Глава 3

      Было странным убежать без туфель. Михо никогда не представляла себе, что можно вот так в носках бродить по городу. Раньше, куда бы она не направилась, туфли или гэта всегда были на ней. Забыть обувь — значит забыть голову дома.       Будучи связанной и взятой в тиски, как в влажный кокон, Михо заелозилась, заслышав знакомый голос. Это напомнило ей знаменательную встречу в проулке чуть ранее, где ранее она потеряла гэта и стала кем-то новым, и только господин оставался неизменным в этой глухой дождливой ночи.       Запутанная в веревке, запутанная в сознании, Михо извернулась всем телом и взглянула на господина.       — Держите эту тварь! — вскричал мужчина и одним махом обрушил рукоять короткого меча на Михо. Удар пришелся в висок, из глазах брызнули искры или слезы, не разобрать. Она склочно зашипела и проморгалась, пытаясь плечом смахнуть прилипшие волосы.       Света хватало только для того, чтобы наконец увидеть силуэт господина, но черты лица неразличимы, закутанные в туман. Он остался стоять на подступе к мосту, провожая шеренгу мужчин и их пленницы взглядом. В том взгляде таилось столько секретов, что обычному человеку не вместить даже в представлении. А на губах блуждала та же самодовольная улыбка, скользкая и надменная, лишенная телесной принадлежности.       Почему он ничего не сказал Михо? Почему остался безразличным к своему же созданию? Всем своим видом он являл полное равнодушие, показывая, что, как и для всех остальных зевак, эта суматоха для него — всего лишь подходящий повод развеять дорожную скуку.       Зажигались фонари. Встревоженные шумом и гамом, люди повысовывались с окон, некоторые, особенные смельчаки, выползли наружу, когда они проходили мимо. Провожающий мужчина с огнем в руке яростно оповещал впереди их долгий путь. Молва о пойманном демоне и распотрошенном теле мальчика расходилась, словно круги по воде, завладевая сознанием людей. Люди толком не знали, что случилось, но принимали на чистую веру все, что говорили другие. Не каждый день такое происходило, не каждый день демона вели на казнь по их улице.       — Как же так, как же так... Теперь не видать нам жизни! — запричитал один из стражников. — Зайдите в дома, тут нечего смотреть!       Но бесстрашные зеваки ослушались приказа. Любопытная пристрастность к громкому событию манила. Путь оказался долгим. Каждый шаг эхом отдавался на соседних крышах.       — Сюда! — указал мужчин, увлекая за собой в тень какого-то громадного амбара, возле которого земля поросла плотным мхом.       — Да, плохо дело. Всем ох как худо придется. Даже представить невозможно, как худо…       — Меньше языком, а руками работай! Наше дело демона бросить в яму, — одернул другой стражник. — Ты ведь слышал приказ старшего. Вот и помалкивай. Демона бросить в яму и сторожить.       — Злой дух вселился в эту женщину, теперь он не даст нам покоя... — Вобрав голову в плечи, мужчина потрусил прочь. Тяжелые шаги застучали молоточками по наковальне каменной дороги. Михо съежилась от раздражающего цоканья.       — Что мешает нам зарубить демона? — подал голос еще один стражник, тянущий на себе большую часть тела Михо. Голова Михо болталась в разные стороны, она все норовила освободиться и сбежать к господину, оставшегося на мосту. Вся ее сущность требовала вернуться к нему. — Зачем нам носиться с ней, как с писаной торбой?       — Мы должны узнать о демоне как можно больше. Кто она, откуда и что заставило ее совершить такое, — ровный и стальной голос старшого дружинника образумил остальных. — Главное ей в глаза не смотрите и не разговаривайте. Не дайте ей ввести себя в заблуждение.       По телу стражников, держащих в оковах Михо, прошла дрожь. Повидавшие на своем веку предостаточно жестокости, закаленные в битвах и обладатели суровых нравов, они все же не смогли скрыть слабовольную дрожь. Даже такие крепкие мужчины не смогли скрыть страх.       Разбуженный город, охваченный всеобщей истерией, нестройно кишел и стоял кувырком. По промозглому небу, над самими крышами, плыл гул голосов, растворяясь в вышине. Кто-то кричал наперебой с собакой. Дворняга не смолкала и лаяла не щадя пасть. Возмущение и страх удвоенной, утроенной силой вскипел в сердцах людей. Никакой дождь не помеха совершить расправу и возмездие над убийцей. Напряжение уже накалилось до предела и теперь недоставало только искры огнива... В огонь подбрасывали поленья те, кто бегал по улице и рассказывал ужасающие подробности увиденного. Передаваясь из уст в уста, рассказ неизбежно обрастал некоторыми преувеличениями.       Они наскоро пробежали полквартала, когда впереди замаячила огромная глинобитная стена дворцовой стражи. Фонари служивых мелькали за приоткрытыми воротами и за забором. Отбрасываемые тени играли на стене массивного двухэтажного дома размазанным кляксами, что создавалось впечатление будто нерасторопные великаны бродят тут и там.       Стража на воротах их задержала, но стоило главному указать причину, как постовые без единого протеста пропустили внутрь. Видно, что дело не шуточное. Дежурный, не слишком раздумывая над тем, кто эта неожиданная узница и откуда взялась, словно зачарованный, открыл журнал посещения и аккуратно вписал имена. Какие именно имена, Михо не догадывалась, она мало о чем догадывалась. Все ее сознание только и бредило разве что о господине и возвращения под покров его власти. А еще она думала о гэта: почему оставила их и не обула. С ней такое никогда не случалось — забыть такую простую обыходность.       Но стоило им войти через врата, как из флигеля дома вышел статный мужчина, на ходу покуривая трубку. Из ноздрей у него вились сизые струйки дыма. На замковом плацу, где уже собрались по его приказу все члены дружины, зажигались новые фонари и раздавались новые приказы.       — Что за суматошность? Что-то важное? — Он обвел всех пристальным взором, испытующе вглядываясь в лица, если это было возможно под дождем и под соломенные шляпы.       Два стражника начали одновременно рассказывать подробности, заодно потряхивая связанной Михо. Их сбивчивые слова, полные восторженного ужаса и брезгливости, и кивки в сторону разбуженного города никак не отразилось на лице главного смотрителя. Впечатление такое, будто перед ними каменное изваяние бодхисаттвы, а не человека.       — В яму не годится, она затоплена водой — изрек наконец мужчина, затягиваясь трубкой в последний раз и убирая в карман, перед этим струсив содержимое на землю. Руки у него были огромные и в мелких шрамах. Куда больше эти ручищи походили на обрубки дерева.       Он устало выдохнул последнюю струйку дыма из носа. Возникшая проблема требовала полного сосредоточения.       После слов о затопленной яме мужчины недовольно зарокотали. Это шло врознь с их приказом. Намокшие и продрогшие, они застыли истуканами. Мужчины всю дорогу бежали так, будто за ними гнались вражеские силы наравне с химерами из преисподней, желая лишь одного — избавиться от демона в их руках. Но смотритель, мысленно что-то смекнув, вдруг продолжил голосом, натренированным долгими годами службы:       — Оповещать императорский двор о дьявольских поступках этой женщины возбраняется. Также требуется утихомирить горожан. Смуту и страх погасить на корню, пока не выясним, что случилось. Позвать священнослужителя из храма Накамура. Вы узнаете храм по растущей вокруг глицинии при входе в святилище. А сейчас заприте женщину в клетке, но отдельно от других, нам лишних хлопот не нужно.       Служивые выдохнули с облегчением, когда их груз ответственности плавно перешел в руки смотрителя городской стражи. Их вытоптанные лица, полные неразберихи и неровностей, чуть разгладились от облегчения.       — Не хочу навлекать лишнего страху на людей ничем не повинных. Пусть лучше это станет слухом, нежели правдой, — заключил смотритель, с видом не терпящим возражений.       — С этим трудно спорить! — поддакнул один из стражников. — Так может нам убить демона и покончить со всем?       — Убить демона обычным лезвием невозможно. Здесь особый случай и особый металл необходим. Все, что мы можем это ждать урочный час рассвета, — холодно отрезвил смотритель, недовольно прищелкнув языком. Он держался чуть осторонь, не подходя слишком близко, если бы боялся запачкаться или заразиться. Щеголевато одетый по последней моде, он являл собой образ надзирателя, которого уважали и прислушивались к советам.       — Узнать, кто она и кто ее ближайшие родственники, знакомые. Мы должны знать их в лицо, потому что ее позор ложится на них в равной степени виновности. Предоставить все сведения, живо! Не медлить ни минуты. Переловить и уничтожить, если будет надобность.       — В общем-то, не возражаю, — подал голос старший дружинник. — Ваши указы, как всегда, точны и благоразумны...       Почувствовав слабину, Михо лихо извернулась, точно ящерица, сорвала путы веревки и проворно выскользнула из рук. Она упала прямо в лужу, обрызгав грязной слякотью всех собравшихся.       Громоподобно вскричали стражники. Михо схватили за волосы и дернули так сильно, что едва не вырвали из кожи и не сорвали скальп. Стражники точно рассвирепели к концу, обрушивая на Михо всю накопившуюся ненависть. Они принялись избивать ее ногами, попадая наотмашь кто куда. Михо ничего не оставалось, как свернуться калачиком на земле и кричать, чтобы они прекратили. Стражники кричали в ответ, пожалуй, еще громче, чем она. И неудивительно, что многие, кто не слышал, вдруг стали слышать. А те, кто спал, проснулся от криков.       — Тебе все мало, дьявольская шлюха! Злая воля должна быть истреблена! — выплюнул один из стражников и выдвинул челюсть так, как делали это животные, прежде чем разорвать свою жертву в клочья.         Михо расслабилась, сделалась безвольной и податливой, валяясь в луже совершеннейшей тряпкой. Ее немигающие глаза и прямой нос были какими-то неживыми, точно отдельными частями лица. Под слоем крови и грязи с трудом просвечивала белизна кожи. Но губы, измазанные в крови, подвижные и подрагивающие, раздвинулись в улыбке, совсем неуместной. Точь-в-точь улыбка ее господина. Она что-то углядела в оползающем по краям небе, подчеркнутое мглой серебристого тумана. Снизошедшее тайное откровение для нее одной. Дождь омывал ее чумазое лицо изломанными разводами и скапливался в ложбинке шеи. Невинно выглядывали хрупкие косточки на мерно поднимающейся и опускающейся груди. Правая округлая грудь, чуть перетекая в подмышку, с розоватым соском неприлично торчала вверх.       Можно было засомневаться, что лежащая в грязи беззащитная девушка совершила кровавые зверства. Но ее бесстыжие глаза твердили об обратном.       Плутовская улыбка Михо въелась в память смотрителя, словно тавро в лошадиную шкуру. Хоть он воин старой закалки, повидавший на своем почтенном веку много необычного и искушенного, но стесненно сделал шаг назад. Он увидел нечто, крайне его поразившее, как и всех остальных. Они сами же попались в собственную ловушку, опростоволосились против наставлений не смотреть демону в глаза. Попались в расставленные силки сиюминутным помешательством.       — Да еще смеешь издеваться! — не выдержал один из обидчиков и ударом ноги сломал Михо идеально ровный нос, развеев тем самым дьявольскую магию. — Убила мальчишку, выжрала внутренности и ни капли раскаяния! Даже последние собаки так не поступают.       Михо схватилась за нос и перекатилась на бок, поджимая коленки к груди. Из носа потекла горячая кровь. До того грязная лужа, в которой валялась Михо, перекрасилась в багровый. Кровь хищными пятнами расползлась по шеи и груди, но во рту перемешался вкус мокрых соломенных сандалий, отнюдь не аппетитный.       — Не отворачивайся, демон! — не унимался стражник, замахиваясь для очередного удара.       — Хватит, — не своим голосом пророкотала Михо, перехватывая занесенную ногу стражника длинными пальцами.       Лицо Михо перекосило так, будто злобные духи стремились растащить его в разные стороны. Раскосые глаза потянулись к вискам, крылья носа раздулись, а верхняя губа обнажила оскал в саблезубую пропасть. Как будто у маски, скрывавшей это лицо, оборвались тесемки. Маска упала, явив на свет нечто совершенно другое. Настолько страшным казалось это превращение, что перехватывало дыхание. Очень быстро — от невинности до уродливой гиены.       Молодой мужчина оторопело вытаращил глаза, поймав на мгновение дико изменившееся выражение лица Михо. От представшего образа душа скатилась в пятки. Он промямлил что-то неразборчивое и плюхнулся в соседнюю лужу, перекосив рот от заикания. Он выглядел так, словно демон-оборотень оторвал его ногу и утащил в свою нору, а он только хлопал ушами.       Смотритель сказал принести бамбуковые палки. Приказ исполнили незамедлительно, и град палок обрушился на Михо, заставив ее отпустить ногу стражника и снова прикрыться от побоев. Хлесткие удары, рассекающие воздух, а затем плоть, вышибли дух из тела Михо. Она стоически терпела, закутавшись глубоко в сознание, где никакие удары не страшны. Да и что они смогут ей сделать?       Смотритель тактично отдал бразды расправы в руки служивых, но входить во вкус запретил, подав знак бросить демона в клетку до прихода священнослужителя. Не поднимая с земли и совсем не жалея, Михо за волосы отволокли и бросили в тесную клетку. Напоследок ударив по прутьям для устрашения. Угнетатели оставили Михо в одиночестве, не забыв плюнуть в лицо.       В протухшей зловониями землянке в три цубо никого. Колени и руки моментально погрязли в болотной жиже. Михо подползла к противоположной ограде. Подкожный зуд никуда не делся, он то стихийно накрывал все тело с головой, то также внезапно, как и разбередив, исчезал. То бросал в жар, то в холод, ее колотило в лихорадке. Пересохшая нужда голода требовала насыщения.       В соседней клетке по-крысиному зашуршали заключенные люди, с печатью смиренности на лицах ожидающие свой час суда. Никто из них не вымолвил ни слова, ни писка, пока они дружно наблюдали за побоями. Наверняка радуясь, что не им досталось.       Михо обратила взор на ноги. По-прежнему недоставало гэта. Один носок пропал, а другой превратился в грязную тряпку, и сколько не выжимай — как прежде не станет. Нижнее кимоно безнадежно испорчено, как и сегодняшняя ночь. Михо кое-как вытерла руки и поправила одежду, попыталась соединить два края разорванного кимоно на груди и заодно разорванное в клочья сознания. Пригладила и заправила за уши волосы. Вытерла лицо наугад и убрала липкий плевок со лба. Привела себя в порядок, хоть в этом нет никакой необходимости, просто она делала то, что привычно делала перед зеркалом.       И все же что-то было неправильным. Странным.       Будто то, что происходило до этого, таковым не было!       Михо облизала губы и языком поддела зуб. В замешательстве она залезла в рот пальцами и выкорчила зуб с корнем. Он вырвался легко, а на его месте проклюнулся новый. Михо покрутила зуб и отбросила в горстку сжавшихся людей, проступающие очертания которых походили на черную гусеницу. Если рядом был Иоши, то он принялся бы хохотать, держась за живот. Надо же, потеряла зуб, что за растяпа!       Иоши...       Разрушительная тьма, которая довлела над ней, подтачивала силы и отнимала разум, немного рассеялась. Воспоминания вернулись. Михо трезво увидела себя в окружении грязи, в клетке и почти голой. Очень туго соображая, она припомнила роковую встречу в проулке с господином, насильно опоившем своей кровью. Затем размытый путь домой, молитвы перед старым храмом, горящая жаровня в комнатке на втором этаже и Иоши, обеспокоенно смотрящий в глаза.       Теперь он смотрел на Михо из загробного царства. В том взгляде больше нет доверия, лишь бесконечная печаль.       Бедный Иоши...       Настоящее осознание трагедии пробрало Михо до самых костей. Ощущалось предельно чувствительно, предельно болезненно. Предельно невыносимо. Что она наделала...       Она схватилась за голову и вырвала клок волос. Начала остервенело раздирать шею, когтями продирая путь на поверхность. Но никакая боль не смогла сравниться с душевной болью. Тогда она закричала, дробя тишину на осколки. Она проклята. Ее руки прокляты... Этими руками она разодрала Иоши, слыша его предсмертную мольбу... Она держала в руках его плоть и чувства. Так не должно быть.       Люди в соседней клетке недовольно забубнели.       — Умолкни!       В Михо полетел камень, затем еще один.       — Сейчас нас накажут вместе с тобой. Умолкни... — прошипел голос где-то посредине ее сокрушений.       Тщательно, как выводят иероглиф за иероглифом, Михо пережила каждый миг, проведенный с Иоши. Начиная с первого дня знакомства. Первых подозрений и первой нежной привязанности. Первого робкого доверия, проявленного Иоши, и она, пообещавшая хранить и оберегать это доверие. Она гордилась ценностью этих чувств. Совместные вылазки и первые наворованные деньги. Первые мечты, построенные на зыбком песке воображения. За все время появилось столько счастья и столько же лишений. Они стали как два конца одной струны.       Вот только рисуемые мечты на песке снесло волной в море, являя заместо нечто опустошенное и неузнаваемое. Она предала Иоши так же легко, как легко приручить котенка, а потом оторвать ему голову.       Михо подумала об отце, и содрогнулась. Отец возлагал на дочь нескромные надежды, но никогда не давил и не подгонял с выбором будущего. Для него она всегда оставалась девочкой, которая с раннего детства обучалась танцами, была прелестной, грациозной и всегда пользовалась огромным успехом на представлениях. Но будущее дочери не оправдало надежд отца. Польза ее жизни равна ничтожности, грош ей цена.       Если отец был жив, то он отказался бы от дочери, превратившейся в монстра. Она заслуживала все наказания этого мира, и все равно никогда не искупит вину.       Кое-что оставалось. Темная фигура на горизонте ее поломанной судьбы.       А как назвать того, кто превратил ее в монстра?       Я подарил бессмертное количество возможностей... Ты сама распорядилась даром, и с этим последствием тебе жить. Я показал, что ты есть на самом деле, а ты добровольно стала этим монстром.       Идеальный голос из недр головы внушал глубочайшее отвращение.       Прочь, прочь из головы!       Крик Михо перешел в глухой вой. Она схватилась за плечи и сползла на пол сырой землянки. Даже здесь, наедине и в запертой клетке, господин Музан имел власть.       — Да заткнись ты! — злобно шикнули и исподтишка бросили в Михо комок грязи, когда камни закончились. Рядом уже образовалась горсть мусора.       Михо просунула пальцы в рот и почти достала до гортани. Поперек горла застряла злость и бессилие, но поднатужившись и выгнув спину горбом, она вырвала все, что чужеродно бултыхалось в желудке. Из горла потекло что-то такое, чего Михо никогда еще в своей жизни не видела. Какая-то желтоватая густая слизь, вся в красных точках. На языке горчило — такой на вкус была ненависть к себе.       Глупая Михо, разве ты не поняла, что стала демоном? Исправить уже ничего не получится. Ты — моя собственность. Сейчас ты играешь роль приманки... Поэтому я прощаю тебе все дурные мысли. Постараешься угодить, может и заслужишь поощрение.       Неужели он способен видеть мысли?       Не только мысли. Я могу уничтожить тебя по щелчку пальца.       — Эй, эй... Новенькая, ты что-то пронесла с собой? Да? Деньги или что?       Убитая горем, Михо не сразу услышала прокуренный голос.       — Так что? Поделишься?       Очнувшись от созерцания собственной рвоты, Михо неспеша вытерла рукавом рот и бусинки выступившего пота и уставилась на лицо, похожее на корму лодки. Маленькие глазки, нос и крошечный рот на угловатом худом лице с мужеподобным раздвоенным подбородком. Точно картина в обрамлении громоздкой рамы.       Незнакомая женщина-попрошайка тянула к Михо руку через смежную решетку, почти просачиваясь сквозь прутья. Она бы и просочилась, если бы не голова.       — Пожалуйста, поделись со мной, а я взамен подскажу к какому стражнику лучше обратиться, чтобы потратить деньги на удобства или вкусную еду. Всем помогу, чем смогу! — обхватив угольными пальцами решетку, она навязчиво выпрашивала монеты, которых у Михо не было. Они остались в комнатке на втором этаже. Будь они прокляты! Будь проклято золото и все, что с ним связано.       Заключенные люди за спиной женщины возбужденно зашевелились, заслышав о деньгах. Наверное, они подумали, что Михо пронесла монеты в своем теле, а теперь втихомолку вытаскивала. Если бы их заперли в одной клетке, то они давно бы ее обокрали, нашли бы даже то, чего в помине нет. Справедливая ирония быть обворованной будучи воровкой.       — Поделись, будь добра... А может у тебя есть щепоть табака? — женщина не теряла фанатичной жадности что-нибудь вытрясти из Михо. Нищенка, попавшаяся на преступлении или чего-то похуже, выглядела так, словно иссушила себя алкоголем и курением. Белки глаз, мерцающих в отблесках огня, были не белыми, а с ужасным желтым налетом. Этот цвет вызвал сравнение с отхожим горшком, в который кто-то помочился. Сквозь редкие сальные волосы виднелась кожа, покрытая чередующимися заплатками коричневатого. Нагловатые глаза под влажными обвислыми веками впились в Михо. — Ты что-то вытащила из рта, я видела. Что это было?       Бледная рука женщины, тянущаяся через замкнутое пространство, источала запах крови. Пальцы бесплодно ловили воздух. Внутри Михо снова нарастал неуемный голод. Повинуясь слепому порыву, она протянула руку навстречу. Нищенка только этого и ждала всем своим ущербным существом, с гордостью показывая гнилые зубы в улыбке, от чего пролегли глубокие складки крыльев носа к губам. Она стала еще больше походить на корму лодки.       Нищенка проявила чрезмерную напористость и расцарапала ногтями запястье Михо — так сильно стремилась урвать.       Кровь закапала на землю. Потребовалось немного времени, прежде чем в воздухе разлилось едва уловимое мерцание пыльцы и накрыло невидимым облаком всех людей в клетке. Глаза Михо стали острыми, почти звериными, способными видеть до мельчайшего прозрения в темноте.       Первой почуяла неладное женщина с протянутой рукой, скривившись в гримасе. Она пару раз чихнула и чуть не развалила клетку. Другие заключенные тоже зачихали, а потом закряхтели от нехватки воздуха в груди.       — Что за дьявольщина... — вымолвила женщина и как подкошенная свалилась на колени.       Все происходило слишком быстро. Лицо женщины, полное одурелой боли и непонимания, стало разлагаться. Лицо, шея, руки и тело покрылось фиолетовыми трупными пятнами. Кожа увядала и превращалась в гнойники, бугрилась и взрывалась ядовитым смрадом. Плоть кишела червями, словно пролежала на солнце и мухи успели отложить личинки, и из-за них казалось будто по плоти пробегала дрожь. За несколько мгновений женщина превратилась в полуразложившийся труп с торчащими белыми костями. Череп с глазными провалами, с редкими волосами и скелет с сохранившимися кое-где кусками почерневшей плоти — вот и все, что осталось от нее. Еще гнилые зубы в перекошенной челюсти.       Не только она одна, все заключенные превратились в останки для падальщиков.       Реальности перестала восприниматься, она просто протекала мимо в каком-то замедленном ритме. В ледяном оцепенении мыслей Михо посмотрела на свою руку. Рваный порез исчез.       Как же так...       Она убила всех. Она проклята.       Нужно помолиться. Упасть ниц и просить раскаяния у богов. Может хоть кто-то поможет ей спастись от демонического проклятия. Спасти не тело, а душу.       Нет. Никакие молитвы не помогут. Прощать демона — все равно что рисовать картины на воде. Она сама не простила бы. Будда Амида, боги и бодхисаттвы, норито и сутры — все превратилось в ненужный хлам, в красивую бессмысленную сказку, которой можно обмануть лишь малого ребенка.       Михо забилась в угол. Словно навеки добровольно изгнала себя из мира людей в мир тьмы и демонов, потому что на свет божий ей являться никак нельзя. Если она останется в углу и умрет от голода, то больше никому не причинит зла.       Запоздалый порыв ветера, пришедший с запада, принес в себе запахи мокрого дерева, соломы и людских нечистот. Цветением сакуры здесь и не пахло. Зато появился новый запах. Он вошел через главные врата полицейской управы.       Высокая тень отделилась от прочих теней и скользнула в сторону. Он передвигался бесшумно и как можно осторожно. Дворцовый плац пустовал. Окна на двухэтажном доме с изогнутой черепичной кровлей — черные одинокие провалы. Пустовали пристройки и высокие крепостные стены, возведенные с незапамятных времен для удержания внутри преступников или набегов врагов извне. Словно вымерло все вокруг, оставив жилище брошенным. Незнакомец без проблем проник в охраняемую цитадель. Но охранять и защищать некому, осталась только Михо в клетке для изгоев.       Темный силуэт не скрывался, он медленно пересек двор по гравию, миновал место, где в луже избивали Михо, и не торопился приближаться к клетке.       Михо поднялась на ноги, правда, далеко уйти все равно не удастся, но появление мужчины подействовало на нее незамедлительным толчком к действию. Она вся подобралась и навострилась, ощущая волосками на коже, что гость намного опасней, чем все дружинники вместе взятые. Это ощущение не многословное, но очень убедительное.       Без всякого сомнения, он явился сюда ради Михо.       Она слабовольно хотела оправдаться, сказать, что убила всех этих людей случайно, не намеренно, но слова не сходили с языка. Она горько понимала, что он не поверит. Никто не поверит.       Тайный посетитель сделал много шагов, и ни одного лишнего. Михо повторила, делая шаги внутри клетки в унисон с ним. Не отрывая взглядов друг от друга, сопровождаемые тихими, настороженными и полными готовности движениями.       — Вы священнослужитель? — спросила Михо, остановившись, когда незнакомец замер под деревом гинкго. Кто-то додумался высадить деревья для украшения суровой площадки двора, или чтобы запах нечистот из клетки не проникал в дом управы.       Мокрые листья зарябили от дуновения ветра, окрашенные оранжевым светом огня, горящего тут и там в железных треногах.       — Никогда им не был, — ответил гость.       Низкий голос посреди тишины и грозы встрепенул Михо. Всего лишь одним голосом он заимел странное влияние над ней. Этот голос отличался от всех прочих голосов, что она слышала и в жизни, и во снах. Даже отличался от голоса господина Музана.       Несколько долгих мгновений мужчина смотрел на нее. Под этим осуждающим взглядом Михо становилось неуютно. Именно неуютно, а не страшно. Взгляд отчужденный и холодный, как и сам обладатель этого взгляда. Он не просто смотрел, а рассчитывал верное расстояние между ними и правильное отсечение головы Михо его собственным мечом, заправленного сейчас за кушак пояса.       Без всякого сомнения, он пришел, чтобы убить Михо. Она не умела проникать в мысли других людей, но его мысли видела насквозь. Холодок скользкой змейкой пробежал вдоль спины. Неужели ее жизнь вот-вот оборвется? Но что она получит в конце: мучения или избавление?       — Они собирались позвать священнослужителя... — откровенно поделилась Михо. — Но я не знаю, какой нужен обряд, чтобы избавиться от этого...       Вместо ответа он приблизился, наверное, посчитал, что Михо не опасна.       — Нет, нет... Лучше не приближайтесь! Я... — Михо выставила вперед руки, украдкой посмотрев на скелеты в клетке. Что она пыталась сделать, неужели защитить своего, возможно, будущего палача?       Но стоило ему стать ближе, как сквозь панику и ошеломление, Михо, наконец, увидела каким притягательным оказался незнакомец. Нет, Михо еще не утратила рассудок, по крайней мере, она себя больно ущипнула, чтобы образумиться. Разве могла она по совести, после смерти Иоши и остальных, предаваться глупым любованием мужчиной?       Высокий и статный. В нем около семи сяку роста! Широкий размах плеч и узкие бедра, длинные ноги, и, наверное, длинные волосы, собранные на затылке под ленту и прилипшие к спине. Амигасы или другого головного убора не наблюдалось. Он создавал впечатление идеального самурая, прибывшего с кровопролитной битвы в дом господина для почестей. В обличии его какое-то внутреннее достоинство и неприступность. Угадывалось принадлежность к высокомерной породе. Такой, как он, обучался кодексу бусидо и навыкам владения мечом с младых ногтей. Учился рубить головы одним взмахом катаны, оттачивал не только движения до безупречности, но и мировоззрение. Вся его жизнь протекала согласно непреложным правилам в рамках свято соблюдаемой дисциплины. А сейчас он явился сюда, чтобы покончить с отродьем демона. Михо поняла это по одному лишь взгляду, в котором виделось терпимое отвращение к ней, сидящей в клетке, по ту сторону добродетели, что шло врознь с его принципами.       Похоже, судя по одежде, он давно был в дороге и порядком пообносился. Туго подвязанные сандалии стоптались, подол шаровар хаксша обляпан грязью, а кимоно чуть сбилось на поясе. Но крутой подбородок отсвечивал синевой после недавнего бритья. Значит, он бросил все и очень быстро сюда добрался. Мокрые иссиня-черные волосы придавали резкости чертам лица. Скорее прятали его бледное лицо за ширмой. Крутой излом бровей, прямой длинный нос и сжатая линия губ. Темная глубина глаз. Что-то не сходилось. Его правильное лицо могло принадлежать актеру или наследному принцу, никак не самураю. И все же он явился сюда не театральное представление устраивать.       — Вы пришли казнить меня? — догадалась Михо, озвучивая мысли вслух, поддерживая одну руку другой. Можно было подумать, что она стеснялась, но она просто хотела узнать, что он предпримет дальше и при этом сдержать дрожь тела.       — По-другому быть не может. Убить тебя и покончить со всеми подобными тебе мое призвание, — безразлично, слишком безразлично произнес самурай.       Михо снова почувствовала, как теснило в груди горькое сознание непоправимой беды.       — Обычно демонам совсем не нравится голая правда, когда заявляешь о смерти. Обычно они начинают смеяться, язвить или пытаться одолеть меня, что, в конечном счете, приводит к одному, — заметил самурай, с крохотным проблеском удивления наблюдая за спокойствием пленницы.       Михо нахмурились, тонкая складка пролегла меж бровей. Она осмысливала то, что он говорил про других демонов. Но поскольку крупиц сказанного совсем немного, оставалось просто уложить их в память одно за другим. Ясно, он бродил по белу свету и убивал демонов. Скорее всего это ее последняя ночь.       — Но ты отличаешься.       Заслышав неожиданные слова, она прильнула к клетке, обхватывая пальцами прутья вокруг лица. Самурай не догадывался, что она уже смирилась с участью, обрекла себя на смерть. Она готова к любому наказанию. Если это наказание через усекновение, то пусть так и будет. Ему оставалось лишь сделать дело, а он определенно мастер в своем ремесле.       — Отличаюсь? — переспросила Михо, надеясь немного потянуть время. Немного поговорить на человеческом языке о простых вещах прежде, чем кануть в страну мертвых, или в ад, где ей самое место.       Она подняла на него взгляд. Ее всепонимающие и принимающие глаза печально мерцали, как звезды в густую ночь. Мягкий свет огня осторожно обнимал абрис ее лица и тела, как будто не касался, а усыпал золотистым сиянием.       — Отличаешься тем, что не сопротивляешься, демон, — сухо объяснил он.       — Мое имя Михо. Запомните, пожалуйста, потому что вы единственный, кто сейчас... Сейчас со мной, — запнувшись на полуслове, Михо неуверенно продолжила.       Глупо просить о таком. Глупо надеяться на что-то. Она совершила грех и должна понести наказание. Незамедлительное действие кармического предопределения, как неодолимые жернова в колесе судьбы. Не имело значения будет ли он помнить ее имя или нет, она для него одна из сотен других монстров в ночи. Она превратится в пену над водой и развеется по миру, растаскиваемой ветром. Словно ее и не было никогда. Не было девочки по имени Михо, любящей отца и танцы весенней столицы. Но так хотелось, чтобы хоть кто-то запомнил ее такой, какой она была!       Исполненный превосходства над положением Михо, самурай безмолвствовал, но руку на рукоять торчащей катаны положил. Михо тоже не нарушала молчания. Упоенные обоюдной тишиной наблюдения. Наверное, каждый думал о своем. Они еще не стали достаточно близкими, чтобы заполнить словами тишину, но уже не были настолько чужими, чтобы обходиться вовсе без слов. Приятная тишина между незнакомцами. Но Михо уже влезла с головой в эту особенную атмосферу единения между ними, между самураем и собой — будущей жертвой. Дышала его воздухом и привыкала к его притяжению.       — Говорят, перед смертью не надышишься, — проговорила Михо, прикрыв глаза и пытаясь уловить аромат цветущей вишни в этот хмурый пасмурный день. Сакура осталась далеко-далеко отсюда, куда Михо уже и не мечтала попасть. Зато пахло самураем.       — Смерть это тоже выбор.       — Теперь да, теперь смерть это мой выбор. Правда, признаюсь, что умирать так быстро не собиралась. И все же... и все же. Теперь смерть это единственный оставшийся для меня выбор, — Михо понуро покачала головой, не решаясь взглянуть на самурая. — Мы каждый раз делаем неправильный выбор, так или иначе, и он приводит к ожидаемым последствиям. Всегда получаем то, что заслуживаем...       — Для меня не существует неправильного выбора, есть только один, и он всегда верный. Колебание перед выбором это всегда слабость, потому я не допускаю, я всегда исключаю такую возможность, — с долей неприязни отчеканил самурай, весь напрягшись. Слова Михо подействовали на него не самым лучшим образом, словно она бросила камень в тихую воду, не зная, что ждало ее на дне этого озера. Вода перестала быть невозмутимой.       Выйди из клетки, покажи ему настоящий выбор и силу.       Михо сжала прутья клетки, сопротивляясь властному голосу господина Музана. Неподчинение и неуправляемость походили на балансирование на лезвии бритвы. Неужели она думала, что избавилась от проклятия? Неужели наивно посчитала, что господин забыл и отпустил? Господин просто выжидал удобный случай.       — Расскажи, где находятся другие демоны. Расскажи, где твой хозяин, — сурово потребовал самурай.       Он не договорил.       — Не так быстро, господин самурай.       Михо сильней сжала клетку, все тело дрожало от внутреннего давления. В глазах плясали пятна. Она прикусила щеку изнутри, чтобы не сорваться на крик.       Самурай нахмурился и вынул катану из ножен. Сталь зловеще блеснула, сквозь судороги Михо могла углядеть свое искривленное отражение.       Выйди из клетки.       С одной стороны поджидал самурай, с другой подгонял господин. Она ощущала его жадное предвкушение даже на губах. Они перетягивали внимание Михо словно канат.       Ничего другого не получалось, кроме как повиноваться. Выходило, что ей до конца своих дней придется всячески потакать его прихотям, подчиняться даже самым невероятным требованиям и приказам. Он воспринимал ее не более, как дерево, о которое тигр может поточить свои когти, когда ему заблагорассудится.       Михо оттянула прутья без каких-либо усилий. Сталь поддалась, затрещала и сорвалась. Жалобный лязг оглушил двор управы, образовался проход, в который легко могла протиснуться фигурка. Дорога на свободу далась Михо невероятно тяжело.       Самурая принял боевую стойку, цепко следя за тем, как Михо аккуратно пролезла сквозь ограждение. Она двигалась через пустое пространство, ступая по слякоти в одном носке.       — Пожалуйста, не осуждайте... Я могу сопроводить вас к хозяину, если того желаете, — нехотя предложила Михо, повинуясь продиктованным словам господина в ее голове. — Перед вами открыты множество дорог. Множество выборов. И возможно в одном из вариантов развития событий вы станете величайшим мечником всех времен.       Она остановилась перед ним на расстоянии пары шагов. Он не сделал ни единого. Удивительная стойкость и уверенность. Его сердце билось ровно, кровь текла бурно, а плоть и мышцы обладали невероятной упругостью и мощью. Напряжен и подтянут, как сжатая пружина. Ток крови по венам... казался таким соблазнительным. Михо непроизвольно втянула воздух. Этот запах острый, пряный побуждал... прислушаться к собственным ощущениям, к зову инстинкту и естественным потребностям. В ней снова взыграли воображение и аппетит.       Сдвинуть или заставить самурая сойти в сторону оказалось непосильной целью. Все в нем выдавало опытного воина, начиная от внешности и заканчивая поведением, несмотря на молодость.       Внутри Михо все затрепетало, словно там пустились в безумный пляс чувствительные бабочки. По коже пробежали мурашки. Она могла попросить у него защиты и покровительства, но знала, что ничего не получится. Господин Музан не позволит этому произойти.       Самурай молчал, на лице застыло хмурое выражение. Глаза полуприкрыты, на миг померещилось, что в них промелькнула заинтересованность и тут же пропала. Багровые пятна на лбу, похожие на ожоги, искрились в свете огня всполохами. Все вокруг пронизано неестественным безмолвием, неким внимательным ожиданием.       Вместо слов, самурай совершил первый выпад и нанес катану для удара.