О незнакомцах, которых мы приглашаем в свой дом

      — Знаешь, ты могла бы быть чуточку посговорчивее, — хмыкнул Асмодеус Селвин, стоя перед окном.              На улице не на шутку разошлась гроза. В свете мелькающих и тут и там молний его лицо отражалось в стекле. У любого, кто увидел бы подобную картину со стороны, непременно застыл бы безымянный ужас в глазах. Еще бы. Человек может смотреть на кого-то с ненавистью, но пожирать самого себя взглядом, наполненным таким неподдельным презрением… Разве это возможно?              Алджернон нервно сглотнул и снова повернулся к холсту, на который слишком резкими движениями руки он наносил очертания будущего портрета. Женщину, сидевшую перед ним в кресле с бархатистой алой обивкой, многие бы несомненно назвали красивой, но Торндайк не считал ее привлекательной. Холодная. Надменная. Обычно такие дамы и вовсе не обращали внимания на него.              Алджернон всегда был пустым местом. Для отца. Для волшебников. Для маглов. Для всего мира. Его презирали. Над ним насмехались. Его шпыняли. Били. Лишь одной Агате было до него дело. Сестра беспокоилась за младшего брата. Оберегала. Поддерживала. Любила. Она была всем для Торндайка, пока трагическая случайность не отняла у Алджернона все: смысл, надежду, стремления и желания. У него ничего не осталось. Смерть сестры вырвала с корнем все то живое, что было в нем когда-то. И Торндайк оказался так же пуст, как и весь этот давно прогнивший мир.              А потом несколько странных случайностей привели его сюда. В эту самую комнату, которая через несколько дней станет последним пристанищем женщины, что сидела напротив Алджернона и сдержанно улыбалась. Но не ему. Нет. Портрету, который Торндайк должен был создать. Для нее он тоже был пустым местом. Безликим. Ничем не отличающимся от остальных.              Но она хотя бы не оскорбляла, как это постоянно делал Асмодеус Селвин.              Казалось, что кошмары Алджернона теперь происходили наяву. За столько лет он уже успел позабыть о тех соседских мальчишках, которые всегда караулили его за углом. Как они обзывались. Как закидывали его камнями. А отец ничего не собирался с этим делать, ведь ему было все равно.              Асмодеус не швырялся камнями и не пинал его ногами — хоть на этом спасибо, — но не стеснялся сыпать в его сторону оскорблениями. Этот калека презирал себя, целый мир, но более всех почему-то Алджернона. А что он ему сделал?              Ну ничего, однажды Селвин поплатится за все. И эта женщина тоже. Он — за то, что все время смешивал его с грязью. Она — за то, что сейчас смотрела на него так высокомерно, словно он был не больше, чем таракан под ногами.              Алджернон уже давно для себя решил, что пришло время воспользоваться тем неоднозначным шансом, что судьба любезно ему подкинула. Этому миру не нужен Ренард Селвин. От его смерти он не обеднеет. А вот жизнь Торндайка заиграет новыми красками, если в ней снова появится Агата. Сестра должна была жить. Она должна была любить его.              Сейчас в руках Алджернона было абсолютно все. Оставалось лишь правильно ухватиться и не ошибиться. Нет. Только не сейчас, когда он оказался так близок.              — Я тебе уже говорила, Селвин, этому не бывать, — фыркнула женщина. — Мои девочки не станут шпионить за клиентами и докладывать тебе обо всем, — все с той же высокомерной ухмылкой произнесла она. — Придется находить компромат на членов Визенгамота другими способами.       — Ты ведь ничего не потеряешь, Пруденс.              Пальцы Асмодеуса сжали стакан так, что тонкий хрусталь едва не треснул. Алджернону даже показалось, что Селвин хотел швырнуть его в стену или, быть может, разбить о голову женщины. За то недолгое время, что Торндайк был знаком с Асмодеусом, он успел запомнить, что тот не терпел отказов. Никогда. Ни от кого.              — Я дорожу репутацией своего заведения, — хозяйка дома, куда они пришли сегодня, повернулась к Асмодеусу. — И ни один твой проклятый галлеон не купит мою благосклонность.              — Ты совершаешь большую ошибку, — поцокал языком Селвин, с остервенением поставив стакан с недопитым напитком на стол. — Тебя совсем не волнует, что может случиться с малышкой Линой? — кривая усмешка тронула его бледные губы.              — Ты угрожаешь моей племяннице? — холодно рассмеялась Пруденс. — Она жена твоего брата. Ты ничего не сделаешь девочке.              — Я и не собирался, — он положил руку на грудь и наигранно вздохнул. — Но особняк такой старый. Лестница может быть шаткой, ступени скользкими, — начал перечислять Асмодеус.              Рука Алджернона замерла. Он исподлобья посмотрел на смертельно побледневшую женщину.              — Хватит! — воскликнула Пруденс.              Поднявшись с кресла, она дошла до стола и залпом осушила бокал Селвина. Чуть скривилась и приложила руку ко рту. Затем потянулась к хрустальному графину с какой-то темно-янтарной жидкостью, подлила себе еще. Женщина и на этот раз быстро расправилась с явно горячительным напитком.              Алджернон хотел сказать, что позирующему следует сидеть на одном месте неподвижно, иначе работа спориться не будет. Но не решился. Кажется, эти двое совершенно забыли о его присутствии. Он снова стал пустым местом?              А когда-то переставал им быть?              — Я даю тебе еще немного времени подумать, — хмыкнул Асмодеус. — Встретимся в четверг? — он выжидающе посмотрел на женщину.              — Я буду ждать, — процедила Пруденс, одарив его таким взглядом, от которого даже Алджернону стало не по себе. Но, кажется, это совершенно не беспокоило Селвина. — Надеюсь, до того времени моя племянница не станет жертвой старого особняка?              — Мои домовики стараются следить за порядком в доме, — неприятно улыбнулся Асмодеус. — Но кто знает?              Сказав это, Селвин, даже не удостоив ее слов прощания, двинулся к двери. Его трость бесшумно утопала в ворсе ковра, которым был устлан пол комнаты.              — Надеюсь, ты прислал этого художника не для того, чтобы подкупить меня? — зло бросила ему Пруденс в спину.              «Этот художник». Женщина даже не удосужилась запомнить его имя, хотя Асмодеус представлял их друг другу в начале вечера. Пустое место. Снова.              О том, что и сам он не обременил себя тем, чтобы запечатлеть в памяти имя хозяйки дома, называя ее мысленно просто «женщиной», Алджернон даже не задумывался.              — Нет, — Асмодеус бросил на нее взгляд через плечо. — Это комплимент, — он до основания опустил дверную ручку. — И работы, которые создает мой друг, убийственно хороши, — рассмеялся Селвин напоследок.              Оставшись с женщиной наедине, Алджернон почувствовал себя неудобно. Кажется, она не собиралась возвращаться в кресло, для того чтобы продолжить позировать. Судя по всему, на сегодня о портрете следовало забыть. Повернувшись к столу, она снова налила себе бокал. Потом второй. Когда ее рука потянулась в третий раз к графину, Торндайк неосознанно шумно выдохнул. Это было слишком даже для взрослого мужчины, что уж говорить о хрупкой даме. Наверное, поэтому женщина и вспомнила о его присутствии.              — На сегодня мы закончили, — хрипло произнесла она, даже не повернувшись к Алджернону лицом. — Можете прийти завтра.              Торндайк молча кивнул, согласившись с ее словами, и начал спешно собираться. Он был уверен, что та даже не заметила, как он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Для нее, как и для всех в этом мире, он был пустым местом. И только.              В тот день Алджернон обронил одну из своих кисточек в доме Пруденс Эйвери. Но пропажу он обнаружит слишком поздно. Сокрушаться будет долго, ведь та была из большого и несомненно дорогого набора, что когда-то подарила ему Агата в честь дня рождения. Ради того, чтобы купить брату такой ценный подарок, она взяла несколько дополнительных смен в аптеке, в которой работала.              Место, где он временно жил, находилось на окраине Лондона. И ни один здравомыслящий человек не приходил в эту сточную канаву добровольно. Всех к дверям заведения Джадда Гренвилла приводила острая нужда, обстоятельства, которые внезапно сваливались, как груда камней при обвале.              Возвращался Алджернон в сумерках. Они, словно неведомые чудища, ползли по земле, крались между деревьев, опасно скользили по фасаду полуразрушенных зданий, и проникали внутрь него самого, отравляя душу. Или то, что от нее осталось.              Хозяина этого паршивого заведения не оказалось на привычном месте. Оно и к лучшему. Алджернон не хотел отвечать на его вопросы. Ему было противно даже стоять с ним рядом. Одежда Джадда вся провоняла затхлостью и сгнившей рыбой. А когда тот обнажал свой почти беззубый рот, Алджернону казалось, что его обдает запах нечистот из ямы. Еще у Гренвилла была малоприятная привычка: он зачем-то закрывал правый глаз, а левый открывал чересчур широко. Это действительно пугало.              Оставшись незамеченным, Алджернон двинулся к лестнице. Его комната находилась в самом дальнем конце мрачного коридора. Но почему-то он вдруг остановился у совершенно другой двери, из-под которой пробивалась слабая дрожащая полоска света.              Здесь жила она. Девушка, для которой он не был пустым местом. Алджернон знал, что она несколько раз тайно пробиралась в его комнату. Мистер Гренвилл, повстречавшись ему однажды вечером, рассказал о том, что ловил ту несколько раз в его временном пристанище.              Алджернон не знал ее имени. Она даже ни разу не видел девушку в лицо. Но порой он чувствовал аромат ее духов, который слабым шлейфом расплывался по коридору. Он, лежа на кровати поздней ночью, ощущал ее страх, с которым она незаметно застывала перед его дверью, не решаясь постучать. Она боялась, и в то же время ей было любопытно.              Для этой девушки Алджернон не был пустым местом.              И тогда он решился. Натянув на лицо самую из всех возможных вежливую улыбку, Торндайк постучал в дверь комнаты, в которой жила Элла Липман.