О ком эта песня?

Саша родилась в маленьком светленьком роддоме, где работали скромные медсёстры с нежным взглядом и главврач, нахлеставшийся в тот день с её отцом коньяка противного коричневого цвета, страшно воняющего медицинским спиртом. Вот она лежит, маленькая и скорченная, прижатая к материнской груди. Мама плачет, думает о том, как же ей повезло родить такое чудо. Чудо у которого вся жизнь впереди. Рядом застыл мыльный силуэт папы. Он растерян, как маленький ребёнок, на день рождения которому вручили котёнка. Животное желанное, пару месяцев на уговоры уж точно ушло, но вот он смотрит на этот пушистый комочек и понятие не имеет что с ним делать. Бабушка, папкина мать, тогда сильно кричала. Женщина суеверная очень, хотя перед маленькой иконой каждый вечер колени натирает, да власть советскую поноси‌т. Она злобно раскидывает вещи и тараторит о Касьяновом дне, о проклятии, о гнилой душе сына, о невесте его испорченной, блудницей её кличет. Александра, уже подросшая, закрывает уши, вся трясётся. На глазах слёзы наворачиваются, а худое личико побледнело настолько, что кажется фарфоровым. Крикнет сейчас кто-нибудь посильнее и разлетится в стороны хрупкое тельце. К маме девочке хочется, обнять её крепко-крепко и не отпускать никогда больше. Саша в школе хорошо училась. Особенно литературу любила. Взахлёб читала Пушкина, Есенина, Маяковского, в душе тихонько лелея абстрактную лирику. Будущее светлое, и творчеством наполненное, ей пророчили. Не срослось что-то. Приятный летний вечер. Ветерок бережно гуляет в волосах, а уходящие солнечные лучи щекотят шею. Она сидит в лодке. Вокруг никого, только обвивающий молочного цвета туман. Тишина. Вдруг слышится всплеск. Бульк. Зуб выпал. Второй. Третий. Челюсть сводит острой болью, в глазах аж капилляры полопались. Немой крик в горле застревает, рвётся на ружу, но мешает ему что-то, плёнка невидимая словно. Из носа тоненькой струйкой к подбородку бежит кровь. Хочется стереть, но руки не поднимаются. Лодка тонет. Саша связанной оказывается, в светлую кожу верёвка до посинения врезается. Водная гладь трясётся, бурлит, страшной пеной изводится, Поглощает с чамканьем мерзким, хочет сожрать с потрохами. В ушах звон раздаётся, кричит кто-то, стонет от боли. Страшно. Как же ей страшно. – Блять. – Ковач глаза резко распахивает, кажется, что она не в своём теле сейчас. – Опять эта хрень снится. Уже и во сне отдохнуть нельзя... Паразитство... – Девушка тяжело вздыхает, лежит ещё пару минут бездвижно и встаёт. Заснуть больше не получится, а просто так валяться на кровати она не хочет, одеяло кажется слишком тяжёлым, подушка свинцовой, а матрас тягучим как кисель. Саша чистит зубы и больно мажет по десне, повреждённый участок белеет и неприятно пульсирует. Заживать будет долго. Грустно вздыхает, внимательно всматриваясь в отражение. Впалые щёки, морщинки, совершенно не блещущий, как в прошлом, уверенностью, небесно-голубой взгляд. Девушка всматривается в светлые локоны и досадно прикусывает нижнюю губу, замечая проседь у левого виска. Александра выходит на балкон и закуривает. Улица начинает просыпаться, медленно тянутся взрослые на работу, дети в школу бегут. Вон, кажется, Марат бежит с кем-то. Интересный он мальчишка. Сигарета тлеет, никотиновый дым неприятно глаза режет и в лёгких покалывает. Интересно, а если бы Отец никогда не вступил в группировку, никогда не дрался. Не умер бы таким молодым. Как бы они сейчас жили? Ковач, после смерти его, обещала не задаваться вопросами "а если бы..". Она поняла, что такими мыслями загоняет себя в клетку и душит. Душит остервенело. Не изменит она уже ничего, смириться нужно. Возможно, осознание того, что смириться - лучший вариант пришло ещё раньше. Когда мама, добрейший и великодушнейший человек, не выдержала и ушла. Винить её совсем не хочется. Жизнь, такую серую, беспросветную и стремящуюся на дно социальное, ни каждый выдержит. Светлана не смогла. Да, за маленького ребёнка, с разрушенной жизнью, который остался на попечительстве отца-тирана было обидно. Но, в целом, не была ли Сашка с самого рождения обречена? Даже, такая смешная, дата рождения в двадцать девятое февраля, кричит о тяжёлых муках, которые нужно будет вынести. Протащить все невзгоды в сердце и не разлить ни капли, с гордо поднятой головой идти, с злорадством на окружающих смотреть, мол, "Глядите, все глядите! Обречённой меня считали!? О смерти пророчили! Смотрите, какая я на самом деле!" Да... Гордость!.. Сколько эгоизма и хамства вокруг - ужасно. А сколько бедности и разрухи. Сколько несчастных, обречённых на гибель, так же как и она, мальчишек, из тех кто к стаям примыкает, спасение своё видит в конторах этих треклятых. Поглотила эта чума город, страну всю. Саше думается, что и её зараза затронула, что душа гнить начала. Девушка вздрагивает и невесомо касается груди - проверить, бъётся ли сердце. Ковач выкидывает дотлевшую сигару в пепельницу и выходит с балкона, подальше от мыслей тревожных. В горле першит и она вслух размышляет об этом: – Курить нужно поменьше, а то так раком каким-нибудь заболею и откинусь. Как ребята без меня жить будут, а? – взгляд проскальзывает по потёртому магнитофону и парочке кассет, расположившихся на пыльном камоде. Мама как-то сказала, что современная музыка - альтернатива книг для необразованных, инструмент для манипуляции неучами. Саша не согласна, музыка, какая бы не была, - это исскуство, которое не только заключается в воспитании эстетических соображений, но и отлично отвлекает от внешнего мира. Кассетник щёлкает, раздаётся весёлая мелодия, девушка улыбается и медленно раскачивается. Солист азартным тоном вещает о том, что долгая память - хуже, чем сифилис, и с ним Саша полность соглашается. Она кружится по комнате и шепчет текст, всплывающий из глубин памяти, кажется, что мир вокруг вторил её движениям. Раздался слабый удар в дверь. Звонок не работал. Саша отвлекается от музыки и неохотно идёт открывать. Вчерашняя тяга к общению, к людям, упорхнула быстрокрылой птичкой, под аккомпанемент частых стуков. Девушка в руку берёт складной ножичек, дверь осторожно приоткрывает. – Привет. – Привет. Ковач удивляется внезапному визиту Зимы. Она думает, что его стало невероятно много в жизни, стоило бы припугнуть, чтобы больше не думал даже посмотреть в её сторону. Слишком уж странно ощущаются его изучающие взгляды. Хотя нет. Саша пытается сморгнуть помыслы. Приятно всё-таки, когда ты кому-то как девушка интересна. Когда ухаживать за тобой кто-то пытается. – А ты чего так рано? – отвечает мило, настроение её резко поднимается. Кокетничать захотелось. Вахит брови в удивлении приподнял, встрепенулся. – Я в качалку шёл. Вижу, ты на балконе стоишь. Сначала внимание не обратил, а потом подумал чот, и зайти решил, проведать. – на тон сладящий он беззлобно ведётся, на косяк дверной упирается и во все тридцать два лыбиться начинает. – Проходи тогда, чаю попьём. – Саша от двери отходит, гостя пропуская, ножик небольшой на место кладёт. Чтобы параноидальные мысли с ума не сводили при каждом стуке в дверь, холодное оружие на тумбочке в гордом одиночестве лежит. Зималетдинов, проследив за лёгким движением девушки, понимающе приулыбается, во время их беспокойное такое в привычку входит.