Глава 36: Недобровольный эксперимент

«И выпил я, чтоб стало тихо внутри,

Но стало шумно,громко и неясно.

И кто-то взял моё«нет» изнутри,

И сделал с ним,что было ему властно.

А утром— тишина. И стыд. И пустота.

И понимание:граница, что была — не твоя»

Шум ворвался в его комнату, как нашествие. Не приглашённый, а прорвавшийся сквозь стену — гул голосов, грохот музыки из дешёвых колонок, взрывы хохота. Кто-то из соседей по этажу, кажется, сдал наконец сессию и решил устроить «скромные посиделки», которые моментально переросли в общежительский потоп. Альтаир сидел за столом, пытаясь читать, но слова прыгали перед глазами под какофонический аккомпанемент. Нарушение тишины. Внешний раздражитель высокой интенсивности. Он вставил наушники, включил свой привычный белый шум. Но вибрации басов проходили сквозь пол. Было поздно, когда в его дверь постучали. Не настойчиво, но уверенно. Он открыл, уже приготовившись к бессмысленному конфликту. В проёме стоял не сосед, а Михаил Сергеевич. Преподаватель по истории медицины, молодой, с репутацией «своего парня». Темные волосы, чуть растрёпанные, яркие, насмешливые голубые глаза. От него пахло не дешёвым пивом, а чем-то крепким, древесным, дорогим. — Михайлович, вы тут как отшельник, — сказал он, и его голос был тёплым, бархатистым, с лёгкой хрипотцой. — Весь этаж празднует. Вы же тоже сдали? Приходите. Хотя бы за компанию. Нехорошо совсем уж отгораживаться. Это была не просьба. Это была мягкая, но непререкаемая директива, обёрнутая в форму заботы. Протестовать было энергетически затратнее, чем подчиниться. Альтаир молча кивнул, снял наушники и вышел в коридор, захлопнув дверь. Он не подумал о Жучке, оставшемся внутри. В комнате у соседей было душно, тесно, громко. Воздух — густая смесь пота, спирта, парфюма и чипсов. Михаил Сергеевич легко вёл его сквозь толпу, как ледокол, одной рукой слегка касаясь его спины. Тактильный контакт. Непривычный. Навязчивый. — Вот, нашёл вам минералки, — сказал Михаил, протягивая Альтаиру стакан. Тот был уверен, что это вода. Он сделал глоток. Резкий, обжигающий вкус водки, лишь слегка разбавленной, ударил в горло. Он закашлялся. Михаил улыбнулся, похлопал его по спине. — Ничего, привыкнешь. За закрытие сессии! Кто-то крикнул тост. Все выпили. Альтаир, чтобы не выделяться, допил свой стакан. Огонь разлился по желудку, потом полез в голову. Этанол. Центральный нервный депрессант. Скорость воздействия зависит от метаболизма и наличия пищи в желудке. Его желудок был пуст. Эффект наступил стремительно: звуки стали приглушёнными, краски — яркими, но размытыми. Стена, отделявшая его от окружающих, начала таять. Он не чувствовал веселья. Он чувствовал отстранённость, но уже не свою, привычную, а химически индуцированную, небезопасную. Ему подлили ещё. И ещё. Его собственная воля, и без того хрупкая, растворилась в этой тёплой, липкой атмосфере всеобщего «да». Он не соглашался пить. Он просто переставал отказываться. Его тело выполняло действия: брало стакан, подносило ко рту, глотало. Всё дальше и дальше от берега. Последнее, что он помнил внятно, — это голос Михаила Сергеевича очень близко к уху, сквозь общий гам: «Тебя совсем унесло. Пойдём, проветришься. А то здесь сляжешь». И сильную, уверенную руку, обхватившую его за талию и ведущую куда-то из шума, в тишину длинного коридора, потом — в лифт, потом — в другую, тихую дверь. Потом — провал. И из провала всплывали осколки ощущений, не связанные мыслью. Шум собственного дыхания — тяжёлого, хриплого, не его. И другие звуки — низкие, размеренные стоны, исходившие откуда-то сверху и из его же горла. Глубокие, ритмичные толчки,раскачивающие всё его тело, как лодку на волнах. Его собственное тело, которым он не управлял. Хватка на бёдрах.Сильная, почти болезненная, оставляющая синяки. Фиксация. Не дающая уплыть. Шёпот в ухе.Нежный, влажный, переплетающийся с поцелуями: «Вот так… Молодец… Расслабься… Ничего, скоро…» Острая боль-щекотка от укусов на шее, на сгибе плеча. Метки. Он понимал это даже в тумане. Запах чужого одеколона, пота, постельного белья и секса. И главное— абсолютная неспособность головы сообразить, собрать эти осколки в целое, понять, где он, что происходит, кто этот человек над ним. Его сознание было выключенным наблюдателем, запертым в пьяном, безвольном теле, с которым происходило что-то неотвратимое, физическое, чужое. А потом — чёрный, бездонный, алкогольный сон. Утро пришло не светом, а болью. Головная боль, сконцентрированная в висках и за глазами. Боль в мышцах, странная, ноющая ломота в пояснице и бёдрах. Сухость во рту, до тошноты. Он открыл глаза. Он был не в своей комнате. Он лежал на широкой кровати в незнакомой, строгой, почти стерильной квартире. На полу валялась его же футболка и джинсы. Из душа доносился шум воды. Потом вода выключилась. Через несколько минут в спальню вошёл Михаил Сергеевич. Он был в тёмном халате, с мокрыми волосами. Выглядел свежим, довольным. — О, живой, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Доброе утро. Кофе хочешь? Альтаир не ответил.Он медленно сел, натягивая на себя простыню. Его взгляд упал на собственное тело. На шее, на плечах — фиолетовые следы. Синяки от пальцев на бёдрах. — Не смущайся, — мягко сказал Михаил, подходя ближе. Он сел на край кровати, положил руку на его голую коленку. Альтаир вздрогнул, но не отодвинулся. — Вчера было здорово. Ты был… очень восприимчив. Для первого раза. Его голос был спокойным,владельческим. Он не извинялся. Он констатировал. — Я… не помню, — хрипло выдавил Альтаир. Это была правда. —Ничего страшного. Помнишь главное — понравилось. — Михаил погладил его по колену и встал. — Душ свободен. Одевайся, я налью кофе. Сегодня же выходной. Альтаир сидел на краю чужой кровати, в комнате, где пахло этим мужчиной, и смотрел на свои руки. Они дрожали. Но не от страха или отчаяния. От абсолютного, леденящего стыда. Стыда не за то, что произошло (он даже не мог это до конца осознать). Стыда за свою безвольную, пьяную податливость. За то, что его границы, которые он так тщательно, пусть и негативно, выстраивал годами, были сломаны так легко — не силой, а простым устранением его воли с помощью химии и настойчивости. Он встал, его тело протестовало каждой мышцей. Он нашёл свою одежду, оделся, избегая смотреть в зеркало. В кухне на столе стояла чашка с дымящимся кофе. Михаил читал что-то на планшете. — Спасибо за кофе, — монотонно произнёс Альтаир, не притрагиваясь к чашке. — Мне нужно идти. —Конечно, — Михаил поднял на него взгляд. Голубые глаза были ясными, проницательными. — Заходи как-нибудь. Если захочешь повторить. Без всей этой… суеты. В его словах былаопасная, тёплая открытость. Предложение, которое было одновременно приглашением и напоминанием о его слабости. Альтаир вышел. На улице било в глаза холодное зимнее солнце. Он шёл к общаге, и каждый шаг отдавался болью в непривычных местах. Он не чувствовал себя осквернённым. Он чувствовал себя пустым сосудом, который использовали по назначению, а теперь поставили обратно на полку. В его системе произошёл критический сбой. Он позволил внешнему агенту взять на себя управление. И этот агент оказался не безликой силой, а конкретным человеком, с которым ему теперь предстояло встречаться на лекциях. Он открыл дверь своей комнаты. Навстречу ему, жалобно мяукая, бросился Жучок. Он, видимо, соскучился за ночь. Альтаир взял его на руки, прижал к груди. Знакомое мурлыканье, знакомый запах, знакомый вес. Но что-то было не так. Его собственные руки, обнимающие кота, казались ему чужими. Тот самый механизм, что вчера позволял другому человеку делать с ним что угодно. Тот же самый. Он сел на кровать, уткнувшись лицом в чёрную шерсть. Он искал утешения, того самого тепла. Но теперь между ним и этим теплом стояла тень. Тень чужой кровати, чужого дыхания, чужой власти над его беспомощным телом. Он не был жертвой. Он был соучастником своего же поражения. И это понимание было горше любой внешней агрессии. Его крепость пала не потому, что её штурмовали. А потому, что кто-то просто вошёл в открытые, пьяные, бессмысленные ворота. И теперь, сколько их ни закрывай, внутри навсегда останется знание: они могут быть открыты. Сами. Просто от недостатка воли сказать «нет» во второй, третий, десятый раз. Он сидел, качая на руках мурлыкающий комочек, и смотрел в стену. Внутри была не прежняя тихая пустота. Там был новый, незнакомый холод. Холод стыда и осознания собственной уязвимости, которая оказалась куда страшнее, чем он мог предположить.