люби меня.

Лера любит. Любит, как никогда раньше. До предвкушающей дрожи во всем теле, до закусанных губ и скромных улыбок украдкой, подаренных неуверенно у подъезда после свидания. До осторожных касаний, скользящих по коже украдкой, осторожно, не пошло. До тихого смеха, высеченного теперь на подкорке. У Алтана, как Лера думает, самая красивая робкая улыбка, потому что он боится показать ей эмоций больше, чем положено. У Алтана самое прекрасное, словно высеченное из мрамора, лицо, и такое выражение, от которого веет могильным холодном и мрачностью, которые Макарову совершенно не пугают. У Алтана кожа тронута жуткими шрамами, которые Дагбаев всегда боялся показать. И которые Лера любила обводить пальцами, трепетно, осторожно, словно это — открытые раны. Алтан всегда считал их недостатком. Всегда скрывал под темной одеждой, закрывая и душу, и тело ото всех. Ото всех, кроме неё — девчонки из неблагополучного района, которая всегда считала эти шрамы вовсе не уродством, а показателем того, насколько Дагбаев силен духом и телом — он выжил в том ужасе, устроенном Разумовским, и нашел в себе силы двигаться дальше. Лера смотрит на Алтана и каждый раз восхищается: его манерами, чарующей, притягательной красотой, холодным выражением идеального лица и осторожным прозвищем «Душа моя», которое Дагбаев ронял так редко, но метко, что Макарова трепетно собирала каждый такой момент, чтобы помнить. Чтобы никогда не забыть, каким он мог быть с ней. Алтан просит любить его, и Макарова любит. Любит нежно, осторожно, трепетно, давая понять, как он важен ей. Лера не знает, что в ней такого особенного, из-за чего Алтан в какой-то момент открылся ей, доверился. Не знает, почему во всем Питере он не нашел другого человека, которого Дагбаев мог позволить самому себе в сердце пустить. Что стала той, кому Алтан тихо шепчет «Красивая», зацеловывая каждый миллиметр кожи. Кому Алтан готовит кофе по утрам и завтраки, потому что: — Лер, четыре пары же, знаю, что на перерыве не поешь. От его заботы щемит сердце. Она слишком обычная, чтобы её любили так, как это делает Алтан. Но Лера рада. Рада, что смогла стать для него кем-то важным, трепетным, ценным. Кем-то, кого он тягуче по утрам целует, кем-то, кто открывает ей свои шрамы и свою боль, спрятанную до этого за семью замками. У неё под ребрами расцветают цветы каждый раз, когда он касается, когда целует, когда прост рядом находится, и Макаровой этого достаточно. Достаточно квартирки, уставленной цветами, достаточно того, что живут они на её стипендию и его зарплату из цветочного. И достаточно того, что Алтан совершенно не спрашивает о том, где она пропадает по ночам. Не спрашивает о личности «Этого» из её телефонной книжки, после звонка которого Лера обычно сломя головы выпрыгивает из постели, а после уезжает на сутенерской тачке с каким-то рыжим ушлепком. Не спрашивает, когда возвращается она вся в синяках и ссадинах. Когда она давит улыбку и тихое: все хорошо. Не хорошо, Алтан уверен в этом, но вопросов тем не менее не задает. Кивает, говоря, что она может рассказать, когда будет готова, и молчаливо мажет кремом каждый синяк и обрабатывает каждую рану. Лере с Алтаном чертовски повезло. О ком-то вроде него она и не могла мечтать, потому что забот всегда было слишком много. Макаровой иногда кажется, что ему, наоборот, с ней жутко не повезло. Она прячет в сумке пачку сигарет, хотя и прекрансо понимает, что Алтан знает. Знает, но молчит, не задавая лишних вопросов. Она пропадает по ночам, разъезжая с рыжим психом в леопарде, а после лезет в навороченный костюм ночного мстителя, деятельностью которого чертов Разумовский хочет очистить свою совесть. Лера глотает обезболивающие пачками и улыбается, потому что: — Всё хорошо, Алтан. Дагбаев знает, что не хорошо, но ложь её стойко принимает. В остальном, все не так плохо. Лера старается не думать, как много врет. Старается как можно тише плакать по ночам от боли, чтобы не разбудить Дагбаева. Лера просто старается. А еще Лера… Лера ненавидит. Ненавидит до срываюшегося крика. До жгучего хрипа, застрявшего где-то в глотке, и беззвучных рыданий. До свербящей в груди боли, от которой хочется переломать себе ребра, чтобы заменить боль душевную физической. Чтобы треснутые ребра лёгкие протенули, а она кровью захлебнулась, лишь бы не чувствовать, не видеть, не ненавидеть. Лера дура, потому что слепо верила в каждую сладкую ложь, которая срывалась с некогда ласково целующих ее губ. Дура, потому что повелась на ласковые слова и нежные улыбки, не заметила подвоха, плутовства. Алтан — отрава, которая у нее по венам циркулирует и отравляет. Отрава, от которой противоядия просто нет. Дагбаев с самого начала знал, где он пропадает. С самого начала знал, что рыжий сутенер — это Разумовский. Знал, что в костюме Чумного бегает Лера, его Лера, которой он по утрам всякие глупости на ухо шептал. С самого начала все это было обманом. Фальшью, чтобы подобраться поближе к Макаровой. Чтобы усыпить бдительность, а потом ударить побольнее. Добраться до Разумовского, использовать Леру, как чертов след из крошек, а она и не знала. Не догадывалась, млея от его поцелуев. Не догадывалась, задыхаясь от любви. Не догадывалась, покрываясь мелкой дрожью от того, как он касался ее. У Леры между рёбер нож. И в буквальном, и в переносном смысле. Макарова в крови тонет, захлебывается. Влага на губах позыриться, а вздох сделать нереально. Грудь сковывает болью, с губ потрескавшихся срывается стон отчаянный, а за спиной стоит палач, глядя безразличным взглядом. Лере совсем не хочется думать о том, с какой лёгкость он, должно быть, ударил ее ножом. Она лица Дагбаева не видела, но почему-то практически уверена, что на нем было все то же мрачное, мраморное выражение, которое она в свою сторону давненько уже не видела. Лере больно, но она, если честно, совсем не понимает, из-за чего сильнее — из-за лезвия между рёбер или из-за того, что сердце внутри рвётся. По щекам бегут слезы, кожу соль разъедает и щиплет ужасно, попадая на разбитую губу. А Алтан смотрит. Смотрит, как Лера, которой он обещал счастливый финал, которой в любви клялся, захлебываться в крови, упав на спину на холодный бетон. Смотрит холодно, без эмоций, так, словно она для него ничего не значит и не значила никогда, а все, чтобы было между, просто игра ее воспаленного воображения. Дагбаеву сейчас в пору говорить, чтобы она ненавидела его, но Лера совершенно не надо нуждается в таких указаниях, потому что Алтана она итак ненавидит. Терпко, тягуче, разрушительно. Хочет убедить себя, что все, вообще-то, не так плохо. Он, как и она, впрочем, приследовал свои цели. Победителем из игры вышел, причем безоговорочным, а их, как известно, не судят. Лера стойко пытается убедить себя в том, что она Алтана скорее ненавидит, чем любит, но не выходит. Эти чувства в ее душе равносильны, одинаково весят. И Макарова их в могилу вслед за собой утягивает.