1.8 Порошок наследников

За десять часов до.

      — Суна! — окликнул он, когда наконец поймал ускользающую в солнечном дворе тень, и бездумно вцепился в девичье предплечье. — Суна, да стой же!       — Ещё погромче крикни! Пусть весь дом услышит, как мы ссоримся, — прошипела она через плечо, и несколько раз попыталась отдёрнуть и без того саднящую руку, но безуспешно. — Отпусти меня, Кайя. Сейчас же.       Её опять никто не слушал. Кайя держал некрепко, но достаточно сильно, чтобы выиграть долгожданную для обоих передышку. Не отпустил, даже когда Суна беспомощно пнула его по коленке. То была одна из многих свершённых им в тот день ошибок.       Суна ненавидела цветочные духи. Но когда Кайя, в крайней степени отчаяния, привлёк её ближе, — омерзительный розовый флёр тут же несмело защекотал её нос. Он по-девичьи над ней похихикал, а потом снова скрылся под воротом плотной чёрной рубахи её жениха.       — Суна, куда ты собралась? Почему ты вечно убегаешь? — требовательно спрашивал Кайя снова и снова. Так, будто у него и впрямь не было совести, но было право. — Почему не можешь просто выслушать меня?..       Суна не знала границ своего терпения, но знала, что доверия они не внушали. Шумно выдохнув, она наконец с лёгкостью высвободила свою руку и тут же нелепо пошатнулась. Оказывается, она даже успела запыхаться.       — Ложка к обеду хороша. Я бы приняла и к ужину. А ты приехал только к завтраку, — выплюнула она, стараясь не растерять своей суровости под палящим солнцем. — Как вор пробрался в свой же дом! Даже машину у ворот оставил. Кого испугался?       «Уж точно не меня. Так чего же сейчас морщишься? Почему губы дрожат, Кайя?».       Фарфоровой куклой, Суна всю ночь просидела на своём ужасно жёстком диване. Тревога так и не убаюкала. Невидимый горох то и дело впивался ей прямо в кожу. А сопящая рядом тётя не позволяла ни из комнаты выйти, ни даже из себя.       Из развлечений у неё были только разрисованный графин с водой и завораживающий вид из окна — поросший мхом каменный забор, да парочка тусклых фонарей.       — Давай вернёмся, Суна, — снова попросил Кайя, но уже куда тише и заметно виноватее. Казалось, каждый натуженный миллиметр его лица обратился в камень. — Позавтракаем и поговорим. Или хотя бы присядем, да что-угодно! Только дай мне объяснить.       «Почему же ты не сделал этого по телефону? Разрядился? А у начальника охраны он, вот, прекрасно работал».       Когда призрак жениха наконец объявился у ворот, господин Абидин незамедлительно сообщил Суне об этом. Он заботливо оставил ей сообщение, прямо в половине пятого утра.       Усевшись у распахнутого окошка, Суна ожидала услышать щелчок двигателя, тихий лязг упавших в ладонь Мехмед-бея ключей. Ожидала, что в прихожей включится свет и тонкой полоской укроет ей пальцы, ловко проскочет под щелью в скрипучей двери.       Но этого не случилось. Ни света, ни шороха. Она даже не поняла, вернулся ли он в свою спальню. Может, пролез в окно?       — Деду своему иди объяснись. Знаешь, сколько раз за вечер они о тебе справились? — отчеканила Суна и снова сорвалась с места, на этот раз наконец минуя его высокую фигуру, оставляя её позади. — Я возьму сумку и уеду. И ты не станешь спрашивать, куда.       «Потому что у меня, в отличие от тебя, ещё есть совесть. И если ты действительно спросишь, — спросишь ещё хотя бы раз — я отвечу. И убью нас обоих».       Суна влетела в спальню бушующим ураганом среди ясного дня. Его наглость опьяняла похуже ненавистных ей разноцветных коктейлей. Да так стремительно и беспощадно, что похмелье пришло при одном лишь только взгляде на полупустой графин.       Она успела осушить стакан, забежать в ванную и успокоить кипящие руки под ледяной водой, когда зеркало, точно в старой итальянской сказке, ей зашептало. Побудило убедиться в том, что она всё ещё была прекрасней и милее любых его вшивых подруг.       Но подведённые карандашом глаза и алые губы всё равно казались лишь дешёвой пантомимой на настоящую Белоснежку.       — Аллах тебя покарает, Кайя, — нашёптывала Суна, орудуя маленьким персиковым полотенцем. — Не он, так я.       В комнате вдруг стало несколько шумно. Окно было настежь открыто, утренние лучики пробирались сквозь вздымающиеся от лёгкого ветра шторы и оставляли сияющие прорези на паркете. Всё было мирно. Но уже не так.       На только что молчаливом дворе теперь обменивались вежливостями, по-доброму смеялись и украдкой произносили её имя. Суна, Суна, Суна.       Теперь из недавно починенной форточки доносились приглушённые мужские голоса. Слов было не разобрать, но вот смысл приказа Суна уловила. И сразу же различила голос, его отдавший.       «Сукин ты сын».       Схватив лежащую на диване сумку, она выпорхнула из спальни с завидной, для своих-то толстеньких каблуков, скоростью. Окаймляла гневом каждый свой цок, и отплёвывала липнущие к губам волоски, сбегающие из красивой причёски.       Теперь во дворе их было четверо. Двое мужчин, одна сгорбленная гарпия и сверкающий чёрный автомобиль, дружелюбно распахнувший перед ней свою дверцу. Готовый умчать её хоть назад в Газиантеп, он подмигивал ей уже зажженными фарами.       — Госпожа Суна! — окликнул её резко расправивший плечи пожилой водитель. Мужчина приветливо улыбался ей, но то и дело украдкой поглядывал на своего жутко довольного, новоиспечённого господина. И ожидал уже известного им всем поручения. — Вам нужна машина?       «Аллах всегда посылает снег по размеру горы, Суна. Когда сама во всём виновата — не смей жаловаться».       — Да, Мехмед-бей, — с ласковой улыбкой ответила девушка, хоть обращалась и вовсе не к нему. — Нужна.       Ох, Кайе было крайне плевать на её ответ! Так чертовски параллельно, что он аж расплылся в этой своей недалёкой ухмылке и выжидающе сложил руки на широкой груди. Как ни пытался, не смог сдержать собственного восторга в широких штанинах.       Кайя мог бы раздать тарелочки со своим самомнением голодающим коалам. В этом было бы столько же смысла, сколько и в его пустяковых замыслах.       Любезный Мехмед всё ждал её у машины, когда Суна, невесело улыбнувшись, отдала новый приказ. Вздёрнула подбородок и произнесла громкое и отчётливое:       — Абидин-бей!       Хищная улыбка её не покинула, она только лишь стала шире. Когда намертво пришитые к её лицу глаза Кайи принялись стремительно стекленеть, Суна была готова над ним рассмеяться.       — Господин Абидин, мне нужна машина! — снова позвала девушка, наконец развернувшись лицом к неприглядной сторожке. — Ну где вы там?       Начальник охраны не имел привычки заставлять себя ждать. Словно внезапно разбуженный, или отвлечённый от утренней трапезы, он высунулся из домика со сконфуженным, но абсолютно нечитаемым выражением на лице.       — Вы ведь не заняты, правда? — пыша вежливостью, снова спросила Суна, и кивнула на серый внедорожник в тени раскидистого каштана. — Я поеду с вами. Подготовьте машину.       «А бедный господин Мехмед, несмотря на твои обещания, останется без премии».       Абидин, замешкавшись всего на долю секунды, кивнул ей разбавленное и горькое «конечно, госпожа», и исполнительно двинулся к машине. А Суна не успела ступить и шага, когда уже приевшаяся пятерня вновь вцепилась ей в предплечье. В который раз за утро умоляя остановиться.       — Суна. Не глупи сейчас, — медленно процедил Кайя, наклоняясь к ней ближе. С каждым произнесённым всё тише и тише словом его уставшие глаза заметно чернели: — Что ты пытаешься мне доказать? Что будешь делать, если твои родители узнают?       «Что их дочь уехала на плановый осмотр в больнице? Тот, о котором приличные женщины на весь дом не трубят? Тот самый, о котором я уже успела распеться и маме, и тёте?».       — Ты им расскажешь? — нарочито нежно переспросила Суна, сильно сжимая его сухую, горячую ладонь в ответ. — Прикрой меня, любимый. Побудь пока на моём месте, а я скоро вернусь. Может, даже к ужину.       Выпутаться снова не дали. Окольцевали тисками горячих ладоней и больно ударили по носу ароматом. Розы и ваниль, может даже мускус. Отвратительная мерзость.       — Суна, у нас помолвка через несколько часов, — вкрадчиво, чуть не умоляя произнёс Кайя, будто его круглые щенячьи глазки и впрямь в корне что-то меняли. Он выглядел таким подавленным, когда его пальцы судорожно забегали по линии её талии.       Но ласковая девичья ладонь сама потянулась к щетинистой челюсти.       — Разве?       У ребёнка сначала отняли игрушку, а потом и вовсе оставили совсем-совсем одного на пустой парковке. Конечно, это было немного грубо. Но добрый дядя Мехмед непременно сможет его утешить.       В графине даже осталась капля воды. Иншааллах.       В высокой машине пахло её любимой хвоей. Суна уселась на непривычное пассажирское место, щёлкнула ремнём у своего бедра, а потом, всё же не выдержав, напоследок взглянула ещё раз.       Был ли Кайя расстроен, или всё-таки зол — едва ли он сам смог бы дать на это ответ. Все его эмоции всегда оттеняли друг друга, срывались полумерами с языка и покоились глубоко на дне желтеющих на солнце глаз.              Внутри никогда не было штиля, а на людях он жил лишь маской постоянной насмешки и вечной усталости. Истина отражалась только глубокой морщиной на лбу, тяжёлым потемневшим взглядом и крепко сжатыми ладонями.       Суна обессилено прикрыла глаза. Внутри сильно и глухо саднило, так что на этот раз убеждать пришлось уже себя саму.       «Тебе это пойдёт на пользу, Кайя. На этот раз — ты заслужил».       — Ты поступаешь неосмотрительно, — грузно заметил Абидин, стоило его руке только коснуться руля. Мужчина заметно медлил.       — Выезжай и сделай круг, — процедила Суна без особой любезности, и отвернулась к окну. — И отключи эту пикающую штуку, чтобы никто не увязался следом.       Но машина не двинулась, бесхозно простояла под деревом ещё несколько долгих секунд. А когда сгорающая от нетерпения Суна наконец к нему повернулась, так тут же вспыхнула. Наглый, уже почти не усатый водитель в открытую её осуждал.       — Езжай уже, Абидин! — гаркнула она нетерпеливо. Не хватало ещё выслушивать лекции о морали от человека, не знающего даже значения этого слова. — Мы едем в Бешикташ.

***

За восемь часов до.

      Для того, чтобы недолгая дорога успела привести Суну в чувство, Абидин слишком уж громко дышал.       Маленькое прибрежное кафе в столь ранний час почти пустовало. На пороге девушку встретила красивая, откормленная кошечка. Она кокетливо повиляла ей чёрным хвостом, а потом спешно перебежала Суне дорогу.       Молодой мужчина проводил её на облагороженную террасу и указал на самый дальний столик. День был до противного солнечный, а море, в отличие от самой Суны, совсем не волновалось. Кричащие чайки играли им пусть и живую, но излишне тревожную музыку.       — Привет, — робко произнесла Пырыл, стоило Суне только опуститься в кресло напротив. — Прости, что позвонила в такой час. Я была очень расстроена. Не знала, с кем ещё могла поговорить.       Пырыл действительно выглядела слегка несвежей. Её неброский макияж был больше похож на вчерашний, а волосы, хоть и гладко причёсанные, небрежно валялись на острых, приоткрытых лёгким серым свитером плечах. Белоснежка улыбалась. Да только её улыбка скорее походила на туго перетянутую скрипичную струну, нежели на акт неподдельного дружелюбия.       А нарядной Суне, не в такой уж даже и глубине души, заметно льстило своё внезапное превосходство.       — Что у тебя случилось? — безэмоционально спросила она, напрочь забыв о приветствиях. — Сказала, что хочешь поговорить. Ты напугала меня, Пырыл.       «Не просто напугала. Ты лишила меня сна, милая».       Судя по виду, Пырыл и сама за эту ночь отдохнуть не сумела. Тёмные круги не скрыла даже скомкавшаяся под глазами пудра. Точно срисованные с Кайи, её потухшие глазки оставались слегка прикрытыми, всё ещё сонными. А некогда румяные щёки болезненно бледными и впалыми.       — Вчерашняя ночь была долгой, — буркнула девушка, и кротко кивнула официантке, что неожиданно подала им горячий кофе. Пырыл была спокойнее воды в стакане, а вот Суна с самого утра норовила выйти из берегов. — Столько всего. Но ты ведь и сама уже наверняка об этом знаешь…       Суна даже не успела задать вопроса, когда солёный морской аромат вдруг обратился приторно-цветочным. Розовый бархат вторгся в неумело выставленную ею баррикаду, проник прямо под кожу одним безапелляционным рывком. Сжал лёгкие тугим, шершавым канатом и моментально обездвижил.       Так вот, что за мерзость елозила под его рубашкой. Вот, кто над ней издевался.       Пырыл не заметила, как жутко скривилась её новоявленная подруга. Она потянулась к лежащей на соседнем креслице брендовой сумке, и вытащила из неё вытянутую коробочку, обитую облезлым чёрным велюром.       — Я принесла тебе подарок. Это от меня и моей сестры, в честь вашей помолвки, — тихо пояснила она, не отводя хищного взгляда от безделицы в своих руках. — Хотела вчера передать Кайе, но совсем забыла. Свой-то подарок он уже получил.       Суна гулко выдохнула. Шумно, нелепо и отнюдь не по-взрослому ахнула. Снова открыла было рот, но тут же его захлопнула.       Она частенько проклинала свой поганый язык. Его не единожды хаяли и тётя Хаттуч, и даже дорогая мама с любимой сестрёнкой. Суна и саму себя, что уж греха таить, временами знатно пугала.       Но когда Пырыл наконец стянула бархатную крышечку, её так и не окрепшая, проклятая язвительность тотчас же развеялась над Босфором. А внутренности с грохотом повалились к ногам.       Сердце бешено колотило по хрустящим рёбрам, а серебряный кулон кокетливо поблёскивал под палящим сентябрьским солнцем. Он не был изысканным, для подарка не выглядел даже и новым, но от чего-то не давал отвести от себя любопытного взгляда. Увесистый рубин, трудолюбиво окаймлённый стальными тисками, казался мутным и запылившимся.       — Что это? — выдавила из себя Суна, так и не подняв головы. Едва ощутимая вспышка боли пронзила её ладони, но было слишком поздно. На мягкой коже уже красовались алые полумесяцы ногтей.       — Я же сказала тебе — это наш с сестрой подарок, — нежно пояснила Пырыл снова, а потом одним небрежным рывком швырнула к рукам подружки хлипкий коробок.       Там, где до этого ещё что-то билось, теперь воцарилась тишина. Всплывшая перед глазами тошнотворная, излишне графичная картина не вырвала из Суны и вздоха, — острая ледяная стена теперь слишком сильно царапала ей глотку. Яд наконец растворился. А глупые пазлы сошлись воедино.       — Кайя был с тобой сегодня ночью, — выдохнула она, даже и не думая спрашивать о большем. На обезображенных истеричной усмешкой губах всё ещё ощущался свинцовый привкус.       — А где ещё он мог быть, Суна? — хохотнула Пырыл и беззаботно пожала плечами, покомфортнее устраиваясь в своём плетёном кресле. Она сложила ладошки на плоском животе и принялась громко размышлять: — Хотя конечно, ты же ничего не знаешь! Я-то надеялась, что у него хватит смелости хотя бы признаться. Думала, может он и соврал мне, когда сказал, что тебя не…       «А ведь мамочка как в воду глядела». Да что уж мама, все вокруг оказались правы. Даже её собственное чутьё на этот раз не подвело.       Тело её не обмануло. Этой ночью, пылающее в огнях стыда и тревоги, оно пронзительно кричало ей именно об этом. Оно смешало и скрутило все органы разом в один несъедобный, извращённый салат. Тело умоляло её остановиться почти так же, как этим же утром, всего-то пару жалких часов назад умолял и Кайя.       Этот мужчина ведь цеплялся за неё, как за последнюю соломинку. Он её умолял, он её целовал, он ей клялся. А каков итог? Аллах, какой же смех. Позор-то какой.       — И как тебе не стыдно смотреть мне в глаза? — выплюнула Суна, ощущая эту отвратительную пульсацию прямо на кончиках уже дрожащих пальцев. — Зачем ты меня сюда позвала, Пырыл? Зачем притащила мне эту дрянь?       Старинный коробок уж точно не хотел бы доживать свой хиленький век, притворяясь хоккейной шайбой. Он снова полетел к развалившейся в кресле, зевающей Пырыл, но та лишь закатила глаза, снова настырно протягивая его своей новой владелице.       — Вчера у нас ничего не было, Суна, — громко и чётко ответила девушка, комично скривившись. — Ради Аллаха! Кайя ведь твой жених, а ты — моя подруга. Так веди себя по-человечески, ладно? Успокойся, и выслушай меня наконец.       — В-выслушать тебя?.. — глухо повторила Суна, не в силах отвести от неё опустевшего взгляда.       Большего она бы и не успела. Суна всё понимала — чувствовала, что пора уходить, бежать, лететь отсюда. Абидин ждал её. Он был совсем рядом, всего-то в паре метров. Но на этот раз тело её не послушалось.       Внезапно поднявшийся, тёплый осенний ветерок вновь оголил тонкую бледную шею этой бесстыжей девицы. А в её тёмных волосах поразительно ярко сверкнули два тусклых самоцвета.       Рубины.       На её пальцах. В её огромных, шелудивых ушах. Рубины теперь были повсюду. Везде, но только не на её чахоточной шее.       Пырыл была увешана старым, затёртым серебром от макушки до пят. Красные камушки оттеняли её мышиный свитер. Тонкой россыпью, эти мелкие кровавые бесята выбежали на защиту своей настоящей хозяйки.       И как только Суна не заметила?       — Ты собираешься выйти замуж за человека, о котором ничего не знаешь, Суна, — елейно протянула Пырыл, заметно довольная вызванной реакцией. — Я могла бы молчать и дальше, могла бы съесть свою обиду и тихо наблюдать за тем, как ты рушишь себе жизнь. Но я совсем не такой человек. К счастью.       Возразить было нечем. Винить было некого. Теперь, когда отведённое им время наконец отбивало свои последние мгновения, оставалось только оглянуться назад. И крепко проклясть саму себя.       Медленно, Суна снова опустилась в кресло. Заморгала, выпрямилась. Дожидаясь неминуемого катарсиса, сглотнула остатки горького порошка и обратила свой взгляд к белоснежной принцессе.       — Несколько лет назад Кайя подарил мне этот кулон, — вновь заговорила Пырыл, нежно улыбаясь украшениям на своих пальцах. — Серьги и кольца тоже. Обещал сделать ещё и браслет, но так сильно сдружился с бутылкой, что, наверное, совсем позабыл и об этом, — девушка вдруг рассмеялась, будто и впрямь сказала что-то жутко забавное. — Он тогда сказал, что красный цвет мне очень идёт. Это были его первые работы, Суна, и он так ужасно смущался, когда притащил мне эти рубины! Они ненастоящие, конечно. И серебро тоже. У него тогда не было денег ни на что другое. Но он надеялся, что я всё равно буду рада. И был прав.       Суна прилежно и молча слушала, а Пырыл была, как оказалось, прекрасным рассказчиком. Красочные образы, яркие картины тех беззаботных, ватных аж до лёгкого удушья дней оживали прямо перед её ни черта невидящими глазами. Водили хороводы вокруг маленьких рожек на лбу, постукивали по поскрипывающим зубкам.       Было от чего-то не так уж и больно. Да и слов уже особо не было. Как не было и этого бессмысленного вопроса, — а когда же всё пошло наперекосяк?              Ответ ведь лежал на поверхности.       — Это длилось два года. Кайя называл это как-угодно, но только не отношениями. Говорил, что ему претят все эти ярлыки, — обиженно выплюнула Пырыл, и на секунду замолчала. А потом её губы рвано дрогнули, крысиные глазки наконец заслезились. — А я знала, что всё наверняка было куда проще. Я не уверена, но думаю, что была не единственной, — и тогда она опять улыбнулась. Так мечтательно и спокойно, словно вспомнила, как смаковала тёплую выпечку на маминой кухне. — Но мне было плевать, понимаешь?..       Нет. Суна не понимала. Ни черта она не понимала.       Не понимала даже того, почему зловонный кофе всё ещё на столе. Почему она так прилипла к этому креслу. Почему не может вымолвить и слова, почему в голове так пусто.       — Он приезжал каждый месяц. Оставался на несколько дней, потому что в понедельник нужно было возвращаться на работу. Но таким, как в тот день, я его больше не видела. Я больше не узнавала его, понимаешь? Раз за разом открывая дверь, я не знала, кого на этот раз впускаю в свою жизнь…       — …Он становился злее. Я думала дело во мне, искала причины. Да я с ума сходила! Мне казалось он ненавидел меня, но почему-то не хотел отпускать. Я была рядом, когда мама Нюкхет лежала в больнице. Была рядом, когда его впервые хотели уволить с работы. Он тогда пропустил самолёт. Так много выпил, что даже не услышал моих звонков. А когда я пришла, он спал, но крепко держал бутылку. Крепче, чем когда-либо держал мою руку, Суна. И ведь всё так бы и продолжалось… да вот только я оказалась настойчивее…       — …А потом всё закончилось. Потом его самая заветная мечта наконец исполнилась. Он вошёл в этот проклятый дом, и появилась ты. И как раньше, больше уже не было. То, что я считала своим самым страшным кошмаром — оказалось всего лишь сладким сном. Но даже он кончился. Всё закончилось.       Пырыл запиналась, спотыкалась, но упрямо неслась по ржавым рельсам собственной жизни с такой бешеной скоростью, словно и впрямь боялась куда-то опоздать. Говорила так откровенно и так отвратительно честно, точно делилась своим горем с закадычной, заклятой подружкой.       Когда рыдания наконец подкосили и эту бесстыжую девчонку, Суна уже не различала её бессмысленный бубнёж. Пырыл громко всхлипнула, поросшей аркой сгорбилась над скрипучим столиком и спрятала опухшее личико в изящных ладошках.       «Полюбуйся. А тебе, Суна, всего-то и нужно было, что вовремя остановиться. Собственное счастье тебя не смутило? Ты посмотри на неё. Чем лучше? Неужели не понимала, что по-доброму с тобой не шутят?».       — Это всё? — неожиданно строго прогремела Суна в такт девичьим содроганиям. Пырыл настолько растворилась в своих воспоминаниях, что, казалось, уже и вовсе успела о ней позабыть.       Не сговариваясь, они поменялись ролями. Пырыл подняла тяжёлую голову, забегала глазками по строгой фигуре напротив, что-то неуверенно промямлила, прохрипела. А скривившаяся Суна выглядела так, словно вот-вот отдаст последнюю волю. Отправит прямо на эшафот.       — Суна, я тебе не враг, — проскулила Пырыл, тихо и обречённо. — Пойми же, мне больно. Кайя был сегодня в моём доме, да. Но не из-за меня. Не ради меня.       О, в это Суна поверила с лёгкостью. Ещё бы. Да чтобы он? Кайя Сонмез?       Разве может этот мужчина взять и пройти мимо женщины в беде? Так ведь он сказал ей в ту ночь?       Сколько всего он успел ей наплести, надо же. Суна даже слегка смутилась, когда поймала себя на этом беззвучном, неуместном смешке.       Она-то думала, он герой. Потом, если честно, допускала мысль, что дурачок. Даже успела оклеймить изменщиком, но — о, Аллах — снова мимо!       Оказывается, этот мужчина был пластилиновой фигуркой, эдакий хенд-мейд, как он сам бы наверняка выразился. Нюкхет-ханым выбрала самый красивый цвет, слепила, как получилось, и без задней мысли явила своё творчество миру. А кривоногая поделка сдуру взяла, да и пошла по рукам.       — Знаешь, в чём мы не похожи? — прошептала Суна и вдруг наклонилась к девушке чуть ближе, от чего хлипкая, краснючая Пырыл заметно встрепенулась. — Пока ты ищешь пути наступления, я ищу пути отхода.       Пырыл нахмурилась, смущённо, растерянно улыбнулась, будто и правда собиралась что-то там ей возразить. Но потом посмотрела Суне в глаза и от чего-то тут же забыла свою короткую реплику.       — Ты научила Кайю настойчивости. На мою голову, показала ему, что это значит — любыми путями добиваться своего, — отчеканила Суна, всё продолжая не мигая смотреть бедняжке прямо в глаза. — Этим утром он не давал мне и шагу ступить в одиночку. Умолял меня остаться с ним. Даже водителя подкупил, представляешь? С тобой когда-нибудь такое бывало?       Громким ответом служило молчание. Пырыл шумно выдохнула, обратила свой поникший взгляд к Босфору, наверняка надеясь, что никто не заметит нового фонтана, брызнувшего из чернющих глаз. Но острый подбородок дрожал, точно маленький моторчик. Грудь вздымалась и опускалась так судорожно, словно непослушное сердце и впрямь мешало Пырыл вздохнуть.       — Пока ты пыталась ему навязаться, я не могла от него отвязаться, понимаешь? Но увидела твои слёзы и поняла, что зря бесилась, — невинно пожала плечами Суна, когда её крошечная собеседница снова осмелилась обратить к ней свой почерневший взгляд. — Наверное, любить кого-то — это прекрасно, да? Но быть любимой, кажется, даже лучше.       Едва ли Пырыл понимала, о чём Суна говорит. А может, им обеим в самом деле было невдомёк.       — Ты ведь хотела меня унизить, а получилось с точностью, да наоборот, — всё не унималась Суна, то сладко вздыхая, то украдкой разглядывая её сверкающие украшения. — Посмотри на себя. Рыдаешь тут, как сумасшедшая. Выслеживаешь давно бросившего тебя парня по базарам и ларькам. Набиваешься в подружки к его невесте, планы какие-то строишь. Но итог-то каков? Через несколько часов у меня помолвка. А ты своим же язычком причислила себя к бравой лиге бюджетных потаскух, — не сдержавшись, Суна нелепо хохотнула. Потянулась к лежащей на столе ладони Пырыл и, не мешкая, нежно накрыла её своей. — Это ведь грустно, милая. Так кто унижен? Кто из нас страдает?       — Думаешь, ты умнее всех на свете? — гаркнула вдруг Пырыл, резко отдёргивая свою руку. — Но наступит день, и ты обо мне вспомнишь. Кайя верен самому себе. Он стабильный, твердолобый, — она еле заметно улыбнулась, а потом снова расслабленно опустилась в своё креслице. — Даже если Стамбул будет встречать его с мягкими тапочками и горячим ужином, он всё равно вернётся в безумный Лондон. Он вернётся, Суна. Как возвращался всегда.       Что-ж, даже так. Суна усмехнулась, упёрла в стол острые локти и взглянула на Пырыл ещё раз. Размазанная тушь, хлюпающий красный нос и унылые глазки под цвет — эта дрянь выглядела до абсурдного жалкой.       — А возвращался ли?       Всего на секунду, но Суна увидела, насколько той на самом деле было больно. Незажившие раны сверкнули на дне её опустевших глазах и двинулись дальше, рухнули вниз вместе с гулко упавшей в горло слюной.       — У тебя живой пример перед глазами, но ты слепа, — грубо бросила Пырыл, невесело усмехнувшись. — В конце с тобой поступят так же, как с твоей сестрой, Суна. А судьбы Сейран Шанлы я не желаю повторить никому.       И тогда-то катарсис наконец наступил.       Кости беззвучно хрустнули, а кресло под ней и впрямь громко взвизгнуло, когда Суна, охваченная внезапно вспыхнувшей в теле яростью, резко вскочила на ноги. Она схватила лежащий на столе кулон, крепко сжала его в своей ладони и затрясла им прям перед носом своей бесстыжей подруги.       — Я была достаточно мила с тобой, — процедила она, наклоняясь к той через стол, смоляной тенью нависая прямо над бедной принцессой. А потом, поддавшись такому внезапному, но такому желанному порыву, крепко сжала челюсть Пырыл в своих пальцах. Серебро царапнуло девочке кожу, но едва ли Суне было на это не плевать. — Но если ты скажешь ещё хоть слово о моей сестре, я своей же рукой протолкну его тебе в рот и заставлю проглотить. Тебе должно быть стыдно за себя. Стыдно!       Наконец обретя силы, наскребя по кармашкам остатки достоинства, Пырыл подскочила на ноги и одним безапелляционным рывком сбросила чужую ручищу со своего лица.       — Плевать я хотела на твои слёзы. Плевать мне на всю твою боль! — продолжала грохотать Суна, напрочь забыв о том, где они находились. Она и не заметила, как любезный администратор вновь материализовался прямо у их столика. — Если ещё раз увижу тебя, — увижу рядом со своей сестрой или рядом с Каей, — я вырву все патлы с твоей головы. Я выцарапаю тебе глаза, Пырыл, и скормлю их уличным кошкам. Ты услышала меня? Поняла ведь?       — Ты маньячка! Весь ваш особняк, вся ваша семья, да вы все! — закричала Пырыл, на этот раз уже не просто плача — дрожа. — Вы просто маньяки…       — Сходи пожалуйся папочке, бедная, — оскалилась Суна, но, почувствовав чужую мужскую ладонь на своём предплечье, тут же схватила со стула свою сумку. — Я показала лишь фрагмент, Пырыл. Не приведи Аллах, увидишь целый фильм.       Из последних сил сдержав плевок во рту, Суна развернулась и помчалась к выходу. Крепко сжав ладони в кулаки, в попытках выправить сбившееся дыхание она и не заметила, как прихватила с собой сувенир.       Увидев её в дверях кафе, Абидин спешно убрал телефон в карман своего пальто и вернулся назад в машину. Он ничего не заметил. А вот Суна застыла на месте. Неизящный рубиновый кулон, точно сотканный из проклятой материи, наглухо впился необработанными углами в уже и без того обезображенную ладонь.       Чайки теперь кружили прямо над её головой. Они гоготали над сгорбленной девичьей фигурой, утешить которую никто бы не решился.       Неосязаемо, но что-то изменилось. Бесповоротно истончилось, утекло, точно сквозь пальцы песок. Тик-так. Тик-так…       Всё вышло из-под контроля.

***

За пять часов до.

      — Невеста-таки сбежала, братец? — когда грубый гогот Ферита Корхана раздался прямо у него над ухом, Кайя уже давным-давно был готов к капитуляции. Названный братец крепко сжал его натуженное предплечье, дал лёгкую встряску, задорно расхохотался. — Ну, не куксись! Аллах обделил тебя удачей, это правда. Но что уж тут поделать?       Ферит был последним человеком, с которым Кайя хотел бы разделить затянувшийся момент своей слабости. Корявый и сгорбленный, он восседал на дряблой кованой лавочке в особняковой беседке и истерично сдувал прилипшие ко лбу злоебучие кудри. Деревянный столик был и без того кем-то доселе вероломно ободран, так что Кайя битый час скоблил ногтями по заострившейся краске, не угнетая себя лишними угрызениями совести.       Их и так было вполне достаточно.       Суны не было уже несколько часов. Девчонка просто взяла и уехала. Даже не махнув ему ручкой, она села в машину какого-то смердящего сына бродячей собаки и испарилась в солнечной дымке. И с каждой прошедшей минутой, Кайя всё сильнее уверялся в том, что на этот раз — с концами.       — Дедушка, конечно, так и сказал — проведём всё в тихом и семейном! Но даже у соседей двор выглядит как-то сильно повеселее нашего, — всё не унимался раззадоренный Ферит, по-хозяйски развалившись на лавке напротив. — Хотя знаешь, на помолвке должны быть всего две вещи — жених и невеста. А у нас уже одно из двух, считай успех!       — А твоя жена тебя не потеряла? — вдруг хрипло отозвался Кайя, пренебрежительно глянув на него исподлобья. — Твой волосатый любовник ненадолго уехал. Так иди, лови момент. Напоследок-то.       Видимо, этот дом, десятилетиями питающийся одной только мужской совестью, наконец плюнул в Ферита её жалкими остатками. Ведь улыбочку с квадратного лица напротив снесло незамедлительно.       — А я ведь шёл к тебе с хорошими новостями. Брат Аби мне написал, они с твоей Суной вот-вот вернутся, — буркнул Ферит, заметно поникнув. Но всего несколько секунд спустя особняк снова проголодался: — А ведь говорят, что это мужчине перед свадьбой надо нагуляться, да? Но ты погляди-ка, как оно бывает!       Так и бывает, оказывается. Забудешься всего на секунду, а песочные замки и карточные домики уже со свистом летят в тартарары.       — Ферит, где они были? — тут же вспетушился Кайя, взъерепенился. — Куда он её отвозил?       «Да уже абсолютно плевать, если честно. Свою машину этот херов начальник собственных трусов уже завтра будет полировать своим же понурым задом».       — Я тебе, блять, кто? Справочник? — радушно отозвался Ферит, слегка поморщившись. Он медлил. Долго и решительно медлил, а потом наконец взял и произнёс: — Были в каком-то кафе. Вроде как на набережной, в Бешикташе.       Молчал Кайя хоть и недолго, но довольно театрально.       «Сука, сука, сука. Да это ж надо, рот его дери!».       А чего ещё, с другой-то стороны, стоило ожидать от этого усатого привидения? Надо было сначала разбираться с ним, а потом уже и со всеми остальными. Да только кто же знал, что от одной только этой вялой пародии на мужчину может возникнуть столько ебучих проблем?!       Кайя даже и не заметил, как несколько раз ударил кулаком по хлипкому деревянному столику. В подарок тот оставил ему колючую занозу на мизинце и опасливо пошатнулся. А несколько смутившаяся братская фигура громко и важно зацокала.       — Кайя, да успокойся ты, ради Аллаха! Ну поругались, с кем не бывает? — заверещал Ферит, в очевидных попытках сгладить острющие углы. — Суна наверняка хотела набить себе цену. Помоталась с ним туда-сюда, чтобы тебя позлить. Тем более, Абидин уже ей особо-то и не интересуется! — воскликнул он снова, но когда Кайя ответил ему крайне витиевато-кружевной пословицей, снова скрестил ручищи на широкой груди. — А вот это, Кайя, уже очень грубо. Я что-ли виноват в том, что твоя невеста сбежала?       — Нет. Конечно нет, — тут же учтиво улыбнулся ему Кайя, а потом наклонился к брату чуть ближе, и тихо пролепетал тому прямо в лицо: — Ты виноват в том, что я полночи шароебился по городу, пытаясь выдумать, как бы мне доставить в наш дом твою неебически беременную любовницу.       Словно внезапно уколотый в свою самую нежную часть, Ферит тут же опасливо заёрзал на месте, оглянулся, выпрямился.       — Что такое? — снова безобидно спросил Кайя, едва заметно оскалившись. — Сходим, позовём Сейран? Девочкам вместе всегда веселее.       Ферит снова вперил в него свой немигающий взгляд, но на этот раз в нём не было и тени насмешки. Только пылающее раздражение и искренний страх за свой зад, застрахованный одним лишь только ненадёжным «братским» обещанием.       Пырыл, сама того не ведая, в конце концов оказалась права. Того шоу, что играли этой ночью в доме господина Шехмуза, не ожидал никто. Дядюшка сорвался, это бесспорно. Но когда по дому начали летать хрустальные вазы, Кайя понял — пиздец уже здесь, и он необратим.       Бедная Пелин оказалась лишь крошечной, пузатой тенью, затерявшейся в театре абсурда. Конечно, ей не стоило брать дело в свои неумелые руки. Не стоило трепать языком, не стоило выряжаться, как на парад, и с улыбкой ждать папашу своего не названного бастарда на покосившейся лавке в самом тёмном парке Стамбула.       Но она уже это сделала. А когда, воспользовавшись моментом, наконец выволокла Кайю на улицу, то чуть не на коленях умоляла его отдать ей свой телефон. Звонила Фериту, тихо-тихо плакала, шептала и подхалимила тоже тихо, лишь бы только свирепый дядя не проснулся. А потом вдруг озарилась долгожданной, так ослепительно сверкнувшей в гнетущей, молчаливой ночи улыбкой.       Через пару минут Ферит позвонил снова. Но на этот раз — он звонил Кайе. И теперь ему нужна была его помощь.       — Ты ведь никому не сказал? — спросил Ферит после затянувшегося молчания. — Ты дал слово. Я молчу о «дружбе» твоей матери с этими людьми, а ты…       — Приди в себя, Ферит. Это не я прячу в домике прислуги свою беременную бывшую, — тут же осадил его Кайя, злобно нахмурившись. — И не я вру своей жене о том, что этого не делаю. Так что просто признай, что ты больше не любимец Аллаха и иди поплачь об этом в ванной… в общем-то, веди себя как обычно.       Ферит либо не успел придумать новую колкость, либо не успел явить её миру. В саду раздался оглушительный металлический лязг, и грязно-белые ворота с протяжным воем распахнулись.       Наэлектризованный Кайя, ни секунды не мешкая, тут же вскочил на ноги и в два широких шага очутился на парковке. Это действительно были они. Дуэт его излишне красивой Суны и этого сына вшивой дворняги Абидина наконец вернулся домой.       Но из машины ни один из них так и не вышел.       Кайя ничего не слышал, но не нужно было быть гением, чтобы понять — они ругались. Громкая, оживлённая и наверняка не самая приятная беседа даже издалека не казалась односторонней. Суна безостановочно что-то кричала, махала руками, а её недалёкий собеседник отвратительно хмурился и время от времени выплёвывал в её бледное лицо едкие словечки.       Но как только поражённый яростью Кайя двинулся к машине, Суна заметила его, и изменилась в лице. Она тут же умолкла.       Напоследок бросив через плечо всего пару ничтожных слов, она спешно выскочила из машины, громко хлопнув дверцей. И они, эти загадочные слова, заставили недавно разгорячённого, распухшего от ора Абидина моментально заткнуться.       — Суна! — крикнул ей Кайя, стараясь держать себя в руках при виде её невозмутимой, горделивой фигуры, уверенно вышагивающей прямо на него. — Где ты была?! О чём, блять, ты с ним сейчас гово…       Но сцены не вышло. Не получилось даже раскричаться, разозлиться-то толком не получилось. Глухой шум в ушах, и тот оказался громче.       Суна смотрела прямо на Кайю. Она кривилась, морщилась, но молчала. А вот Кайя смотрел на её шею.       Возможно, даже у фальшивых рубинов были некие волшебные свойства. Стоило бы показать этот проклятый кулон одной знакомой гадалке. Он явно слишком странно влиял на всех вокруг.       — Нравится? — тихо спросила Суна, когда её губы исказились в брезгливой улыбке. — Первый подарок на наше торжество.

***

      За четыре часа до.

      Суна молчала отвратительно долго. Сидела на его кровати, прожигая невидящим взглядом ножку его письменного стола, и дышала — шумно и часто. Два плотно сжатых кулачка время от времени дёргались, едва заметно постукивали по острым коленкам, а потом вновь обессилено падали на мягкий, фисташковый плед.       Кайя так и застыл на месте, привалился к стене у открытого окна. К подошвам его кроссовок прилипал разлитый по полу сладкий чай. Этот приторный запах теперь точно придётся выветривать. Однако, стоило отдать должное — он хотя бы смог перебить цветочный.       Кайя наивно полагал, что ничего страшнее праведного женского гнева сегодня уже не услышит. Когда Суна орала на него, когда толкала и пинала, даже когда бросалась в него этими прыткими декоративными подушечками — вот тогда-то, казалось бы, было и впрямь неприятно.       Его развороченная спальня теперь напоминала опустевшее поле боя. Однако пытка молчанием оказалась в сто крат страшнее громко объявленой войны.       — Суна, мы не…       — Заткнись.       И он, конечно, в очередной раз заткнулся. Шумно выдохнул, зарывая пунцовое лицо в своих огромных ладонях. Маятником зашагал по комнате — тихо топал, громко думал, и, до кучи, развозил бардак по всем углам.       Несмышлёный Кайя сам всё ей и рассказал. Не понял, правда, как так вышло, но остановить себя не сумел. Бушующий в теле адреналин с лёгкостью поглотил его ослабленный разум. Он выбивал из него признание за признанием. Это он, адреналин заставил его покаяться. А потом и вовсе содрать с девичьей шеи этот безобразный кулон, с позором выкинуть его в окно и… утопить комнату в забвенном молчании.       Суна была зла. Настолько зла, что Кайя успел помолиться за звукоизоляцию этого проклятого дома. Крик уже стих, ярость — усмирилась, а вот пол так и не высох.       Когда имя её сестры наконец выбило из жениха всю правду, Суна сошла с ума. Ведь Сейран — это территория неприкосновенности, зона недосягаемости. Самое слабое место и самая болевая её точка были навеки во власти этих огромных зелёных глаз.       Кайя не имел права говорить, но Суна имела право знать. И это всё усложняло.       — Мне нужно рассказать сестре, — наконец выдохнула девушка, спешно поднимаясь с постели. Но Кайя тут же сорвался с места. Перегородил ей путь к двери, сжал тонкие плечики в своих руках и зашипел:       — Суна! Суна, постой! Подожди же, не делай глупостей, — тараторил он, снова и снова перехватывая её ладони своими. Правдами и неправдами, он удерживал брыкающуюся девчонку на месте, умоляя наконец угомониться, образумиться. — Суна, нельзя! Мы не можем вмешиваться, этим ты сделаешь ей только хуже.       — Хуже?! Да куда теперь хуже? — отчаянно выкрикнула Суна, в бесчисленный раз за этот день распуская руки — яростно отталкивая горбатого мужчинку от себя. — Ты хоть понимаешь, о чем меня просишь? Ты осознаешь, что ты натворил?..       Всего на секунду, но Кайя изменился в лице. Отражение вселенской печали и необъятной вины вдруг сменилось рубиново-алой яростью. Но потом огонёк потух, так и не успев издать даже тонкого треска.       — Суна, прошу тебя — успокойся, — снова процедил он, но на этот раз куда тише. Опасливо или предусмотрительно, но Кайя отшатнулся от неё сам, попятился. — Не нужно обвинять меня в том, чего я не делал. Я всего лишь помогал своей подруге.       И, конечно, он ни капли не удивился, когда её глаза широко распахнулись. Когда Суна громко захлопала в ладоши, когда выкрикнула своё первое «браво» — Кайя всё ещё стойко держался.       — Ах, ты помогал своей подруге! Так почему же тогда не помог и моей?! — выплюнула девушка, с удивительной силой ударяя хиленькой ладонью по каменной стене. — Почему заставил мою подругу рыдать, почему бросил бедную девочку одну?! Раз ты такой доблестный рыцарь, герой всех стамбульских шлюх, так почему же не помог и их первой предводительнице?       Кайя даже не сразу нашёлся с ответом. В тот момент его извечно нежная Суна казалась такой неопрятной, взбалмошной, почти безумной. Признаться в этом самому себе было бы слишком тяжело, хоть и необходимо. Ведь эта Суна напоминала ему свою мать, а это сходство, от чего-то, так его отвращало.       — Ты говоришь ужасные вещи, — тихо, но строго одёрнул её мужчина, измождённо опускаясь на кровать. — Девочка беременна. Бе-ре-мен-на, слышишь ты или нет? И в этом виноват не я, уж поверь!       — А я верю! У тебя ведь и без отцовства график слишком плотный! — тут же рассмеялась Суна в ответ, не требуя и секундной передышки. Её красивая причёска совсем растрепалась, а блузка измялась. — По вторникам я, по четвергам Пырыл, а ведь ещё нужно успеть на работу и быть дома к ужину. Но я могу подвинуться, Кайя! Чтобы твоей жалости хватило на всех нас, я могу отступить!       — Суна, хватит нести…       — Заткнись!       — Я не…       — Я сказала тебе заткнуться!       Кайя крепко, но пораженчески тихо выругался, а потом наконец от неё отвернулся. Медленно поднялся, вернулся назад к любимому окошку и одним истеричным рывком захлопнул старые ставни.       Ведь раз он мог слышать, как усатое чучело всё ещё беседовало на улице с брюхатым — значит и эти два ослоёба могли слышать их с Суной разговор. А это было бы крайне не к месту.       — Пырыл просто наплела тебе всяких глупостей, — снова тихо пролепетал Кайя, будто вся суть проблемы и впрямь крылась в этом истинно безобидном факте. — Я поступил с ней нечестно, я не спорю. Но тебе не нужно верить всему, что она говорит, — он так и не повернулся к ней. Тихо выдохнул, и еле слышно прошептал: — Ты ведь умнее, Суна. Так будь умнее.       Кайе нравилось, что его окна смотрели на этот вечнозелёный самшит. А теперь в нём ещё и приветливо сверкал его одинокий, но некогда очень любимый рубин. В последний раз напомнив создателю о его собственной никчёмности, кулон вдруг сорвался с ветки и с треском повалился наземь.       А стоящая за его спиной Суна хрипло, надломлено всхлипнула. Ощущая отвратительную тяжесть в ногах, Кайя зажмурился, шумно выдохнул, и вновь обратился к ней:       — Суна, я прошу у тебя прощения, — произнёс он, чувствуя, как с каждым сказанным словом этот камушек в горле только растёт, заостряется. — В тысячный раз прошу прощения за то, что я не сказал раньше, но я…       — Что? Ты что, Кайя? — озлобленно, но очень тихо спросила она, снова обессилено опускаясь на его постель. — Времени не выкроил? Или легенду не доработал?..       Когда Суна была такой, смотреть на неё было и впрямь невыносимо. Сгорбленная, трясущаяся, уставшая — она колупала свои аккуратные ногти, неустанно дёргая худощавой коленкой.       — Я испугался, — только и ответил Кайя, наконец ступая ей навстречу. На этот раз он даже не думал, не подбирал слов. Как мог старался быть честным, но снова проигрывал. — Я боялся тебя обидеть. Боялся, что ты уйдёшь.       Когда он подошёл совсем близко, его пальцы сами потянулись к её волосам. Пригладили растрепавшиеся прядки, размазали чёрные дорожки по щекам, очертили дрожащую челюсть. Но попытка всё исправить, как это обычно и бывает, лишь усугубила и без того плачевное положение.       Кайя был так талантлив. Он умудрился испортить даже испорченное.       — Ложь — она как снежный ком, Суна, — кривовато улыбнулся он, но едва ли ему и впрямь было весело. — Если покатится — уже не остановишь. И моё прошлое, во многом, само просит этой лавины.       — Я злюсь не из-за того, что у тебя есть прошлое, Кайя, — тут же шмыгнула Суна, наконец поднимая на него свои огромные, заплаканные глаза. — Я злюсь из-за того, что ты мне врал.       И ведь у неё есть на это право.       Если и была в этой жизни вещь, которую Кайя бы презирал всем своим существом — так это была бы его собственная упрямость. Быть неправым было сродни пытке. А быть виноватым — всё равно, что привязанным к электрическому стулу.       Признаться в ошибке маме или начальнику было нетрудно. Кайя мог и соврать, если почва маленькой лжи была щедрой и плодородной. Но как можно выносить приговор самому себе? Как убедить в своей виновности такого страстного адвоката, как ты сам?       — Ты бы видел её лицо, — снова заговорила Суна, и громко усмехнулась. Её опустевший взгляд затонул в омуте собственных воспоминаний. — Она смеялась надо мной. Ты унизил меня перед этой девкой, Кайя. А потом привёл в наш дом её беременную кузину. Ты сам рассказал мне об этом, а потом взял и приказал молчать, — Суна всё продолжала смеяться. Качала головой, улыбалась, и с каждым словом краснела всё сильнее, дрожала только отчаяннее. — Ты осознаёшь, о чём меня просишь? Заставляешь меня обманывать сестру. А сам-то только врёшь и позоришь меня. Врёшь и позоришь, врёшь и…       Вдруг она так сильно расхохоталась, что даже Кайя, смиренно ожидающий именно такого исхода, опасливо от неё отшатнулся. Он-то сразу всё понял. Ему-то было не привыкать.       Мужчине и не нужно было видеть её солёных слёз, он и так знал — девчонка не смеялась, она рыдала. Такое было ему не в новинку. Но опыт был бесполезен, ведь алгоритма Кайя так и не вычленил. Не нашёл решения — за все эти годы так и не понял, что с ними нужно делать.       Однако Суна быстро успокоилась — в отличие от его мамочки, она справилась и сама. Когда он опустился к её коленям, когда оставил на одном из них едва ощутимый поцелуй, сжал её влажные ладони в своих — она уже и не плакала, и не смеялась.       Смотрела на него с таким досадным пониманием, с таким нежным разочарованием, что Кайя, не выдержав этой пытки, зажмурился.       — Ты не сдержал обещания, — ядовито прошептала она, продолжая уверенно смотреть ему прямо в глаза. — Значит, когда-нибудь обманешь снова.       Казалось, она и не предполагала, и не предвещала, и даже не предсказывала. Просто констатировала факт, в большинстве своём для себя самой же. Напоминала, чтобы ненароком не забыть.       — Что теперь будем делать? — всё тем же будничным, весёлым тоном спросила Суна, смотря на их переплетённые ладони. — Найдём для этой дряни акушерку? Будем держать её за ручку в родах, а потом ужинать семьями? Мы с тобой, Пелин и Ферит, твоя Пырыл с новым кавалером…       Что ж, даже так. Кайю, всё так и сидящего перед ней на коленях, заметно тряхануло. Но Суна, улыбчивая ростовая кукла, не повела и подкрашенной бровью.       — Пырыл в нашей жизни больше нет и не будет, я позабочусь об этом, — строго парировал он, но язык заплетался, а бровки комично хмурились. — Она — моя проблема. Но Пелин…       — А что ей будет? — хохотнула Суна, пожимая плечами. — Эта бесстыжая сука ведь в рубашке родилась, и сына родит такого же. Не девочка, а бумеранг. Выбросишь куда подальше, а она вернётся, так ещё и зарядит прямо в лоб, — свои слова она увековечила лёгким, задорным щелчком. — Она всем нам ещё устроит, Кайя. Всем нам покажет.       Но Кайя молчал. Тяжело дышал и время от времени поглядывал на Суну так, словно в его спальне она была не менее, чем диковинной, зловещей статуэткой.       — Пелин тоже жертва обстоятельств. Она человек. И она уязвима, напугана и слаба, — наконец выдохнул Кайя, тут же предостерегающе сжимая её ладони. — Но твоя сестра совсем другая. Сейран ведь очень сильная. И она сможет крепко стоять на ногах, ты и сама знаешь. Она начнёт учиться, найдёт свой путь — и во всём этом мы ей поможем, — его слова были бальзамом, пусть и не чудодейственным, но охлаждающим. — Вот только нам с тобой и самим не мешало бы подумать о себе.       Суна только и сделала, что склонила голову набок и непонимающе захлопала ресницами. Думать о себе она уж точно не привыкла. Люди вокруг неё исполняли такие пируэты, что на какие-то там собственные желания у неё не получалось выкроить и минуты.       Да и ни к чему это всё. Совсем ни к чему.       — Что ты имеешь ввиду? — спросила она тоном внезапно ещё более озлобленным, чем прежде.       — Ты дышишь ради своей сестры, я — ради матери, — тихо пояснил Кайя, смотря куда-то вглубь, сквозь неё. — И это неправильно, Суна. У тебя ведь есть свои мечты, у меня есть свои цели, а ещё у нас есть будущее. Поверь, мы ещё можем начать с чистого листа, — сказал он, стараясь одним только своим взглядом передать ей хоть толику той же напускной уверенности. — Теперь мы есть друг у друга. Даже если вокруг нас всё рушится — мы есть, Суна.       «У моих детей хотя бы будет отец, Айшен! А у меня будет муж! И тогда, даже если весь мир разом обернётся против меня, я всё равно буду счастлива».       Ведь она сама об этом мечтала, эта мысль грела её плечи, не чужие. Но есть ли они, на самом деле? Что у них есть? Что там от них обоих осталось?       — Я устала. Очень устала, Кайя, — глухо выдохнула Суна, неровно всхлипнув. — Наверное, глупо полагать, что после всего, что с нами было, мы оба всё ещё можем быть счастливы.       — Твоё счастье — это уже моя забота, не твоя. Я не хочу, чтобы ты расстраивалась, — произнёс он вкрадчиво, и снова потянулся своей тёплой ладонью к её вздрогнувшей щеке. — Я виноват перед тобой. Но поверь — я никогда не хотел стать причиной твоей печали.       Вдруг, словно пронизанная электрическим током, Суна крупно вздрогнула. Она ведь уже видела это кино. И прекрасно знала, чем оно кончается.       Да, перед ней всё ещё сидел её Кайя. Его красота, бывало, сбивала её с толку. Её ненадёжный, откровенно несмышлёный жених вдруг взял и сам упал перед ней на колени. Он извинялся, клялся, божился. Пусть и не обещал ей сказку со счастливым концом, но намекал на неё до неприличного бесстыдно.       Возможно, в этом и заключалась мужская природа. Они никогда ничего не хотят, но вечно чего-то требуют. А делают только то, чего никогда не обещали и, само собой, не хотели. Только вот одни извиняются, а другие упрямо доказывают свою правоту.       Одни целуют твои колени, пока другие размазывают по ним синяки, не утруждаясь занести и руку.       — Я тебя люблю, Суна, — вдруг произнёс Кайя, и робко ей улыбнулся. Он поднёс её пальцы к своим губам и оставил на них свой тёплый поцелуй. Признался ей так буднично и спокойно, будто только что сообщил ей о готовом обеде, или о том, что на улице пускают салют.       Таков он был. Его руки всегда были горячими, а слова, в конце концов, оказывались пустыми. Но Суна жила своей природой.       Научившись распознавать ложь, она свято верила в свою беспросветную глупость и искренность чужой доброты. Она улыбалась, шумно сглатывала, даже нелепо, смущённо посмеивалась. Пристально наблюдала за сконфуженным лицом своей очередной жертвы. А потом тихо, лишь бы не услышал Всевышний, шептала в ответ:       — Я тебя тоже.

***

За несколько часов до.

      В последний раз, когда Суна видела себя в белом платье — умер человек.       Трудно поверить, но с того дня ей расхотелось становиться невестой. Никакой фаты и уж точно никаких красных лент. Запятнанная слизью чужих фантазий, она была совсем не в том положении, чтобы трубить о собственной безгрешности. А розовые мечты о бескорыстной, чистой любви давным-давно безнадёжно измарались.       Даже туфли. Она надела те же, что и в прошлый раз. Велика ли теперь разница?       Кайя вошёл, как и всегда, с учтивым стуком. Едва пересёк порог её спальни, как тут же застыл на месте. Всего за несколько секунд его лицо озарилось, выразило трепет полусотни эмоций. Ни одна из них не выражала отвращения, или, приличия ради, хотя бы толики сомнений. Он казался таким же глупеньким и неловким, точно долговязый мальчишка на первом свидании.       И конечно, румяная Суна тут же расцвела, разулыбалась. Слегка подвинулась на своей танкетке и кивнула жениху на освободившееся местечко. Позволила ему молча наблюдать за каждым взмахом пушистой кисти. Пусть и не ожидала, что томительное забвение продлится так долго, — она не жаловалась.       Обычно вид Суны вызывал в мужчинах лишь жалость, никак не жадность. Кайя очерчивал затуманенным взглядом каждый изгиб её тела. Впитывал в себя каждый сантиметр её лица, каждую едва заметную родинку, каждую трещинку на губах. Казалось, в тот момент он искренне ею восхищался. От чего-то гордился самим собой, хорохорился.       В ароматной пене его присутствия, в красоте пары украденных прикосновений, было неимоверно легко раствориться.       Поэтому Суна сдалась первая — сама потянулась к нему, охлаждая натуженную мужскую шею своими пульсирующими пальцами. А потом наклонилась ближе, приластилась и оставила на его губах пусть и короткий, но отнюдь не благочестивый поцелуй. Она ведь уже давно ему задолжала.       — Ты провалила аскезу, русалочка.       Это было смешно, и Суна рассмеялась. Она понятия не имела, что значило это слово. Но знала, что иногда с ним лучше и не вдаваться в подробности.       Было совсем нетрудно понять, что её платье всё же пришлось Кайе по душе. Оно ведь и впрямь было красивым, как она и обещала. Точёный силуэт под затянутым кружевным корсетом, летящая юбка, открытые плечики. Высокая причёска — специально для той, кому нечего скрывать.       Суну искренне удивляло, как хорошо едва ощутимый запах его одеколона оттенял аромат её спальни. Словно это не она всего с полчаса назад в истерике вылила на себя четверть флакона. Её любимый парфюм, ни единой цветочной ноты. Пусть тяжелит, пусть нависает, пусть сдавливает под прессом грузной ванили.       В этой спальне не будет никаких цветов. Она ведь и раньше их не шибко любила.       — Ты тоже красивый, Кайя.       Скрипучая дверка в тёмную башню воровато приоткрылась. Незваными гостями заглянули и трогательная матушка, и рыжая ведьма, и даже хмурая, сморщенная сестрица. Принца «попросили» на выход одной лишь ехидной улыбочкой, и взялись задаривать принцессу звенящими побрякушками.       — Теперь и правда красиво, Суна. Теперь выглядишь, как настоящая госпожа.       — Я бы хотела выглядеть как невеста, Ифакат-ханым. Но всё равно спасибо.       Недовольная сестрёнка стала в этой веренице финальным аккордом. Она протянула Суне невесомую шкатулочку, сжала ярко-красные губки в тонкую линеечку и брезгливо бросила следом:       — Надеюсь, будешь счастлива.       Пышущий, трескучий сестринский гнев пересилил даже самые добрые чары. Совсем недавно хохочущие женщины тревожно переглянулись и спешно покинули комнату, оставив девочек совсем одних.       И тогда-то стало совсем плохо.       — Сейран, — еле слышно позвала Суна, вдруг обратив внимание на то, насколько гнетущей на самом деле была окружающая их тишина. — Пожалуйста, не поступай так.       Как оказалось, пресловутая, несколько рогатая Сейрош придерживалась ровно того же мнения. Примостившись рядом с Суной, она изнурённо выдохнула и надула щёчки. Осторожно коснулась сестринской руки, крепко сжала тонкие пальцы и нежно ей улыбнулась.       — Ты права, — выдохнула она, когда в глазах вдруг заблестели непрошеные слёзы. — Мы не можем ругаться, Суна. Только не сейчас. Это неправильно.       «Почему тогда ты плачешь? Почему начала делать это так рано? Я ведь ещё не успела довести тебя до слёз, я ведь всё ещё молчу».       — Тем более из-за Ферита, — еле слышно буркнула в ответ Суна, от чего-то улыбаясь. Стёрла горькую слезинку, правда на этот раз уже со своей щеки, и прошептала: — Разве… да разве он этого стоит?       «Разве он стоит тебя, сестра? Хоть одной твоей улыбки? Хоть одного твоего слова?»       Она прокляла его имя. В день своей помолвки Суна должна была плакать, разве что, от переизбытка эмоций, от томительных, тревожных ожиданий, нависающих над ней сладким, пушистым облачком. Она должна была улыбаться, смотря на своё отражение в зеркале.       Но в её гардеробе, в её ванной, на её руках — теперь везде остались отпечатки. Вся её комната была ласково опрыскана этим омерзительным ароматом. Ни розы, ни даже ваниль не смогли его заглушить.       То было зловонием загнивающей лжи. И его уже ничем не выветришь.       — Ферит просто любит тебя, Суна, — всхлипнула сестра, задумчиво улыбнувшись каким-то своим мыслям. — Он переживает о тебе, как о своей сестре. Он вспылил, я не спорю. Но и ты в тот вечер отличилась, признай уже.       Всего пару часов назад — да, Суна бы признала. Состроила бы из себя дурочку, пошутила бы над окрыленным видочком своей безнадёжно влюбленной сестры, и вину бы точно признала.       Но Пелин была так близко. До неё даже на каблуках меньше минуты. Суна не успеет и моргнуть, а в этом доме уже раскричится её ребенок. Маленький мальчик, невольный убийца мечт её сестры, будет сидеть у Суны на руках и смеяться над папиными глупыми шутками.       Сковавший её страх в конце концов оказался лишь бессилием. Отчаянием.       — Переживает… — эхом произнесла Суна, и горько усмехнулась. Ей хотелось разрыдаться. Упасть сестре в колени и долго, бесконечно долго вымаливать прощение. Но она не была виновата. Точнее, виновата была совсем не она. — Разве может Ферит переживать за кого-то сильнее, чем за самого себя?       Время покажет. Теперь его карман утяжелился двумя большими ношами, парочкой шиллингов доселе неизвестной ему ответственности. Извечно невиновный Ферит не успел и оглянуться, а уже был кругом виноват. Виноват перед растущим в животе любовницы безгрешным ребёнком. И перед любимой женой, которая вот-вот взорвёт бомбу прямо перед его лицом.       Время. Оно одно неумолимо. Это оно бесстрастно расставит всё по местам. И только оно воздаст всем по заслугам.       — Скоро узнаем, сестра.       Суна не сразу поняла, что хриплый голосок её излишне громких, откровенно лихорадочных мыслей принадлежит уже и вовсе не ей самой.       Сейран пристально наблюдала за Суной, улыбалась. Так по-старому ехидно, но так по-новому робко, что впору было бежать на молитву. Суна и хотела было вернуть улыбку. Но не смогла.       Её маленькая сестра выдерживала сладкую интригу, но та лишь сжала Суну в тисках необъятного ужаса. Сейран не выдержала, снова заплакала. Потом рассмеялась, погладила Суну по оледеневшей руке и крепко сжала родную ладонь в своей. Уверенно потянула её к своему плоскому животу, укрыла холодом плотную ткань алого платья, и тихо-тихо прошептала:       — Суна, я беременна.

***

      Разлила.       Раскалённая турка бешеной дурой полетела прямо на каменный пол, оглушила особняк нестерпимым посудным лязгом и обрызгала ароматной жидкостью доселе белоснежные туфельки.       Хрупкий китайский сервиз тут же разлетелся на острющие осколки, омыл моросящим дождиком уже дрожащие, синюшные девичьи ножки, окропил её тень на холодном полу.       Суна не успела осознать, и принять не успела. Когда госпожа Ифакат судорожно затрясла её плечи, когда со всей клокочущей в пышном теле яростью затребовала наконец взять себя в руки — Суна едва ли осознавала, где вообще находилась.       Она, вообще-то, и в судьбу верила свято, но только по праздникам. Суна давно осознала, что по натуре своей была невезучей, бедной и несчастной девкой, коих в мире и без неё было с перебором. Исчезни она наконец, такая лживая и пронырливая, тогда может и солнышко засветило бы хоть чуточку ярче?       Убеждения, оскорбления и даже молитвы оказались, в конце концов, тщетны. Ифакат ведь сама сварила вторую партию. Потом зачем-то обняла Суну, шепнула ей на ухо что-то наверняка крайне воодушевляющее, докучливо около-госпожье, и снова упрямо всунула турку прямо в её сухую ручонку.       Тик-так. Тик-так. Время бежало неумолимо быстро, требовало соответствовать людским ожиданиям, молило Суну о сознательности. Оно заставило усмирить бушующую в теле дрожь, крепко ухватиться за гладкий край кухонный тумбы и наконец закончить начатое.       Её макияж был слишком красивым, чтобы так бездумно его испортить. Платье — выше всяких похвал. Кайя так ждал её. Он так её хотел.       В этом мире, наверное, все до единого за неё болели. Одно только подаренное сестрёнкой колье от чего-то мелко пощипывало тонкую молочную кожу. Оно было таким невесомым, сверкающим, нежным. Но от чего-то гнуло Суну прямо к полу, да так умело, что впору было и впрямь валиться наземь. Оказалось, что только ошибка может научить тебя искренне вымаливать прощение.       Так может, то был знак? Может, нежная рука Всевышнего неспроста пошатнула поднос. Получается, это кто-то сверху так изощрённо предостерегал Суну от новой ошибки?       Судьба дышала ей в спину, пока Суна, медленно и осторожно ступая по наполированному паркету, несла в своих руках хрупкие чашечки с уже разлитым в них приговором. Судьба улыбнулась ей, когда Кайя закашлялся от соли в своём кофе, когда в гостиной поднялся смех. Наконец, судьба и сама рассмеялась над ней, когда маленькие, шустрые ножнички так умело раскромсали последний рубеж.       Но даже когда красная лента наконец упала к их ногам — Суне не стало легче.

***

За несколько мгновений до.

      Раньше Суне очень нравились праздники, которые устраивали в Газиантепе их соседи. Женитесь вы, рождаетесь, или умираете, — не важно, ведь семья Шанлы уже стоит у вашего порога с подвядшим букетом и скудной горсткой оттяпанного на базаре злата.       Суна не была уверена в том, получал ли отец приглашение хоть на одно из тех торжеств, которое они в итоге посетили. Соседские дети их с сестрой от чего-то не жаловали, а мамочка весь вечер заигрывала с ними в курицу-наседку. Взрослых тёть-подруг у неё так и не завелось — их было тяжело найти в тени тех гостиных и дворов, где она ожидала сигнала эвакуации от разморенного крепкими винами отца.       Суна тогда мало что понимала. Тем более, не замечала ни косых взглядов, ни гуляющего вокруг них шепотка. На праздниках было громко, весело и вкусно. И этого было вполне достаточно, чтобы белкой прыгать вокруг мамы, пока та гладит ей платье.       Теперь концепция веселья навивала лишь тоску. Суна не знала и половины людей, которые зачем-то собрались в их гостиной. Громко не было, вкусно тоже — Халис почему-то не отдал приказа даже об ужине, не говоря уж об угощениях.       Из детства она помнила лишь одну помолвку — их рыженькую соседку тогда выдавали за какого-то тощего рыбака. Так даже в тот день под их окнами проехал целый кортеж. Мужчины пели песни, громко смеялись, и ругались тоже несдержанно и задорно. А им с Сейран даже перепало по конфетке с черносливом.       — Я и не думал, что здесь будет столько людей, — шепнул ей на ухо Кайя, когда пожилая пара в одинаковых брючных костюмах наконец дожелала им всех мирских благ и испарилась в густой толпе. — Так всегда бывает?       — Нет, Кайя. Не всегда, — усмехнулась Суна, позволив себе на секунду расслабиться в его руках, так бережно обнимающих её со спины. — Но ты только посмотри на папу. Какой довольный, да? Он подсчитывает подарки в телефоне, ты видишь?       Кайя на секунду отстранился, прищурился, а потом что-то неразборчиво хмыкнул и сдавленно рассмеялся прямо ей в плечо.       — Халис ведь хотел скромного торжества, — буркнул он с заметно уставшей улыбкой. Папа вдруг нахмурился, удивлённо подпрыгнул и затыкал мамочку лицом прямо в экран своего мобильного. — Правильно говорят, счастья с деньгами не бывает. Помолвка Ферита наверняка была пограндиознее, а каков итог?       Суна шумно выдохнула, прикрыла глаза. Уже было совсем завелась, но сдержалась. Избавилась ото всей нецензурной брани, скребущей по кончику языка, а потом с суровым видом повернулась к Кайе.       — Не говори так, хорошо? Вообще ничего о нём мне не говори, — твёрдо, почти обиженно ответила она, и её учтивый Кайя тут же смиренно пошёл на попятную. Снова привлёк её к себе, зашептал елейные извинения на ухо и щекотнул пальцами по тонкой талии. — Помолвка — это про статус, про семью. Свадьба будет про нас, если доживём, конечно. Если не выкинешь чего-нибудь ещё, так сыграем такую, какую сами захотим.       Скажем, если госпожа Речная Щука прямо сейчас не вбежит в эту гостиную с пузом наперевес — то шансы что-то там сыграть уже и без того заметно возрастают.       — Думаешь, нам позволят? Прямо как хотим? — хмыкнул Кайя, когда Суна окинула его крайне озадаченным взглядом. — Танцы на столе, мини-бар для твоих коктейлей, Ифакат с дедом в карнавальных юбках?       Суна хоть и шикнула на него, но тут же несдержанно расхохоталась. Правда, тут же себя одёрнула, но улыбаться не прекратила. Ведь выглядеть слишком счастливыми и расслабленным рядом друг с другом, учитывая устоявшуюся легенду, им было совсем ни к чему.       Манкая, пластилиновая невеста уже совсем не злилась, даже не хмурилась. Было что-то неземное в тоне его голоса и в бархате его прикосновений. Оно заставляло Суну отключать голову при одном только виде его кучерявой макушки.       Было ли ей действительно так комфортно рядом с Каей? Наверное, нет. Время от времени она ловила себя на мысли о том, каким корявым вруном и полу-предателем её жених на самом деле оказался. Но едва ли она могла бы наскрести ярости или обиды хоть на один маленький гневный прищур.       Возможно, она просто слишком устала. Возможно, действительно не соврала ему тогда, в комнате. А возможно, Суна просто была безнадёжно глупа и чертовски наивна. С неё ведь станется.       — Ты один даришь мне спокойствие, — вдруг произнесла она тихо, и потерянный взгляд Кайи тут же нашёл её, такой мягкий и уставший взор. Суна улыбнулась, замолчала. А потом всё же не выдержала, потянулась ближе и прошептала ему прямо на ухо: — Всё-таки хорошо, что ты есть.       Кайя, заметно оледеневший, пусть и опасливо дёрнулся, но всё же вернул ей тонкую улыбку. Суне показалось, что она смутила его, но её это ни капли не волновало. Кайя едва ощутимо чмокнул её в висок, тревожно выдохнул и накрыл своими огромными ладонями её насмерть ужатый корсетом живот.       Он не придал этому никакого значения. А вот Суна застыла на месте.       Она не стала бы делиться с Каей секретами своей сестры, даже если бы он был последним живущим на планете человеком. Но тепло его ладоней предательски пробиралось прямо ей под платье. Мужские пальцы лишь безобидно огладили дорогую ткань под грудью, а Суна уже рыскала взглядом по взбитой толпе.       Её маленькая Сейран стояла там, вдалеке, и лучезарно улыбалась своему гогочущему над какой-то шуткой Фериту. Наверняка уверенная в том, что дарит свою красоту самому любимому на свете человеку, — в реальности она лишь насмехалась над собственной глупостью. Доверчивостью.       Суна прикрыла глаза, стараясь сдержать уже подкатывающие к ним слёзы, когда где-то в районе её бедра вдруг взвизгнула жутко требовательная вибрация.       — Суна, я отойду на пару минут, ладно? Честно, я быстро, только…       — К ней пойдёшь? К этой женщине?       — Суна… он попросил дать ему ещё пару дней. Скоро всё закончится. Пожалуйста.       Как и спасибо, в карман не положишь. Едва ли ты ещё раз дождешься красного словца, дорогой Кайя. Суна хоть и кивнула, уже даже было отвернулась от него, но, так и не сумев сдержаться, бросила напоследок:       — А моей сестре тоже дадут время на моральную подготовку?       — Суна…       — Ничего мне не говори, хватит. Иди уже, Кайя. Пусть скорее закончится.       И он ушёл. Напоследок оставив крошечный поцелуй у неё на макушке, Кайя испарился в непроглядном тумане разодетых гостей.       Погода стояла прохладная, освежающий ветерок приятно леденил кожу, а долгожданная тишина усмиряла бушующие в голове вихри. Кайя шёл размеренно, но уверенно. Старался насладиться каждой секундой, проведённой вдали от этой неуместной суеты. Идиотская удавка на шее мешала ему вздохнуть, а плотный пиджак слишком сковывал движения.       До домика прислуги было рукой подать — меньше минуты спокойной ходьбы. Но Кайя откровенно медлил. Ему действительно не хотелось возвращаться домой.       «Хорошо, что ты есть, Кайя». Действительно, это благо. Браво, дорогой. Кто бы тогда играл в этом спектакле роль последнего уёбка?       — Какой же ты дурак… — нашёптывал он самому себе под нос, пока поднимался по покосившейся лесенке, сокрытой в тени шелестящих от ветра ветвей. — Какой же ты, блять, всё-таки дурак, Кайя.       Пристройка стояла на пригорке — отсюда можно было легко наблюдать за тем, что происходило за каждым перекошенным окошком их кукольного домика. И Кайя на секунду остановился. На чердаке вдруг зажёгся свет.       А прямо за его спиной, в считанных сантиметрах, вдруг раздался громкий и требовательный кашель. Кайя узнал бы его из тысячи. Не сдержавшись, он слегка усмехнулся.       — Дурак ты и есть, Кайя! — прошипела стоящая за его спиной матушка, негромко захлопав в ладоши. — Вот, до чего тебя довело твоё безрассудство. А эта твоя криворукая Суна сведёт нас всех в могилу, сынок! Она уронила кофе, говорю тебе — уронила! Ифакат не признается, но мы все слышали…       «Да хоть выпила, хоть в окно вылила». Кому теперь какая разница?       Кайя повернулся к матери, смерив её долгим, понимающим взглядом. Она могла честить Суну на чём свет стоит, но сам себе он бы этого не позволил. Его невеста ведь, в конце то концов, всё-таки донесла этот проклятый поднос. Хоть Кайя грешным делом и подумал, что до этого не дойдёт — донесла, так ещё и осыпала его последние надежды крупицами соли.       — Тебе тоже написала? — снова избрав тактику игнорирования, улыбнулся он маме, и едва заметно кивнул на мобильный в своих руках. — Что такое? Может, наша Роксолана заскучала в своём изгнании?       — Если это так, то я её развеселю, уж поверь. А ты иди-ка назад в дом, Кайя, — отмахнулась мама, уже явно раздражённая. — Не хватало ещё, чтобы длинный нос твоей избранницы и сюда сунулся.       Что ж, она была почти права. Кайя вдруг умолк, и от того Нюкхет вспыхнула ещё сильнее. Она уже давно научилась различать то, что скрывалось под его неэмоциональной моськой. И на этот раз, сокрытое ей совсем не понравилось.       — Поздно, мама, — наконец тихо ответил Кайя, пожимая плечами. — Суна знает о Пелин.       Обречённый вздох последовал за ещё одним, даже более громким. Мама смотрела на него, слегка приоткрыв рот. Потом сделала шажок навстречу. Ещё и ещё один. А потом вдруг шумно выдохнула и шарахнула его по кучерявой голове прыткой ладонью.       — Скажи мне, тебя в детстве роняли? Кто-то избил тебя, а ты мне не рассказал? — заверещала Нюкхет, всё продолжая пусть и несильно, но поколачивать парня то по рукам, то прямо по широким плечам. — Кайя, у тебя совсем совести нет! Одной проблемы нам было мало, так ты еще и эту девчонку сюда втянул.       — Сейран «этой девчонке» сестра. Как я мог не сказать? — выпалил Кайя, точно на этот раз мама и впрямь сумела задеть его рубиновое эго. — Суна и без меня бы вот-вот догадалась, спасибо твоей любимой Пырыл. А так, я хотя бы выиграл себе пару очков.       Разодетая для торжества, но уже заметно растрёпанная мамочка вновь закатила глаза. Видно, хотела было рассмеяться, но подавилась долькой собственного разочарования.       — Сынок, у тебя кольцо на пальце. Твоя Суна орёт на тебя так, словно ты её визгливая ручная чихуашка, — ровно, медленно проговорила она, тыча пальцем в непривычно застёгнутую пуговку на его рубашке. — Не далёк тот день, когда приползёшь от неё ко мне в соплях и с синяками! Какие ещё очки ты себе набиваешь, Кайя? Очки безмозглости? Так не утруждайся, сыночка, ты уже все собрал!       — Не говори того, о чем не знаешь, и всем нам будет счастье, — парировал Кайя, и снова заговорщически ей улыбнулся, заиграл аккуратными бровками. — Я же сын своей матери, так ты мне всегда говорила? А Аллах всегда посылает снег по размеру горы, мама. Помнишь такое?       — Может мне ещё сплясать, Кайя? — строго воскликнула матушка, взмахнув сухими ручками. — Ну каков союз, а! Ты берёшь её в жены, а она тебе что? Пообещала, что кататься будет только с дядей Мехмедом? На каждую годовщину — картонку молока и три куруша?       — Пятьдесят процентов акций.       Вдруг стало очень тихо. Замолчали и сверчки, и птички. Казалось, даже тихая, отдалённая музыка вдруг совсем-совсем утихла.       Побелевшая мама смотрела на Кайю безмолвно, только и делая, что хлопая длинными, накрашенными ресницами. Молчала так, будто впервые за двадцать семь лет и впрямь не могла подобрать слов.       — Двадцать пять мне, двадцать пять ей, — с довольной улыбкой пояснил Кайя, горделиво складывая руки на груди. — Правда, Суна пока не в курсе. Не будем портить праздник математикой, Казым-бей всё равно за всех нас отработает.       Но Нюкхет так и не улыбнулась. Глупых сыновьих восторгов матушка так и не разделила. Схватила «чихуашку» за плечо, пару ряз его тряханула, прямо-таки на Феритов манер, а потом небрежно оттащила парня подальше от неприметной дверки, за которой махонькая Пелин уже так давно загибалась от скуки.       — Ты что такое говоришь, Кайя?.. — прошипела женщина едва слышно, и сильно сжала отпаренный лацкан его пиджака. — О чём ты мне сейчас говоришь?!       — Не рассказал, потому что со своими упрёками ты мне и рта раскрыть не давала, — прогремел Кайя в ответ, но уже куда воинственнее и суровее, чем прежде. — После того, как мы с Суной поженимся, завещание претерпит некоторые изменения. То, что после смерти Фуата всецело принадлежало Фериту и Сейран попилится на еще одну, очень щедрую часть. У нас с Суной будет ровно половина имущества Корханов на двоих, — на секунду он запнулся, но потом поджал губы, улыбнулся и самодовольно добавил: — Вот, о чём я тебе говорю.       Мама молчала долго, то ли подсчитывая в голове какие-то цифры, то ли вспоминая давно забытые молитвы. Разглядывала своего сына так пристально, точно впервые его видела. Казалось, она тряслась. Но едва ли ветер был тому причиной.       — Откуда такая щедрость? — наконец спросила она строго, совсем не изменившись в лице. Кайя, хоть и ожидал другого, лишь понимающе кивнул ей.       — Твой сват потребовал. Казым ведь своего не упустит, — невесело ухмыльнулся он, кротко кивнув в сторону их солидного особнячка. — Сейран отдавали на тех же условиях. Мне рассказала Ифакат. А слушать и слышать ты меня, слава богу, научила ещё в детстве.       Выждав несколько недолгих секунд, Нюкхет вдруг встрепенулась и шагнула к сыну ещё ближе. Пару раз оглянулась по сторонам, а потом склонилась, и заверещала:       — Кайя, окстись. Одумайся, я тебе говорю! — заладила она, на что её непутёвый сынок лишь закатил глаза, испуская очередной усталый выдох. — Нечего тебе иметь дела с этой семьёй! Они найдут способ выпутаться. Они…       — В паре метров от нас сидит увесистая причина, по которой Сейран не увидит и лиры. Ферит после своего фуэте двинется в том же направлении. Пелин бесполезна, и, давай будем честны, не шибко сообразительна, — разъяснял ей Кайя, то и дело хмыкая. Но вдруг он запнулся. Бездумно облизнул губу, улыбнулся, нахмурился. — А Суна, как бы ты её не хаяла, в разы умнее всех их вместе взятых. Она холоднее, рассудительнее. С ней я уж точно не потону.       Госпожа Нюкхет никогда не отличалась способностью держать язык за зубами. То был первый раз за долгие месяцы, когда мамочка за один короткий разговор умолкала так часто. Наблюдая за ней, Кайя невольно удивлялся тому, как они были похожи. В детстве он не видел сходства. Считая себя точной копией отца, он не признавал своих лучших черт.       Наконец ухватившись за что-то истинно важное, так сильно её волнующее, мама тихонько, совсем неуверенно подала голосок. Задала свой последний вопрос:       — Орхан знает о том, что ему ничего не достанется?       Кайя лишь улыбнулся — он ждал, знал, что она всё поймёт. Невесомым касанием стёр непрошеную слезу с материнской щеки и медленно закачал головой. Не знает. Ни черта он не знает.       И тогда мама наконец улыбнулась. Не так, как улыбалась чужому отражению в собственном зеркале, не так, как скалилась, когда замечала Кайю в прихожей после четырёх часов дня и пропущенного будильника. Впервые за долгое время она сделала это по настоящему. Она подарила ему крохотное мгновение их прежней жизни.       — Эти люди глупы, но думают иначе. А такая самоуверенность всегда оборачивается боком, — тихо пояснил Кайя, чувствуя, как тепло внутри него стремительно разрастается, наперекор взбунтовавшемуся ветру укутывает его в своих горячих объятиях. — Так что отпусти ты уже свои обиды, оставь Суну в покое, и иди улыбнись ей хоть раз, что-ли. Девочка твое лицо в кошмарах видит, а ты и рада!       — Защищать её вздумал? Ты всё-таки дурак, сынок! Прикидываешься умным! — загрохотала матушка, снова отвесив ему пару грузных тумаков, но на этот раз Кайя лишь искренне над ней рассмеялся. — Когда Суна пронюхает о ваших акциях, её и след простынет, Кайя. Она ведь до таких чисел даже считать не умеет!       — Поэтому мы с Халисом и решили о некоторых деталях пока умолчать, — просиял Кайя, беспечно облокачиваясь на каменную оградку. — Казым думает, что всё до последней лиры перейдет в руки его дочерей. Он конечно, поерепенится, поскачет, но ничего не сможет сделать. Девочка даже не поймет, что упало ей в руки, а мы отлично укоренимся на своем месте, — разложил он, умиротворённо улыбнувшись. — А уж если у нас с Суной появятся дети…       — Даже не смей говорить со мной о детях, Кайя! Одна только эта мысль мне ночами спать не даёт, — отмахнулась мама, и Кайя решил с ней не спорить. — Здесь что-то не так. Почему отец так легко всё это отдал?..       — Дедушке осталось два понедельника, мама. Его до недавних пор единственный наследник не различает где право, а где лево, — хмуро пояснил Кайя, словно её невинный вопрос и правда сумел его ненароком обидеть. — Конечно, он всё это отдал. Все эти недели я на британский флаг рвался, лишь бы он без задней мысли всё это отдал…       На этот раз мама снова промолчала. Улыбнулась ему, будто бы поощряюще, но снова поразительно неестественно. Кайя не сразу заметил, что в её глазах вновь заблестели слёзы.       — Поверить не могу, что ты на такое способен, — наконец промолвила она так тяжёло и устало, точно на её плечах улеглась ещё одна, неожиданно бренная ноша. Словно она понимала, зачем, но отказывалась признавать, почему. — Жениться на девушке ради каких-то там акций, Кайя.       — Я женюсь не ради акций, — тут же сурово отрезал Кайя, спрятав вороватый взгляд в её наполированных, маленьких туфельках. — Ради тебя, мама. Наступит день, и им вернутся все твои слезы. Все до единой.       Наверное, в тот момент она была ему благодарна. Скорее всего, этот взгляд, полный горькой печали и вдребезги разбитых надежд на лучшее будущее, был отождествлением её понимания, смирения. Но от чего-то вытерпеть его на себе оказалось так неимоверно трудно.       Вдруг, в тени деревьев что-то громко хрустнуло, покосилось. Громкий шелест травы заставил их обоих крепко содрогнуться, напрячься. Однако спустя всего пару недолгих мгновений, их утешила мурлыкающая, приластившаяся к их ногам пухленькая чёрная кошечка.       — Пойдем, посмотрим как она там, — тихо отозвалась сгорбленная Нюкхет, мягко подталкивая Кайю к одинокой двери, подсвеченной ржавым подвесным фонарём. И, конечно, он повиновался. Едва ли у него был выбор.       Пелин, конечно, была в полном порядке. Она улыбнулась Кайе, как только тот мягко кивнул ей. Её фигуру освещал тусклый, жёлтенький свет напольной лампы. Но Кайя даже не успел её рассмотреть.       Хрустнуло снова. Зашелестело громче. Кошечка отрастила на пятках каблучки, и теперь отбивала бешеный ритм его сердца, стуча по каменным полам. Она приближалась. Стучала быстрее. И дверь распахнула — тяжёлой, дрожащей от гнева рукой, совсем не лапкой.       Суна.       С перекошенным в столь безнадёжном разочаровании лицом, она не моргая смотрела прямо на него. Девочка трепетала, ёжилась, морщилась. Как и этим утром, так красиво подсвеченная ясным сентябрьским солнцем, она тяжёло дышала, дрожала. Но на это раз Кайя понял всё сразу. В этот раз он уже не смог бы её остановить.       На этот раз Суна оказалась умнее. На этот раз она услышала то, о чём кричали ей собственные инстинкты.       Казалось, у них было всё время мира, но и оно истекло. Когда Суна подошла к Кайе ближе, он не двинулся ни на миллиметр. Смиренно ждал, умолял клокочущий в теле ужас молитвами. Про себя называл его возмездием, наказанием. Отплатой за собственное безрассудство.       И мама, и Пелин громко ахнули, когда в комнате раздался гулкий хлопок. Его щека горела. Но, как оказалось, стерпеть эту боль было куда легче.       Вглядываясь в её багровое лицо, Кайя ненароком вспоминал — в его снах Суна никогда на него не злилась. Но теперь и грёзы остались позади. Его Суна стояла прямо перед ним. Та Суна, которую он заслуживал, уже смотрела прямо на него. Это она так сильно его ненавидела.       Не сказав и слова, она вдруг резко повернулась к Пелин. Тотчас же скривилась, точно увидела что-то неимоверно мерзкое, хлюпающее и жалкое. Окинула взглядом её изменившуюся фигуру, наверняка прикинула что-то в своей голове. И согласилась с нашёптывающим гадости на ухо демоном.       — Поднимайся, — отчеканила она твёрдо, не отводя взгляда от трясущейся девчонки.       Но Пелин не сдвинулась с места. Она укрыла ладонью свой живот, точно хотела от чего-то защитить свой счастливый билет в светлое будущее, а потом зажмурилась. Отвернулась от Суны, и в надежде прошептала:       — Кайя?       В ту же секунду, Суна рассмеялась. Расхохоталась так неестественно громко, заливисто, истерично. Потом вновь обернулась к Кайе, невинно склонила голову набок, нежно ему улыбнулась.       — Ты только посмотри, с какой идиоткой тебе придётся делить своё наследство, — хмыкнула она, указывая пальцем на скорчившуюся в панике Пелин. В отличие от Кайи, медлить Суна не умела. Как не умела и выжидать.       Улыбаясь, она подлетела к так и продолжающей бесстыже разглядывать её жениха девчонке и грубо схватила её за локоть. Стащила с дивана с такой поразительной лёгкостью, точно та и не весила на пару десятков килограмм больше обычного. Стоило Пелин попытаться от неё отмахнуться, как Суна лишь укрепляла хватку, всё продолжая насмехаться над открывшейся перед ней правдой.       Несмотря даже на предостережения Нюкхет, несмотря на её тщетные попытки оттащить Суну от безвредной беременной девочки — та не унималась. Ухватилась за её тонкое предплечье покрепче, и, точно взяв в руки мешок с благоухающим мусором, небрежно потащила ту прямо на улицу.       Своим криком, Пелин лишь облегчала Суне работу. Чем яростнее она требовала её отпустить, тем крепче становилась хватка. А чем громче становились её визгливые мольбы, тем больше людей собиралось во дворе.       Суна не старалась сделать ей больно. Она и не делала. Как только осторожно спустила трепыхающуюся в своих руках девочку с лестницы, так тут же нарочито нежно погладила ту по руке. Но Пелин уже некуда было деваться.       Было слишком поздно. Когда Суна встретилась взглядом со стоящим в толпе Феритом, она поняла, что поступила правильно. Когда наконец отпустила девичью руку, когда мягко подтолкнула Пелин вперёд — убедилась, что это было единственным верным решением.       Глазеющие на них люди, казалось, совсем ничего не понимали. В своих перешёптываниях, невольных усмешках и разинутых ртах они смиренно ожидали развязки.       И дождались.       — Суна! Что здесь…       Её маленькая сестрёнка выбежала во двор последней, но тут же мраморной статуей застыла на своём месте. Окружённая незнакомыми ей лицами, Сейран Шанлы проживала худший момент в своей жизни. Тот, который именно Суна заставила её пережить.       В конце концов, это она оказалось во всём виновата. Летя на красный свет, пропуская мимо ушей все предостережения, она своими же холодными ручками уничтожила собственную сестру.       — Прости меня, — всхлипнула Суна тихо, но поднявшийся позади грохот, перекрикивания заметившей что-то странное охраны, утопил в себе её бессмысленные слова.       «За всё прости. За то, что не слушала. За то, что не сказала. За то, что не увидела. За то, что не уберегла».       В поднявшемся гвалте, в криках и ругани, в круговороте бесчисленных оскорблений и громких слов, Суна наконец обрела своё успокоение. Судьба снова догнала её, укрыла колючим персиковым полотенцем со спины и нежно, безмолвно напомнила об одной негласной истине.       Познавая любовь, человек рискует познать ненависть. А познавая ненависть, рискует найти новый повод, чтобы жить.       С первым продырявившим тучи выстрелом, время замерло. Со вторым утих и крик. Просвистел третий, когда тёплые пальцы крепко сжались вокруг её тонкого запястья. Но было слишком поздно.       Когда на особняк Корханов обрушились небеса, игра уже была окончена.