Встреча

Декабрьский мороз за щёки и нос кусается, пытается всё под куртку залезть лапищами когтистыми своими. Вокруг всё по новогоднему, снег белоснежный, на солнышке переливающийся. Саше прыгать от этой атмосферы хочется, как ребёнку маленькому. Она вдыхает полной грудью запах свежести морозной. Забегает в магазин продуктовый небольшой и на половину от всех денег, отправленных добродушной тёткой с Ульяновска, покупает мандарины с ирисками. Тёплым чувством хочется уповаться и делиться с окружающими. Саша нежно лелеет мысль, что не сдаётся и, не смотря на тяжёлое положение и страх, не отпускающий жителей Казани ни на минуту, ждёт праздник. Около шестидесятпятой школы проходит, универсамовских пацанов замечает, скорлупа ещё: седьмой-восьмой класс. Ковач точно не помнит в какой момент начала становится частью механизма конторского. До ухода мамы из семьи она очень редко среди гопников бывала, хотя отец настаивал почему-то. Он вообще улицу всегда на первое место ставил, жил ей, сильнее, чем жену любил. Поэтому и ребёнку, прямому продолжению своему, эту одержимость прививал. Саша вспоминает, как подралась в первый раз и хмурится. Пятый класс. Была среда, это точно, погода облачная, но по-весенемму уже тёплая. Начало февраля. Она идёт со школы домой, совсем не боясь, что тронет кто-то... да не тут-то было. Со спины подходит жбан, низкий, широкий, и кричит: – А не ты ли дочка старшего Универсамовского, а? – похоже фраер этот пришился только-только, к Грязи, как потом выяснилось, и права решил покачать. Посмотрел так надменно, подбоченился, и как выдал: – Папаша твой нихуя не стоит. Сломился он в драке, да контора ваша ебучая его прикрыла трусливо. В момент накативший страх исчез, голова опустела, и это последнее, что чётко выресовывалось в голове, дальше - только размытая, смазанная шипящая картинка. Сначала Сашка наотмашь бъёт по подбородку и в ногу пинает, все уроки самообороны почему-то разом забылись, только гнев в голове молотком отбойным отдаётся. В ответ нехило прилетает по животу, но боль не чувствуется, Саша напрыгивает на оппонента и царапается, бъётся, кусается. За отца она тогда умереть была готова. Разняли их быстро - один из суперов тогдашних со школы тоже возвращался, и узнал в девчонке дочь Ковача, Автора их. Домой отвёл, перед отцом похвалил. Грязевского отшили этим же вечером, а Саша на сборах в первый раз побывала. Стояла она в сторонке рядом с отцом и в разговоры бандитские вникнуть старалась. – Привет, ребятня! – К мальчишкам подходит, улыбается, вид делает, что на взгляды косые внимание не обращает. – Что, мамке с папкой помогали в этом году, или балду гоняли!? – Вид наигранно напускной делает, пальцем указательным грозится. Пацаны опешили, стоят с глазами по пять копеек, непонимание искреннее на лицах отражается и недоверие. – С наступающим вас, – Восторга не скрывая, по волосам мальчишку скрючевшегося, Кирилл он, кажется, треплет, тот за голову хватается и хихикает смущённо. – держите. Это, так сказать, передачка от деда мороза. – Конфеты с мандаринами быстренько в руках детских оказываются, благодарности вызывают. Не задерживаясь рядом с местом учёбы бывшим, бегло прощается. У неё сегодня важное дело есть. Дорога через вражескую территорию проходила, поэтому Саша настороже шагает, да в шарф свой всё сильнее укутывается. Ей кажется, что когда она невидимую границу переступила, то в другом совершенно мире оказалась. Люди другие, странные и неизвестные, подозрительно косятся, хрущёвки серые злобно возвышаются, прихлопнуть желая кровожадно, машины проезжающие скалятся. Солнце, до этого весело играющее своими лучиками, за тучами тяжёлыми спряталось. Здание милиции распологалось поодаль от жилых домов. Оно как будто, не смотря на благородную деятельность сотрудников внутренних дел, ограждалось от народа. Три широкие ступеньки были исколочены, и местами на них виднелись небольшие капельки крови. Отталкивающая картина. Саша проходит внутрь и благополучно минует дежурного - говорит, что нужно к дяде. Коридор цвета разбавленной зелёнки напоминает школьный и девушка невесело усмехается с этого сравнения. До нужной двери добирается быстро, перед тем как постучать медлит несколько секунд. – Войдите. – Мужчина расслабленно, протягивая гласные, разрешает войти. Слышно как он дверцой шкафчика хлопает. – Ну здравствуйте, Дядя. – Голос Ковач приобретает железные нотки, она намеренно делает его ниже и злее. Отношения между представителями закона и уличной жизни сложные. С одной стороны вечные враги, которые глотки перегрызть друг другу готовы, с другой - рука руку моет. Связь нужно поддерживать, а не драться за ценности и понятия призрачны. –Здравствуй, Александра. За чем пожаловала? – Мент щурится с оскалом, руки в замок складывает, явно чувствуя себя королём положения. И ведь приходится мириться с таким барским поведением, приходится прогибаться иногда. – Да так. Нашептали тут нам, что у местных какой-то конфликт сильный. До кровопролития дойти может, представьте. – Саша ситуацию в свои руки перетягивает плавно, лукаво улыбается и подходит ближе. В любой момент может наброситься, как кобра, и заглотить. – Ого, какие подробности. А место сего побоища неизвестно? – Страж порядка очки поправляет, заинтересовано брови приподнимает. – Могло бы быть известно, если бы вы нашего автора тогда не повязали. – хм... Хорошо. Всё понятно. – сдаётся. Дочка старшая у него в седьмой класс пошла, мало ли что сотворить молодёжь разъярённая может. Поют беспредельники о том, что гражданских никогда в разборки не втягивали, но песня эта их собственного авторства. Верить себе дороже будет. В страхе ведь они, гопники, весь город держат, как бы в столице не отнекивались. Есть в СССР организованная преступность, всю страну уже, наверное, пронизывает, на кусочки терзает. – Вот и отлично. – Ковач улыбается притворно и, развернувшись на пятках, уходит не попрощавшись. На страхе вся власть у них держится, и, если честно, она не знает каким образом можно всё поменять, сбежать от вечного запугивания и насилия. Возвращалась Саша уже в задумчивости, ни следа не осталось от утренней радости. Снег громко под ногами похрустывал, раздражая и отвлекая девушку. В такие моменты она жалела, что родилась не маленькой лёгкой птичкой, одареной свободой, а громоздким человеком, свободой этой самой обречённым. Со стороны футбольного поля возня слышится и крики радостные. Ребята остервенело мяч пинают, друг друга в разные стороны рассталкивая. Ковач всматривается в игру и замечает, явно выделяющегося среди толпы ребятни, знакомого. В изумлении рот приоткрывает и замирает. – Вовка, ты!? – Выкрикивает и в сторону ограждений подбегает. И вправду. Стоит. Суворов средний, как в шутку она порой говорила, гордо голову вскинув. Во дурак - детей в футбол обыграл и радуется. – Сашка, ты чо, ещё при улице!? Мужа уже искать пора, а ты всё с пацанами в разборки играешь! – В ответ кричит и в объятия крепкие подругу сгребает. Они с детства знакомы, помогать друг другу всегда рвались, оберегали. – Как видишь. – В ответ доверчиво к плечу мужскому жмётся, заботу всю впитывая. По оъятиям любящим изголодались - пару минут не отлепая в тишине стояли, пока Марат, недовольный приостановленной игрой, не окликнул. – Ладно. Ты иди доигрывай, а потом чай заходи попить. – Не могу. Домой нужно сходить... Приходи лучше вечером в качалку: посидим, "Буратино" попьём, расскажу, как дела мои обстояли. Хорошо? – Вова в нежной улыбке расплывается, по плечам гладит. – Хорошо. – Ковач подмигивает весело и с блаженным выражением лица устремляется в сторону дома.