Глава 19: Ритуал остывания

«И вот все цветы, что дарили при жизни,

Лежат на крышке,без запаха, без цвета.

И слова прощания так бессмысленны,

Когда главного слова— «вернись» — нету»

День был не сырым, а стеклянно-сухим. Мороз вытянул из мира всю влагу, оставив только хрустальный хруст снега под ногами и безжизненное, бледно-голубое небо. Сам воздух казался тонким и режущим, как лезвие. Альтаир стоял у края могилы, чуть позади матери. Он был в чёрном пальто, которое оказалось ему мало; рукава заканчивались выше запястий, обнажая бледную кожу. Он не чувствовал холода. Он чувствовал давление — физическое, со всех сторон. Давление ритуала, взглядов родственников, молчания, которое нужно было чем-то заполнять. Гроб стоял на помостах над ямой. Ярко-жёлтый, неестественно яркий на фоне всеобщей черноты и белого снега. «Бабушка ненавидела жёлтый», — мелькнуло у него в голове. Но кто-то из дальних тёток распорядился, выбрал «похоронный пакет №3». Его мать, сгорбленная и разбитая, не имела сил спорить. Она вся была одним сплошным, живым, дрожащим от боли нервом. Альтаир наблюдал за ней. Клинически. Её плечи судорожно вздрагивали под чёрным платком. Пальцы, сжатые в кулаки, были белыми от напряжения. Она не рыдала. Она стонала — тихо, прерывисто, на каждом выдохе, как раненое животное. Это был звук чистой, неопосредованной утраты. Он вызывал у Альтаира не сострадание, а глубокий, почти профессиональный интерес. Такой же, как к кривой на кардиомониторе, предвещающей остановку. Он анализировал: стадия шока, отрицание уже пройдены. Сейчас — острая фаза горя, соматизированная реакция. К нему подошёл дядя, пахнущий перегаром и дешёвым одеколоном. Ткнул пальцем в грудь: —Что же ты, как истукан? Мать одна рыдает. Подойди, обними, поддержи её! Ты что, не человек? Взгляд был гневным,осуждающим. Давление увеличилось. Альтаир посмотрел на дядю пустыми глазами. —Я её поддерживаю, — тихо сказал он. — Я здесь. Я организовал всё это. —Не в этом поддержка! — прошипел дядя и отошёл, плюнув в снег. «Не в этом». А в чём же? В симуляции чувств, которых нет? В том, чтобы изобразить рыдание, которое не рвётся из горла? Это было бы осквернением её настоящего горя. Его честность — его молчаливое присутствие — была единственной данью, которую он мог заплатить. Началось опускание. Скрип лебёдки, неестественно громкий. Мать рванулась вперёд, её едва удержали. Её крик, наконец, вырвался наружу — короткий, пронзительный, разрывающий ледяной воздух: «Мама!». Альтаир увидел, как её лицо, искажённое мукой, стало чужим, первобытным. В этот миг он понял. Он понял пропасть между ними. Она теряла мать. Он терял... логическую переменную в уравнении семьи. Объект, который иногда звонил по воскресеньям. Первую горсть земли бросила мать. Комок мёрзлой глины с глухим стуком ударился о жёлтую крышку. Звук был окончательным. Потом закидали все. Альтаир тоже взял горсть. Земля была тяжёлой, холодной, не такой, как в кино. Он бросил её, и она рассыпалась по крышке, как дождь из грязи. После, в опустевшей бабушкиной квартире, пахнущей лекарствами, пирогами (ещё осталось) и пылью, мать сидела на кухне, уставившись в одну точку. Слёз уже не было. Была пустота, больше похожая на его собственную. —Спасибо, что организовал, — хрипло сказала она, не глядя на него. — Всё было... правильно. «Правильно».Не «тепло», не «по-человечески». Правильно. Как схема. Как диагноз. Он кивнул. Пошёл ставить чайник. Руки сами выполняли привычные действия: достать чашки, найти заварку. Он смотрел на две чашки на столе и вдруг замер. Одна была лишней. Алгоритм дал сбой. Ритуал кончился, а необходимость действовать — осталась. Он вышел на балкон покурить. Внизу, во дворе, дети смеялись. Жизнь. Она продолжалась, абсолютно равнодушная к жёлтому пятну на снегу и тихой дрожи женщины на кухне. Он вдохнул дым, и он смешался с паром от дыхания. Он не чувствовал облегчения. Не чувствовал боли. Он чувствовал только тяжёлую, ледяную ясность. Одна из немногих нитей, связывавших его с миром чувств, порвалась. И теперь он наблюдал за горем другого, как астроном через телескоп наблюдает гибель далёкой звезды: констатируя факт, фиксируя спектр, но не чувствуя ни тепла, ни холода от того взрыва. Он был свободен. Совершенно, абсолютно свободен. И эта свобода была самым большим кладбищем из всех, на которых он когда-либо стоял.