещё вчера смотрели с любовью. В глаза, что теперь с каждой секундой заполнялись всё более и более раскалённым гневом.       — Суна, дай мне объяснить…       — Моя сестра сейчас там, наверху. Ты слышишь? Это кричит моя сестра, Кайя. И она уходит отсюда, а значит ухожу и я.       Она ударила бы снова, да только на кровати остались одни только бесполезные, разноцветные тряпки. Невесомые огрызки ткани, что он сам ей и купил. Небесно-голубые платья не смогут оставить синяк сифоном. Суна захлопнула чемодан.       — Моя сестра рыдает там из-за того, что вы возомнили себя невесть кем. Жизнь моей сестры навечно сломана из-за вас и ваших игр. Жаль, что я так поздно это поняла.       Дыхание совсем перехватило, а лицо Кайи плыло прямо перед её глазами.       — Семейные узы нерушимы, Кайя. Где бы ты ни рос, кем бы ты себя не считал, за что бы ты там не боролся — ты один из них.       Он подходил к ней всё ближе и ближе, но едва ли от того было много толку.       — Тебе никогда не стать ни мужем, ни отцом. А если и так, то будь проклят тот человек, кто тебя ими сделает! Проклят!       Комната быстро погружалась в темноту. Она услышала грохот, далеко-далеко от них разбилось какое-то стекло. Хрустнуло прямо под её ногами, хлюпнуло лужицей на старом ковре, заставило осесть на пол.       Даже забавно. Проклятой Суне ещё никогда до этого не было так холодно.

***

      Когда Суна, крепко содрогнувшись, наконец открыла глаза, Кайя, безбожно чертыхаясь, закрывал скрипящую форточку. Уловив её шевеления, он тут же встрепенулся и вернулся к их кровати, бедным родственником присел на краешек и накрыл острую коленку жены своей ладонью.       В темноте их спальни его силуэт показался ей незваным гостем, а его голос, разбавленный её сбивчивым дыханием, — лишь помехами в нечёткой картинке.       — Ты в порядке?       — Да. Я и не заметила, как уснула…       Последним, что Суна помнила, стал короткий разговор, приправленный маленькой, но изящной ложью. Мерзкий ужин, пропахший ароматом жженой травы и воска. Где-то рядом были и горячий душ, и прохладная простынь, но сейчас они казались не более реальными, чем извечно всплывающие в ночных кошмарах картинки.       Всё же, когда дело касалось Кайи, Суна и Нюкхет взаправду умели работать в команде. У них была одна и та же манера. Укладывать волосы, лукаво ухмыляться и врать ему.       — Послушай, если тебя так сильно мучают эти сны, может нам стоит обратиться к специалисту? — стараясь звучать буднично, предложил Кайя, и неловко перелез назад на свою половину постели. — Ты ведь даже не говоришь, что тебе там снится. Я переживаю за тебя и…       — Я не помню эти сны, Кайя, — сурово процедила девушка, щёлкая старенькой лампой на своей тумбе. Её тусклый свет тут же заставил их обоих слегка поморщиться. — Сотни раз тебе говорила, оставь это уже.       Осознанно он это делал или просто побаивался реакции, Суна не знала и знать не хотела, но Кайя достаточно быстро научился определять тон её голоса и реагировать соответственно её настроению. Если она закипала, он никогда не подливал масла, а если уж, бывало, таяла, то грел сильнее прежнего.       Возможно именно этим он и не давал ей наконец взять, да и «растаять» окончательно.       — А что там Сейран? — спросил он, когда Суна ни с того, ни с сего вдруг сама же прильнула к его плечу и обвила тонкой рукой широкую мужскую грудь. — Приняла деньги?       — Немного покривлялась, но взяла, — сонно буркнула она ему в шею, прикрывая глаза и наслаждаясь медленно обволакивающим тело теплом. — Спасибо.       Кайя, как и все последние полгода, был неизменно большим и горячим. Стоило Суне оказать ему даже малейший знак внимания, как он тут же подстраивался под её настроение. Мягко поглаживал плечи, спускался узорчатыми мазками по рукам, забирался ими под тонкую ткань и продолжал рисовать на спине, с ювелирной осторожностью подбирая оттенки.       Ведь некоторые цвета госпоже совсем не нравились. И стоит всегда быть на чеку, лишь бы не спугнуть её короткую и столь редкую милость.       — Не стоит. Она ведь твоя сестра, и мы давно договорились об этом. Мы во всём ей поможем, — тихо пробормотал Кайя и, точно собравшись с силами, вдруг несмело чмокнул её в макушку. Его семенящие пальцы вдруг застыли на её покрытой мурашками спине. — Так что там у вас за парень?       Суна, чья милость наверняка наконец испугалась, самым наичестнейшим образом покраснела и поперхнулась нелепым смешком. Она тут же приподнялась, уперлась подбородком в его грудь и вопросительно изогнула бровь.       — Твоя сестра стояла и обнималась с парнем, прямо посреди улицы, Суна, — пояснил Кайя точно ребёнку, но серьёзнее некуда, никак не реагируя на откровенно глазеющую на него жену. — Я весь день об этом думаю. Где вы вообще отрыли этот фонарный столб, ради Аллаха?       Выждав лишь секунду, Суна звонко расхохоталась, и, прижавшись к нему ещё ближе, спрятала пылающее лицо в изгибе его шеи.       — Ты такая сплетница, Кайя, просто поверить не могу! — пробурчала она между делом и снова показала личико, так и застывшее в этой проказнической маске. — Его зовут Акын. Сын друга нашего отца. Ты, кстати, мог слышать его имя, скажем, где-то полгода назад…       Что-то внутри Суны на мгновение встрепенулось и защекотало рёбра, но она постаралась и героически сдержалась, даже когда её муж так комично нахмурился и снова суровейше её оглядел.       — Секунду, наша Сейран дружит с парнем, которому тебя пытались засватать? — наконец выпалил он, и Суна всё-таки несдержанно рассмеялась, отползая от него и хлюпаясь назад на свою холодную подушку. — И ты об этом молчала? Это у тебя смешно, так получается? Боюсь спросить, и часто ли вы вот так встречаетесь, скажи-ка?       — Во-первых, дедуля, — она с ним что-угодно, но уж точно не «дружит», — наконец пробурчала Суна с улыбкой, когда устрашающей тенью застывший над ней Кайя уже начал заметно надуваться. — А во-вторых, у нас всё под контролем! Моя сестра после истории с твоим братом теперь, вообще-то, неприступная мадам. Заставила парня здорово за собой побегать, а он и рад стараться. Но, стоит отдать должное, Акын очень, — очень! — хороший мужчина, и очень привлекательный. Надёжный, готов взять на себя ответственность, и даже жениться очень хочет…       — Ну-ну-ну! Заглуши-ка двигатель, Суна! — оборвал её Кайя, кривоватым в своей изящности рывком усаживаясь на постели. — Очень привлекательный? Так ты сказала?       — Очень хороший, очень надёжный, очень хочет жениться…       — И ну прямо о-очень привлекательный, верно я услышал?       — Ну, если это всё, что ты услышал…       Кайя шумно фыркнул, сделав попытку ещё раз усесться на постели, даже не взирая на то, что уже на ней сидел, и обратил к ехидно ухмыляющейся девушке ещё один, но прямо о-очень пытливый взгляд.       — Да перестань уже корчить рожи, клянусь, это смешно! — не сдерживаясь, протянула хохочущая Суна. — Ну что ты в самом деле, Кайя? И никому ни слова, понял ты меня, да ведь?..       Всё ещё охваченная внезапным весельем, и очень нечаянно растворившись в сумраке их спальни, Суна вдруг сама огладила ладонью его напрягшееся плечо и резко, всё ещё откровенно играючи потянула мужчину на себя, заставляя его улечься сверху. Столкнулась с ним лбами, с улыбкой прикусила губу, и вновь тихонько захихикала.       А её Кайя был красивым, когда вот так вот её смешил. Когда вот так внезапно затыкался, даже имя своё забывая.       Она медленно провела пальчиками по его нахмуренным бровям, по морщинке на лбу, что тут же смиренно разгладилась, очертила веки. Невесомым, кружевным прикосновением спустилась к его распахнутым в лёгком удивлении губам. И сама себе улыбнулась.       Довольно хмыкнула себе под нос, и, так и не дав Кайе вставить и полслова, приподнялась и уверенно, безапелляционно накрыла его губы своими.       На одно краткое мгновение проклятый особняк схлопнулся до точки соприкосновения их губ. Все его обитатели обратились картонными куклами, наконец упавшими за сцену. Не стало ни затаившей дыхание прислуги, ни скрипучих половиц, помнящих слишком много, ни даже теней и звучащих за дверью осторожных шажков, убегающих куда-то по лесенке.       Его выдох — тёплый, сбившийся — смешался с её, повис между ними. Кайя замер, не решаясь дышать, словно вновь так привычно побоялся спугнуть, а Суна от чего-то целовала так, будто вдруг решилась сшить что-то давно разорванное — бережно, крепко, до дрожи в пальцах, вцепившихся в ворот его домашней футболки.       Почему-то так страшась себе не позволить, Суна потонула в этих минутах, потонула в нём — жадно, самозабвенно, забывая даже как дышать иначе, чем с ним в такт. Её пальцы скользнули в его кудри, притягивая куда-то ещё ближе, точно между ними и впрямь всё ещё могло быть недостаточно тесно.       Наконец вспомнив себя, Кайя крепко сжал руки на её талии. Потянул нетерпеливо и так, как умел только он собственнически впился пальцами в тонкую ткань. А Суна осеклась. Выдохнула, оторвалась, закрыла глаза и запрокинула голову на мягкую подушку. Подалась вперёд, позволяя, но уже не отвечая, пусть и всё так же путая дыхание и сбивая ритм.       Это даже не обсуждалось. Это происходило сотни раз до этого, это было уже не в новинку. Ещё миг — и она бы позволила себе всё на свете. Всё, что за эти полгода ей так полюбилось себе позволять. Сорвала бы с него эту дурацкую майку, забыла бы и имя своё, и сестринское, и даже всё самое-самое лишнее.       Но она вдруг почувствовала.       Не дыхание, не губы — ладонь, упирающуюся в его грудь. Там, под рёбрами, где билось крупно, испуганно и взахлёб. Билось так, точно всё, что он не смел сказать, выстукивало этот отчаянный, неровный ритм. Так громко, лишь бы только она наконец услышала.       «Так ответь же мне, милая, — разве это любовь, если рядом с мужем даже сердце не бьется?».       Рука тотчас упала. Суна проверила — в её груди клокотала только мерзкая, глухая тишина. Спокойная, ровная и предательски пустая. Мёртвость.       Суна тут же отскочила. Отпрянула так, точно он ударил, точно обдал её дрожащие руки кипятком. Оттолкнувшие вздымающуюся грудь ладони упёрлись жёстко, вмиг похолодели, задрожали.       Кайя смотрел на неё так, будто его лишили самой надёжной опоры. Тяжело дышал, отводил взгляд, и снова вопросительно хмурился. Только на этот раз смеха это его поникшее лицо уже совсем не вызывало.       Суна вскочила с постели, словно ошпаренная. Наспех оправила ночнушку и, забыв как о приличиях, так и о неосторожно брошенном на диван халате, на всех парах «влетела» в аккуратно расставленные у постели тапочки.       — Я хотела проверить Тешко перед сном, — пробормотала она, даже саму себя не расслышав. — Ты же дождешься меня, да?       Ответа не последовало. Только лишь его ледяное молчание и заставило Суну на секунду остановиться. Она выглянула из-за стенки, налепив на губы настолько идиотскую улыбку, что, окажись она на месте Кайи, непременно треснула бы по ней, лишь бы только спала.       С пару секунд Кайя лишь глазел на неё в трескучей тишине их спальни. Но, когда наконец пришёл в себя, то лишь усмехнулся, привычно скорчился.       — Именно об этом я и говорил, знаешь, — буркнул он, монотонно кивая головой и хмуро укладываясь назад на развороченную постель. — Стоит солнцу только на секунду выглянуть, как «лампы и подушки» тут же снова нагоняют на нас тучи.       То было последним, что Суна услышала, вылетая из их спальни. Под пальцами всё ещё пульсировало, ноги отказывались слушаться, а яркий свет гостиной на минуту ослепил её фурией пронесшуюся по ней фигуру.       Смешно. Налитое кровью сердце вдруг заколотилось. Оно норовило выскочить из груди, било даже по перепонкам, но от чего-то Суну этот глупый стук совсем не устроил.       Куда уж там. Она его даже не заметила.

***

      Суна бежала по крутой лестничке, не отвлекаясь на дурные мысли. Прохладный дверной косяк, к которому она наконец прислонилась, отрезвлял постепенно и слишком уж медленно.       Там, за стенкой, её наверняка ждало спасение. Маленький Тешко всегда обращал её извечный хаос в порядок. Из груди вырвался последний отчаянный выдох, когда живот вдруг скрутило. Как же эгоистично, чёрт тебя побери…       Разве этот не её ребёнок может спасти всех на свете? Если уж он не спас своих родителей, так зачем же ему спасать Суну?       Эгоистично отворяя так легко поддавшуюся дверку, она чувствовала себя последним человеком на планете. Если ей так уж нужно это глупое спасение, так может сегодня этот малыш наконец спасёт её в последний раз? Один разок, и она наконец отпустит?       Суна научится справляться и без глупостей. Перестанет жить этими нелепыми мечтами, перестанет верить своим кошмарам, перестанет ждать? Искать спасения в тех, кто и самому себе-то пока помочь не в силах?       Аллах, сердце колотилось так сильно, что она была готова подписать все бумаги на свете. Брачный договор, завещание, даже свой нелепый загранпаспорт, что служил бесполезным пылесборником в их шкафу уже больше полугода.       Проходя в тёмную, тихую детскую, она едва ли отдавала себе отчёт в собственных действиях. Но его силуэт узнала даже со спины.       Абидин стоял у окна, облачённый в своё неизменное амплуа — чёрную водолазку и уличные брюки. Он осторожно укачивал на руках мирно посапывающего младенца.       Вся эта картина показалась ей не более, чем излишне болезненным, давящим прямо на грудь наваждением. Но даже оно сумело привести застывшую в дверях Суну в первобытную ярость.       Воистину, мужчина предстал перед ней профессионалом своего дела. Трехкратный отец, не иначе. Разве сумеет любитель параллельно выглядывать что-то в окне, так ещё и гневно черкать кому-то левой рукой смс-ку?       — Что ты здесь делаешь? — громко спросила Суна, конечно, заставив мужчину чертыхнуться себе под нос от неожиданности.       Только когда он вновь обратил на неё свой издавна и навечно измученный взгляд, она наконец поняла, что всё вокруг них — настоящее. Она уже не спит.       А он вновь и бесстыже перед ней.       — То же, что и вы, госпожа? — задумавшись лишь на секунду, Абидин пожал плечами, и снова наигранно беспечно отвернулся к окну. Флёр судорожно, но развеивался. А она наконец начала подмечать детали.       Всего на мгновение, но в его глазах промелькнула настоящая тревога. И она заставила её усмехнуться.       В любой другой день столь высокопарный ответ Суна сочла бы, как минимум, оскорбительным. Но она ждала этого момента достаточно долго, чтобы быть к нему готовой. Поэтому лишь беззвучно, с немой угрозой захлопнула за собой дверь и так же беззвучно вошла в упокоенную ночной безмятежностью комнату.       — Кого же ты там выглядываешь? — с вызовом и неприкрытым любопытством спросила Суна снова, подходя ещё ближе. — Не молчи же, отвечай. Неужто разучился, Абидин-бей?       Суна оскалилась так, как её тому научил особняк. Показала то лицо, о котором и сама раньше даже не догадывалась, но одновременно и то, которое он-то давно уже увидел.       — Ферит ночами караулит вашу сестру, а не своего ребёнка, госпожа. Вам ли не знать, — пожал плечами господин, как вдруг, поддавшись её безмолвному давлению, скопировал ухмылку. Скопировал всю её хреново-напускную горделивость, только чтобы тихонько выпалить: — Я заставал тебя тут слишком часто, чтобы думать о тебе хуже, чем оно и так есть.       И от одних только этих слов Суну тряхнуло слишком уж заметно и чересчур позорно. Без возможности сделать вид, что этого не было.       — В этом доме достаточно рук, Абидин, — отрезала она ровно и без промедлений. — И знаешь что? Тебе стоило бы следить за своей невестой, а не за чужим ребёнком.       — А я бы посоветовал тебе следить за своим мужем, но ведь приказы у нас тут ты раздаешь, — в тон ей ответил мужчина, ни на секунду не замешкавшись, и даже успев ей кривовато улыбнуться. — Да и моим словам ты давно уже не веришь. Так ты в ту ночь сказала?       Суне показалось, будто из лёгких в секунду выбили весь и без того спёртый воздух. Так же легко, как он держал этого беззащитного малыша в своих грязных руках, он выдавливал из неё и все оставшиеся средства к существованию. Но таланта в этом ему было не занимать. Вот уж правда, ей ли не знать?       Комнату осветил яркий свет фар бесшумно заехавшей во двор машины. Вразвалку и очевидно «в стельку» из неё выплыла пошатывающаяся пухлая фигурка, которую в ту же секунду поддержала шестёрка крепких мужских ручищ, облачённых всё в те же смирительные чёрные водолазки.       — Вот и посмотри, что бывает, когда сыновья этой семьи выходят из-под контроля, — прошептал Абидин прямо около её уха, и Суна на мгновение спутала побежавшие по шее мурашки с жаром. Теплом таким сильным и во всей своей сути омерзительным, но и тем самым, по которому она, точно обречённая на вечный мороз, так сильно изголодалась. — Тешко давно спит, Суна. А тебе уж точно есть, чем заняться. Нет смысла тут оставаться. И мне нужно идти.       Но едва ли эта ошпаренная Суна сдвинулась с места. За её натянутой спиной послышались шевеления. Абидин вернул ребёнка в колыбель и, нависнув над ним сверху фигурой, как показалось девушке, крайне угрожающей, с несколько секунд поразглядывал его беспечное в младенческом сне личико во вновь воскресшей вокруг них темноте.       — Уйди отсюда.       Её же шёпот показался ей инородным и скрипучим. Тут же напомнил тот самый женский голосок, что она слышала всего с пару часов назад. В нос снова ударил запах уксуса.       — Прости?       А он ведь всегда рядом. Господин Абидин всегда был и будет в этом доме. Даже когда она думает, что осталась одна, даже когда хочет предаться новому, даже когда встаёт обновить чёртов графин с водой среди ночи — он всегда копошиться где-то поблизости, в этих стенах, прямо у неё под кожей.       Как призрак на кладбище, этот особняк никогда не сможет существовать, не подпитываясь его тенью.       — Суна? — снова позвал его голос тоном тем же тихим и вкрадчивым, что звал так недавно, в том же сумраке. — Аллах, да ты вся побледнела.       Но Суна не двинулась с места. Просто и глупо смотрела прямо на него, приближающегося к ней, пока в ушах так отчаянно шумело.       — Я даже отсюда слышу, как у тебя сердце колотится, — вновь зашептал долговязый силуэт, всё ещё упрямо маячащий перед глазами, как вдруг Суна ощутила излишне крепкую хватку на своих запястьях. — Может, тебе присесть? Давай я помогу…       Он едва ли к ней прикоснулся, когда Суна, бешено содрогнувшись всем телом, натурально отпрыгнула прочь. Только в тот момент она поняла, что предстала перед ним в одной лишь тонкой сорочке.       На этот раз, как и всегда до этого, она была беззащитна. Это её опять хотели одурачить.       — Не смей меня трогать. Уйди отсюда.       — Принято, госпожа.       Суна сморщилась. Вдохнула его запах поглубже, зажмурилась и, дождавшись, пока шаги в коридоре за спиной совсем стихнут, дурой заколотила себя по щекам.       Она простояла посреди той комнаты то ли с минуту, то ли с десять. Дрожь в ногах от чего-то совсем не унималась, а страх, сковавший всё тело, мешал ей двинуться с места. Каждая клеточка её тела горела, дрожала и шипела, не унимаясь даже под прохладой, льющейся из приоткрытого окна.       Она его захлопнула. Тешко дёрнулся во сне, но не проснулся. По крайней мере, этот ребёнок уж точно не замёрзнет по его милости. Она не позволит.       Суна вылетела из детской так же спешно, как и вбежала в неё до этого, даже не удосужившись запереть за собой дверь. Она сбежала вниз по лестнице, и влетела в собственную спальню так оголтело, словно рассчитывала поймать в ней преступника. Вора, не иначе.       — Суна?       Кайя не спал. Полулежал на постели с телефоном в руках и выглядел растерянно. Его грудь медленно вздымалась, а глаза, совсем недавно наверняка сонные и уже давно слипающиеся, теперь встревоженно смотрели прямо на Суну.       Он её ждал. Как она и просила, Кайя даже не двинулся с места.       Темнота была той же, да не такой. В ней он впервые показался ей не большим, и даже не тёплым, а просто-напросто до ужаса безопасным.       Едва ли сдерживая от чего-то подступающий к горлу ком, Суна быстро зашагала к кровати и перелезла прямо через Кайю, кутаясь в одеялах, и даже не пытаясь разобрать, какое из них действительно принадлежало ей.       Молясь лишь о том, чтобы её Кайя не заметил уже падающие с её щек слёзы, она вновь себялюбиво, совсем не спрашивая разрешения, прижалась к нему всем своим существом. Своей же рукой выключила его мобильный и отбросила его на лежащую у кровати, всё ещё раскрытую на том же самом месте книжку.       Ретт Батлер, быть может, и впрямь смыслил что-то в возвышенных чувствах, однако Суна Сонмез, ничуть не отличаясь от прежней Шанлы, не смыслила в них совсем ничего.       — Замёрзла, родная? Сердце у тебя прямо колотится, Суна. Тешко спит?       Суна безрадостно улыбнулась, скрывая эту чушь в изгибе его шеи, прижимаясь ещё, и ещё, и ещё ближе. Будь её воля — залезла бы прямо под кожу.       Но, к сожалению, с каждой прошедшей секундой свой ход это её милое сердце заметно замедляло. К её же ужасу, дыхание Суны упрямо выравнивалось, дрожь в руках унималась, а глупое сердечко совсем-совсем замедлялось.       — Кайя?       — Что такое, русалочка?       Слезы теперь катились по щекам одна за другой. Падали на его футболку, что уже давно должна была валяться мусором на полу. Катились прямо в его ладони, что так озадаченно гладили её по щекам.       «Я не такая. Не такая. Не такая».       Голоса звучали в голове набатом, в конце концов так или иначе соединяясь в один. Луна отбрасывала робкую тень прямо на их переплетённые ладони. Под её блеском их обручальные кольца казались куда более значимыми, чем были на самом деле.              — Кайя?       — Я слушаю тебя, Суна. Что-то случилось?       — Скажи, куда мы с тобой завтра поедем?