ii

нам плюют с тобою в спину поменяемся местами я закрою своим телом детских травм воспоминания

Утро следующего дня она сочла адским. Это было утро выходного, и значило оно для неё лишь то, что Аню увидит она через два дня. Два дня, проведенных в мыслях и сожалениях о том, как грубо она себя повела с человеком, который всегда был добр к ней. С другой стороны, ведь должен был кто-то вернуть её с небес на землю? Всего лишь отговорка, которой она успокаивала себя, дабы полностью не окунуться в море сожаления и раскаяния. Василиса солжет себе самой, если не признает, что одноклассница начала иметь для неё какое-либо значение. Как бы сильно она не старалась закрыться от всего мира и спрятаться, стоит кому-то приблизиться к ней достаточно близко, от Ани так не получится. Изначально считая девчонку назойливой и раздражающей, со временем её общество начало становиться всё более и более терпимым. Какой бы глупой она её не называла, Василиса знает, что Аня действительно не глупая, просто наивная, всё бегает за каждым мальчиком, стоит ему чуть-чуть уделить ей внимание, а потом страдает. Возможно, сказанные в её сторону слова были обидными, но Василиса надеется искренне, что ̶п̶о̶д̶р̶у̶г̶а̶ одноклассница хотя бы вникнуть постарается в смысл, который та хотела ей донести. Она верит в то, что настолько безобидный, искренний и яркий человек достоин кого-то, кто будет любить её искренне и делать всё, чтобы видеть улыбку и счастье на лице девочки. Аня заслуживает кого-то светлого, серьёзного в своих намерениях. И этот кто-то явно не Валерий Туркин. Она бы даже сказала, кто угодно, лишь бы не он. В детстве её мама шутила часто, как она удивлена, что папа женился на ней, а не на «своих пацанах». Он был достаточно приятным и внимательным молодым человеком, дарил цветы её матери, провожал до дома, стал порядочным семьянином, хорошим отцом и честным гражданином своей страны — эдакая советская мечта. Но вот эта чёртова мужская черта, общая одна на большинство. Василиса правда не могла понять практически абсолютную зависимость от мнения и существования рядом с собой кучки глупых парней. Возможно, проблема в том, что, как сказали бы многие, ей в принципе тяжело понять ценность дружбы, как и ценность отношений. По одним только Аниным рассказам о её новом «бойфренде», как Аня любила называть своих парней, потому что, Василиса полагает, это сейчас модно, мнение о Туркине у неё складывалось самое неприятное. Таких, как он, людей — занимающимися какими-то мелкими грабежами и мордобойством — она считала глупыми, неразвитыми и относила в категорию людей «недостойных». С точностью могла сказать, что ничего они в жизни не добьются и представляют из себя тоже пустое место. Аня называла её скептичной и часто повторяла, как же это неправильно: делить людей на «достойных» и «недостойных», четко высказывая свою точку зрения и мнение о том, что любой человек в любом своём проявлении прекрасен. Василиса часто сравнивала её с героиней-мученицей литературных романов из-за этого. Кем-то вроде Бэлы из «Героя нашего времени» Лермонтова. Часто одноклассница повторяла ей одно и то же: «влюбишься и поймешь», — но Василиса отказывалась это понимать. Да и, в принципе, понимание любви у Ани было своеобразным. Несомненно, она была, есть и останется безнадежным романтиком, но никогда не покидало Василису чувство, что любить Аня не умеет, и, скорее всего, не научится. — Что для тебя любить? — спросила ка-то Василиса, опираясь спиной о кафель в туалете и затягивая сигаретный дым в легкие. — Это сложно объяснить, любовь надо просто чувствовать, — отвечала ей девушка. — Я смотрю на него, и всё внутри у меня сжимается и трепещет. Такое ощущение, что я готова просто взлететь, и в животе крутит очень. Готова всё на свете бросить ради него, — продолжила девушка, повествуя об одном из своих ухажеров, но, заметив искривившуюся бровь, остановилась. — Ну что? Разве ты не согласна? — Для меня это иначе. — И как же? — Любовь для меня — унисон сердец, умов, единение двух душ, вершина духовной связи и понимания, слияние в друг друга и глубочайшие чувства. Я вижу любовь одной единственной, надолго. Не представляю, как ты можешь любить нового человека каждые пару месяцев. Рядом с собой я вижу только человека с серьезными намерениями на общее будущее, а не глупого мальчишку, готового променять меня за секунду на любого из своих кентов. Да и сама бы, скорее всего, никогда не бросила всё в своей жизни и не побежала за первым встречным, если бы не была уверена на все сто в любимом человеке. Это глупо, — ухмыльнувшись как-то горько и вздернув нос, рассуждала она, задрав голову и уставившись на потолок. Говорить о чувствах было чем-то, что она считает не для себя. Слишком сокровенное, слишком личное, не для чьих-либо ушей. *** Первым ударом утром понедельника стала пустая парта. Василиса опоздала на урок, а Аня никогда не опаздывает на уроки, следовательно, она либо не пришла, либо отсела. Голова стремительно оборачивается из стороны в сторону, выискивая знакомую макушку. И в эту секунду второй удар прошиб электричеством Василису. Всё-таки, отсела. Третий — нежелание поднимать глаза и демонстративный упёртый взгляд в учебник по английскому. Хорошо, думается Василисе, прекрасно. Ей же лучше. В конце-то концов, ей и вовсе стоит беспокоиться о безопасности своих чувств, а не чувств какой-то легкомысленной девицы. Одним человеком больше, одним меньше — разницы от этого никакой, она даже глазом не поведет в сторону одноклассницы первая. И она действительно так считает, пока на большой перемене собственные ноги не ведут её в женский туалет, где её встречает уже родной запах дешёвых духов и сигаретного дыма. Дверь в последнюю кабинку была не заперта: Аня, видимо, её ждала, и от этого у Василисы появилась надежда, и на душе стало очень тепло. — Впустишь? — спрашивает полушёпотом, слегка приоткрывая дверь и едва проглядывая в появившуюся щель. — Куда я денусь, — фыркает девочка, закатывая глаза, и Василисе почему-то смешно. Она не может понять, какие эмоции чувствовать, и с какой интонацией с ней разговаривает одноклассница: шуточной или серьёзной, и, казалось, от переизбытка мыслей и эмоций, коими она выела саму себя на этих выходных, ещё чуть-чуть, и у девушки начнётся истерический припадок. — Я пришла попросить прощения, — голова в пол, а глаза бегают. Извиниться Василисе было не сложно. Сложно было принять ошибку, ведь мама говорила всегда: «Сомневаешься — не делай. Делаешь — не сомневайся.» А Василиса сейчас сплошной ком, оголенный нерв сомнений и переживаний. — Мне не стоило так лезть в твою личную жизнь и говорить столько гадостей. Я взяла на себя, полагаю, слишком много. Молчание, казалось, было вечным. Но тут, поднимая взгляд на девочку напротив, она видит, как уголки губ её ползут вверх, а следом на лице выступает самая довольная улыбка из всех существующих. — Ты прощена, — заключает в объятия, крепкие и приятные, и Василиса отмечает, как же вкусно Аня пахнет. — Право, я и не злилась на тебя очень долго. Я понимаю, что ты стараешься обо мне заботиться, и совсем не умеешь это делать. Если бы единственным живым существом, о котором я забочусь, была Мышка, я бы тоже, наверное, без понятия была, как быть более тактичной, — хихикнула девочка. — Но я настоятельно прошу тебя дать Валере и всем его друзьям шанс. Они правда неплохие и не заслуживают такой твоей озлобленности. — Я не говорила, что они плохие. Я лишь говорила, что тебе с ними не место, потому что такие, как они — как твой Туркин, в частности — могут запросто разрушить всю твою жизнь. — Уф, я хочу сменить тему. Последний, если честно, о ком я хочу думать — это Валера. — Отчего же? — Вокруг него столько девочек, и все такие красавицы... Чувствую себя неуверенно моментами, — Аня прикрыла лицо и начала мотать головой из стороны в сторону, потирая глаза. — Разве «твой» человек будет позволять тебе чувствовать себя неуверенно или даже усомниться в его выборе? — старается, насколько у неё это выходит, мягче, издалека, и на немой вопрос карий глаз напротив лишь вздергивает бровями. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Не только ты замечаешь его взгляды в сторону других девчонок. Это гадко, я считаю. — Ты прекрасно знаешь, я никогда не была ревнивым человеком, но рядом с ним мне так тяжело бывает это сдерживать. — Скажи ему об этом, дай ему понять, что, если он не станет серьёзнее, то тебе это вообще не сдалось. — Ты не поймешь, с ним всё иначе, — один и тот же ответ, который Василиса получала каждый раз, когда пыталась дать какой-либо совет с тем или иным мальчиком. Ты никогда не любила, Василиса. Вот влюбишься ─ поймёшь, что не всё так просто. Действительно.

***

Иногда Василиса подмечала, что они с Аней разные даже в настолько мелких деталях, что стало бы любому, наверное, забавно. Хотя, «любой», скорее всего, не заметил бы. Люди в принципе не обращают столько внимания на всякие мелочи, как это делает она. Складывая последний учебник в портфель, она чуть ли не пулей вылетает из класса каждый раз. Если Аня не идет куда-то после школы, что случается довольно редко, то до дома они доходят вместе: живут в соседних зданиях. Обычно ждёт Василиса одноклассницу уже на выходе из школы, и каждый раз, будто в первый, возмущается тому, как долго у девочки занимает времени путь от классной комнаты до выхода. Зная, что в этот раз она точно идёт домой одна, ведь Аня видится после школы с своим кучерявым мальчишкой (чёрт его побрал) и его друзьями, она решает выйти во двор. Кстати, о мальчишке. Вспомни солнце, вот и лучик. И вот, Валера Туркин, собственной персоной и во всей красе своей, держит крепко за руку какого-то младшеклассника и что-то яростно ему повествует, прямо за поворотом. Шипит на ухо, и, кажется, сломает бедняжке конечность. Через секунду мальчик достаёт из кармана монетки и передаёт в руки Туркину, и Василисе всё становится кристально понятно. Мерзость. Она смотрит ещё с минуту на всю эту картину, будто в некоем трансе, и не может ни уйти, ни спрятаться, ни даже отвернуться: тело будто парализовало. Прежде, чем рассудок возвращается, и она стоит перед решением вступиться за мальчишку или просто пойти дальше, ведь, в конце-концов, дело вообще её не касается, да и кто она такая, чтоб по всё это лезть, Туркин успевает поднять голову и заметить пару зелёных глаз напротив. — Ну, что ты вылупилась? — скошенные к переносице брови и суровый взгляд, действительно, должно быть, выглядели жутко. Для маленьких детишек и кучки гопников с какого-нибудь другого района. Наверное, глупо и наивно было бы думать, что лишь из-за того, что Василиса не чужой человек для его подружки, он ничего ей не сделает, но в её голове это звучало достаточно логично, чтобы поверить и повторить себе в который раз за прошедшую минуту, что ей нечего бояться. — Иди куда шла, пока и тебе на досталось. — Не думала, что запугивать детей и девушек — это твой уровень, Туркин, — она не знает, почему, зачем, как, да и чем она вообще подумала, когда эта фраза вырвалась из её уст, но она шокировано прикрыла рот и увела взгляд сторону. Высокая мужская фигура оттолкнула мальчиковую тушу и медленным, хищным шагом подошла к Василисе чуть ближе. И ещё чуть-чуть. И ещё. До того момента, пока парень встал чуть ли не вплотную, соблюдая при этом дистанцию так, чтобы ничем неправильным такую близость воспринять со стороны было невозможно. Буравил взглядом серых глаз, рассматривая девушку снизу вверх. Что-то внутри у неё сжалось от волнения и тревоги. — Я б на твоём месте, Колесникова, ходил по улице, оборачиваясь каждую секунду в страхе за свою жизнь и физическую целостность после этого, — выплёвывает, шипит прямо в лицо, с неприятным, злобным оскалом, и почему-то Василисе всё больше и больше боязно. Нет ничего, чего она могла бы бояться сильнее, чем страха того, что её жизнь разрушит первый попавшийся незнакомец просто потому, что ему так захотелось сделать. — Ты угрожаешь мне? — если не можешь переиграть, подыграй, думается ей, и она выдавливает вымученное подобие ухмылки. На горло себе наступит, но не позволит ему упиваться своей победой над ней. — Отчего же, вовсе нет, — хитрая ухмылка в ответ. Всё лицо его исказилось этой отвратительной гримасой, отчего глаза Туркина приобрели менее злой вид, и, быть может, стой на его месте не он сам, она бы сочла морщинки на лице его весьма очаровательными. — Просто говорю, как бы я сильно переживал, если бы стоял на твоём месте сейчас. Особенно, если бы я был глупой, маленькой, чёрствой язвой, — смакует, растягивает каждое слово, видя как лицо Василисы приобретает всё большую и большую серьёзность. И он попадает по больному, даже не целясь, даже того не зная. Ну конечно же, Анька рассказала ему абсолютно всё, у неё же язык без костей. Чувство стыда и совести вновь разошлись жгучим пламенем по её телу, и почему-то ей вспомнилось, как в детстве, таща её летним вечером за руку по улице домой после вечера в гостях, бабушка её ворчала и поговаривала: «Ну как можно быть настолько скупой на эмоции, Вась. Ты б хоть улыбнулась бедным, приобняла там. Такая же чёрствая, как твой отец.» Стало очень мерзко. От него, но от себя в первую очередь. — К счастью, тебе повезло быть не черствой язвой, а напыщенным индюком, — выплёвывает, скаля зубы и сощурив глаза. Видит, как лицо парня напротив расплывается в недобром гневном оскале, и глаза его, и без того холодные, приобретают еще более серый оттенок. Он не успевает ответить ей: из-за спины Василисы к ним подходит её одноклассница, которую, видимо, Туркин и ждал тут, до того, как поймать какого-то бедного мальчишку. — Что тут происходит? — спрашивает она, подойдя вплотную. — Выглядите так, будто загрызть друг друга готовы. — Всё просто прекрасно, — с невозмутимым лицом поворачивает голову парень в сторону Ани, протягивая к ней руку, чтобы притянуть к себе и обнять. — Пошли? — Вась, не хочешь с нами? — спрашивает Василису одноклассница, улыбаясь одними глазами. — Мы в качалку их идём, всё равно мне будет скучно одной, пока Валера с пацанами. Так хоть вместе посидим, — Василиса поднимает глаза на физиономию Туркина и клянётся, что готова согласиться лишь ради того, чтобы ещё больше вывести его из себя. — Ну, пошли.