Пролог

1

      «Я люблю тебя и не хочу жить без тебя».       Шисуи кунаем выцарапывает эту надпись на стене возле пола. Пальцами трогает её, касаясь шероховатых неровностей, гладит, и дрожащая рука — замирая — останавливается на словах «без тебя». Опилки впиваются в кожу, осыпаются, превращаясь в мелкую пыль. Шисуи не видит, что написал, потому что на дворе ночь, а в его доме не зажжен свет и зашторены окна. Он чувствует иероглифы тактильно.       Жить. Без. Тебя.       Каково это жить без тебя? КАКОВО?!       — Мама… зачем? Зачем ты это сделала?!.       Горячие слезы катятся из глаз, падая крупными каплями. Черными пятнами они — как кислота — въедаются в деревянную поверхность. Он не видит, но он плачет кровавыми слезами. Он не знает, даже не чувствует, но в темноте его глаза горят зловещим бордово-красным цветом. Он пробудил мангекё шаринган… Он прижимает к себе колени, обнимает себя.       Он тихо кричит, он не может позволить себе сорваться на крик. Он царапает ногтями пол. Он бьется в истерике. Боль в груди разрастается, перекидывается на легкие и, пульсируя, бьется о рёбра. Шисуи задыхается, он глотает воздух ртом (но не чувствует его живительной силы), нос не дышит, а глаза — красные, опухшие, больные — мечутся в разные стороны.       Устав, он упал лицом в кровать и на какое-то время забылся сном.       — Шисуи! — слышал он мамин голос сквозь толщу воды. — Шисуи, идем ужинать!.. Шисуи!       Сегодня днём он похоронил маму. Она повесилась. Он должен был удивиться, когда увидел её висящей, но не смог. В глубине души он знал, что когда-нибудь мама окончательно сломается, но, когда этот день настал, Шисуи не был готов к нему. В сердце будто вонзилась ржавая заноза, и, вероятно, рана от неё когда-нибудь воспалится, загноится и убьёт его. Кажется, Шисуи упал на колени от бессилия. Он был беспомощным. Зажал рот рукой, сдерживая крик. Обида, злоба смешались в нём. Слёзы потекли по щекам, и он быстро вытер их рукавом, шумно вздыхая. Не было времени на эмоции…       Мама висела на веревке, и Шисуи почудилось, что её обычно недовольное, холодное лицо стало умиротворенным и счастливым. Разве могло быть такое? На самом же деле её лицо было синюшным, одутловатым, а кожные покровы были подсушены. Голова была чуть наклонена вперед. Глаза были плотно сомкнуты, а губы по-утиному выгнуты вперед. Её голые ступни были в пятидесяти сантиметрах от пола, и ноги «весело» смотрели носками вниз. Руки плотно облегали тело по обе стороны. Она висела в позе солдатки, готовой выполнить любой приказ командира. Шисуи заметил, но не зациклился на том, что анус и мочевой пузырь не выдержали оказываемого давления, испражнившись на одежду и немного на пол. Воняло…       Сколько она уже так висит? Со вчерашнего вечера?       Шисуи оттолкнул ногой табуретку (и она громко врезалась в стену) и кунаем разрезал веревку. Мама упала на него, и её голова мягко водрузилась на его плече. Приобнимая холодный труп матери за талию, Шисуи осторожно, боясь потревожить родительницу, уложил женщину на кровать и, немного постояв над ней, ушел за людьми. Кто-то же должен засвидетельствовать смерть.       — Самоубийство… Механическая асфиксия, — заключила медик после осмотра тела и начала быстро заполнять данные. — Корень языка частично перекрыл дыхательные пути, — она замолчала, с сочувствием посмотрев на Шисуи. — Мне очень жаль. Держись. Эту справку и мамины документы отнесёшь в…       Он знал, куда.       — …и ещё: Ираку-сама, гробовщик, мой старый друг. На обратном пути заскочу к нему, поговорю с ним, пусть сделает тебе скидку на гроб. Это всё, чем я могу тебе помочь, Шисуи.       Она ободряюще коснулась его плеча. Он отметил, что её рука была теплой, но чужой. Он почувствовал раздражение в том месте, где она дотронулась до него. Женщина ещё раз посмотрела на Шисуи — внимательнее, чем раньше, кивнула ему и быстрым шагом удалилась. На столе лежало написанное ею заключение о смерти. Значит, уже завтра можно похоронить маму.       Старая, дряхлая рука потянулась к документу.       — Надо же. Если бы твоя мать ела больше и была в три раза толще, то, может, под весом собственного тела сломала себе шею. Это явно лучше, чем в агонии задыхаться, — заключила бабушка Шисуи, читая бумагу. Её лицо исказила злая, едкая гримаса. — Зря только ремень сына испортила. Такие вмятины на нем оставила, будь здоров! Не могла, что ли, веревку найти?       Шисуи не повернул головы. Он лишь краем глаза посмотрел на бабушку: она сидела на деревянном стуле, поглядывая на мир из-под толстенных линз в черной оправе. Как только она пришла, она без остановки язвила и острила. Шисуи не злился на нее: он понимал, что она защищается и ей тоже больно. Но у Шисуи нет сил её поддержать; он был поглощен собой.       — Знаешь, — сказала бабушка значительно тише, — я и подумать не могла о том, что она решится на самоубийство. Она заходила ко мне вчера часов в пять, принесла ужин и заготовки. Спрашивала о моем здоровье, говорила о тебе, что всё переосмыслила и хочет начать новую жизнь… — Злые слёзы потекли из глаз. — Чертова лицемерка! Какая же твоя мать — дура, Шисуи! — последнее она выкрикнула, давясь собственной слюной.       Шисуи не слушал, он думал: надо что-то решать с похоронами. Как же их проводить? Мозг отказывался работать, будто увяз в липком сладком растворе.       — Она оставила конверт, — Шисуи передал его бабушке, — там деньги на похороны и прощальное письмо. Прочти. А я пойду решу дела с гробом, местом, временем. С документами.       …Когда наступили сами похороны, Шисуи думал, что лучше бы он умер вместо неё. Ранним утром, которое скорее можно отнести к поздней ночи, он не спал и, забившись в углу, тихо давился слезами. Он не мог позволить себе делать это громко. В соседней комнате находилась бабушка. Она устало смотрела на тело покойницы.       На кладбище пришли члены клана, неравнодушные жители деревни, бывшие одноклассники матери и еще какие-то люди. Все жалели Шисуи, сочувствующе заглядывали ему в глаза, обнимали, говорили добрые слова об умершей, как горько, что она покинула этот мир, и, наверное, в тот момент им действительно было жаль. Но кого они жалели больше — сына или мать?       У Шисуи дрожали руки, и тело — словно не его — заторможено отзывалось на внешнюю среду. Шёл ледяной дождь. Лил как из ведра. Парень продрог до костей, но он старался игнорировать тряску рук, не замечая за синеватыми губами еле слышимую дрожь зубов.       Никто не сказал ему в глаза, но Шисуи знал, что люди считали его мать истеричкой; все знали, что она лежала несколько раз в психушке из-за неудачных попыток суицида. Они думали, что Шисуи тяжело жил, потому что ему пришлось оплачивать дорогие счета за лечение матери, содержать дом, платить за коммуналку, обеспечивать семейные и мамины личные расходы. Он рано сдал экзамены на повышение рангов, чтобы в четырнадцать стать джонином и ходить на миссии более высокого уровня, потому что за них больше платят. Они думали, что её смерть облегчит ему жизнь, но никогда не сказали бы вслух. По крайней мере, ему в лицо.       …холодный дождь лил как из ведра.       Гроб помогли нести мужчины из клана. Они хмуро молчали, и Шисуи был им благодарен. Кажется, он плакал. Но из-за дождя и серьёзной, сосредоточенной рожи, которую он состроил, было не разобрать.       Гроб закопали, а земля была вязкой, тяжёлой, липла к лопате. Что поделать, по телевидению передали, что по всей стране Огня дожди будут идти неделю. В похоронном бюро сказали, что надгробие установят, когда станет суше. Но Шисуи и без памятника узнает, где могила мамы.       — Ты хорошо держишься, Шисуи. Твой отец гордился бы тем, каким мужчиной ты вырос, — сказал Фугаку, крепко сжав плечо Шисуи.       Он подошел к нему со спины, и Шисуи — к собственному удивлению — не услышал, как этот тучный и не особенно складный мужчина оказался так близко к нему. Получается, задумался настолько, что чутье, воспитываемое годами тренировок, подвело.       — Спасибо, — тихо ответил Шисуи не задумываясь. Голос не дрогнул, но от долгого молчания охрип. В горле закололо.       Фугаку кивнул и отошёл.       Шисуи обернулся: бабушка тихо переговаривалась с монахом. Она пригласила его, чтобы провести необходимые для усопших ритуалы. Взгляд скользнул дальше и остановился на пожилой женщине из клана Учиха, ее звали Кайто-сама; она помогала омыть покойницу, одеть в чистое и сделать её лицо более «живым» с помощью макияжа. Когда она все это делала, Шисуи копал могилу и, замотавшись, не успел выразить ей свою благодарность. Шисуи подошел к женщине.       — Спасибо вам, Кайто-сама. Я не забуду, что вы сделали для меня.       Шисуи вежливо поклонился. Женщина тяжело молчала. Она была низкой, скрюченной в три погибели старухой с деформированной из-за отсутствия зубов челюстью, выпирающей немного вперед. Она была сухой, как будто мир напитался её влагой, оставив от неё оболочку. От женщины страшно смердело болезнью и одинокой старостью. Если бы шинигами существовали, вероятно, они выглядели, как она.       Шисуи хотел уйти, по-своему расценив её молчание, но Кайто-сама остановила его, резко схватив за руку. Грязные, нестриженные ногти неприятно впились в запястье.       — Твой папа приходился мне троюродным внуком, — её голос звучал как не смазанные маслом ржавые дверные петли. — Навещай меня почаще, Шисуи.       — Хорошо, — больше из желания уйти согласился Шисуи и на прощание формально улыбнулся. — Хорошего дня.       …Домой Шисуи вернулся только вечером. От усталости хотелось стянуть с себя кожу и, сбросив её в углу, лечь, растянувшись на полу в бессилии. Хотелось уснуть без задних ног.       — Я хочу спать, — сказал Шисуи бабушке, которая хотела остаться с ним в доме. Он показательно зевнул. — Иди к себе.       — Я не оставлю тебя сегодня одного, — упорствовала пожилая женщина, желая войти в дом, но внук, стоящий в проходе и преградивший ей вход, не двигался, окаменев на месте. — Ляжем спать вместе.       Шисуи отрицательно покачал головой.       — Иди к себе. Я хочу остаться один. Спокойной ночи, бабушка, — негромко сказал Шисуи и, не дожидаясь возражений, мягко отвел бабушкино плечо от двери, чтобы быстро закрыться.       — Я зайду завтра утром, — сказала бабушка, и Шисуи видел через окно, как она, еле переставляя ноги и делая небольшие шаги, спустилась по ступенькам и пошла домой. Её дом находился по соседству от его.       Когда она открыла ворота, Шисуи зашторил окна. Наконец-то он остался один. Только он и тишина. Тишина, если исключить шуршание мира за пределами окружающего мира. Несколько часов он беспокойно проспал, подскакивая на кровати каждые десять-пятнадцать минут, потом он окончательно встал, сполз на пол и начал плакать. Он достал из шкафа мамину кофту, то прижимал её к себе, то отбрасывал. Шисуи то обнимал себя, то бесцельно ходил по комнате, отмеряя углы. Его беспокойный, утомленный разум выдавал ему слуховые и визуальные галлюцинации. Ненадолго засыпая, Шисуи казалось, что мама заходит в комнату и зовет его ужинать, потом привиделась бабушка, которая будто стояла над изголовьем кровати и заботливой рукой поправляла подушку, что-то тихо напевая.       «Я ненавижу себя… Я не хочу жить без тебя», — думал Шисуи в моменты пробуждения. Много необдуманных вещей он сделал за ночь, но в основном по мелочи и, когда он наконец уснул, беспробудно проспал до следующего утра. Бабушка всё же пришла, как и обещала, утром, даже раньше, открыла дверь своим ключом и три дня ухаживала за внуком, который заболел от переживаний и пребывал почти всё время в горячечном бреду… Мэдока почти не спала, она боялась за внука, за его здоровье и разум. Шисуи был чувствительным и чутким ребенком и, несмотря на одаренность, и физическую выносливость, в душевном плане во многом походил на покойницу-мать, а значит, тоже мог быть с надломом или с надрывом.

2

      После похорон Шисуи получил расчет за миссию и полторы недели на «восстановление» после неё. Уже как два дня он занимался бытовыми делами: перемыл весь дом, устроил перестановку, рассортировал мамины вещи на те, что можно отдать другим, и те, которые он оставит на память. Пока он это делал, он не думал… и — это отвлекало.       Дождь на улице всё также бесконечно лил. Когда же он кончится?..       Наступил вечер, и Шисуи расставлял тарелки с едой на столе. Бабушка, надувшаяся как мыльный пузырь, сидела, недовольно глядя на внука. Шисуи уверенно делал вид, что не замечает её косого взгляда. На самом деле она гордилась самостоятельностью Шисуи, но как единственная живая женщина в их небольшой семье она хотела бы заботиться о нем, но Шисуи противился помощи и старательно избегал чужой опеки.       Больше всех на свете Мэдока-сама любила Шисуи. Все, кого она до этого любила, умерли, поэтому сейчас Мэдока чувствовала острую потребность в Шисуи. Ей хотелось его оберегать, лелеять, крепко обнимать и ни за что не отпускать, ведь если она потеряет и его, то она в тот же день наложит на себя руки. И точка!       Шисуи очень был похож на её покойного сына Сатоши — Царствие ему Небесное. А вот её сын был очень похож на её брата — Кагами Учиху, который умер больше тридцати лет назад, так и не женившись. Сатоши очень походил на своего дядю: он был умным, смелым, толковым парнем. Получил ранг джонина в двадцать три, в двадцать пять женился на девушке из деревни. Брак был по любви. Сатоши очень любил Кими, души в ней не чаял, и в этом Шисуи был полной копией отца.       Мэдока не вмешивалась в дела сына. Она хорошо приняла невестку. Кими была хозяйственной, ласковой и кроткой девушкой. Никогда не спорила, часто со всем соглашалась, много улыбалась… Её родители не были шиноби, но её семья жила в Конохе с самого её основания, и это были кроткие, тихие и порядочные люди. Кими и Сатоши не ссорились. Через два года после свадьбы родился Шисуи. Это был крепкий, здоровый малыш весом два девятьсот.       Все были счастливы, пока Сатоши не умер. С миссии вернулся только один, и он же сказал, что Сатоши Учиха погиб при исполнении долга. Он вернул тело Сатоши родным (вернее, его «остатки»), да и сам, насколько Мэдока знает, умер через пару лет. Когда Мэдока узнала о смерти своего единственного ребенка, ей показалось, что она сама умерла. Она, пораженная, стояла возле ворот дома, не веря собственным ушам, пока шиноби, стыдливо опустив голову, рассказывал ей, как героически погиб её ребенок, защищая сокомандников. Мэдока отключилась: она упала в обморок и ничего не слышала, только писк в ушах. Её привели в чувство. Она не верила, что это уродливое, обезображенное, дурно пахнущее тело — её сын. ЕЁ МАЛЫШ! Она кричала, выла как раненый зверь, рвала на себе волосы.              Кими, увидев тело мужа, тоже потеряла сознание. Когда Сатоши уходил на миссию, она была беременна и через полтора месяца ей было положено рожать. От нервов и пережитого стресса у Кими начались преждевременные роды… Девочка не выжила, и её похоронили вместе с отцом.       Шисуи тогда как раз исполнилось четыре года. Он ходил в детский сад для юных шиноби и, по мнению воспитателей, подавал большие надежды. В тот день он был там, и забирала его из садика не мама, а тетка из клана с серьёзным и хмурым лицом. До дома они шли молча. Шисуи не терпелось прийти домой и рассказать маме о сегодняшних успехах: его похвалили за сообразительность, за быструю победу над Шимурой Ао, за чистописание, а ещё он лучше всех рассказал выученное стихотворение. Но Шисуи молчал. Нервозность, душевное напряжение перешли к нему от взрослого человека. Шисуи хотел к маме. Очень.       Был теплый летний вечер, на улице бегали дети, шумели люди, кто-то безобидно переругивался, но тревога, ощущение чего-то ненормального и страшного давили на Шисуи. Ни мама, ни бабушка не пришли за ним, и это очень сильно его пугало. Что-то случилось. И это что-то очень темное, большое, как монстр, поджидающий за углом. У Шисуи закружилась голова и вспотели ладошки. Сердце, как испуганная пташка, больно билось в груди.       Они почти подошли к дому и вынырнули из-за угла, когда Шисуи увидел свою маму, разговаривающую с каким-то дряхлым стариком, и, вырвав свою руку из чужой, он побежал, вдруг почувствовав облегчение и радость, которые могут испытать только дети от встречи с родителями, и прижался к родной ноге. От мамы пахло хозяйственным мылом, потом, и какой-то странный, новый аромат, совершенно ей не свойственный, примешался к её запаху. Женщина придерживала рукой низ округлившегося живота. Пот проступил на хорошеньком, молодом лице.       — Иди в дом, милый, — с какой-то новой интонацией сказала Кими, мягко отцепляя от себя ребенка. — Мне надо поговорить с господином Ямадой.       Шисуи на инстинктивном уровне почувствовал опасность, исходящую от слов мамы. Её обыкновенно мягкое и округлое лицо как-то вдруг высохло, осунулось, а ведь он не видел её всего десять часов. Что же случилось? На Шисуи давила неизвестность; он единственный не понимал, что происходит, и от того не сдержался:       — Что-то случилось с бабушкой?       — Иди в дом, — грубее и громче сказала мама. — Потом поговорим.       Шисуи остолбенел; страх завладел им. Ноги и руки будто стали не его, он не мог пошевелиться. Он хотел плакать, но и этого не мог, чувствуя сосредоточение несправедливости вокруг него.       — Шисуи, немедленно иди в дом! — с надрывом в голосе закричала Кими, взбешенная промедлением сына, и резко указала рукой на дверь. — Быстро!       Тогда-то он всё понял. Он не пошел, а побежал.       После смерти Сатоши в Кими что-то сломалось. Она не стала другим человеком. Она осталась собой, просто с разломанным надвое стержнем внутри. Сначала она пыталась отравить себя и Шисуи, подсыпав в ужин яд, и повезло, что Мэдока, пришедшая к ним вечером, успела их спасти. Тогда Кими насильно определили в больницу для душевнобольных, и она «лечилась» там два с половиной года. Это время Шисуи жил с бабушкой. Когда Кими вернулась оттуда, Мэдока очень боялась, что та опять что-то выкинет, но Шисуи спокойно вернулся к ней обратно несмотря на то, что все в клане поддержали идею оставить внука с бабушкой, желая отгородить ребенка от неадекватной матери. Мэдоке ничего не оставалось, как переехать в дом погибшего сына. Так они несколько лет жили втроем.       Так, по окончании Академии, на плечи Шисуи легла ответственность не только за себя, но и за мать. Пару раз он находил в шкафах предсмертные записки с просьбами о прощении, а в двенадцать нашел маму в ванной с перерезанными венами, после чего она снова на полтора года отъехала в психушку. Но он же не мог вечно оберегать её. Или мог?..       — Шисуи, — осторожно начала бабушка, наблюдая за тем, как сосредоточенно и не спеша внук ел, — то письмо… которое Кими оставила после себя. Его точно написала она?       Шисуи замер. Палочки с рисом застыли в сантиметре от его рта. Мысль, высказанная бабушкой, поразила: неужели она подумала, что маму могли убить?       — Да. Это её почерк. Что тебя смущает?       Бабуля опустила голову. Редкие седые волосы, заколотые старыми заколками, блеснули в свете лампы. Старые морщинистые руки, покрытые пигментными пятнами, коснулись лица, полного скорбной муки.       — Когда она пришла ко мне накануне смерти, я подумала… вот же я старая дура!.. Ничему меня жизнь не учит, — Мэдока заплакала горькими, старушечьими слезами и ударила себя кулаком по голове, — …я подумала, что всё наконец-то налаживается. Ведь уже прошло двенадцать лет со смерти моего сына… Даже я уже смирилась с тем, что его нет, а она всё ещё… не могла принять его смерть, — она тяжело задышала. — Вот же старая дура, как могла ей поверить, что всё будет хорошо!       Шисуи подошел к ней со спины и обнял. Она повернулась. Её заплаканное, влажное лицо прижалось к его груди. В нос ударило запахом мокрой соли… Шисуи похлопывающими движениями успокаивал бабушку.       — Всё будет хорошо. Я обещаю.       Кого он хотел больше убедить: себя или её?

3

      На четвертый день к нему зашли бабушка и дедушка со стороны мамы. Шисуи видел их на похоронах, они присутствовали от начала и до конца, и, кажется, Шисуи несколько раз перекинулся с ними парой фраз по типу: «она ушла в лучший мир», «поставьте эти благовония, а букет сюда». Его бабушка была очень хорошей женщиной, она была ласковой, доброй, и мама очень походила на неё. Если бы мама дожила до почтенной старости, то была похожа на бабушку Ли.       — Шисуи, дорогой, возьми заготовки. Отнеси их на кухню. Редька получилась хорошей, я добавила рыбных приправ, должно получиться вкусно, — она улыбнулась, и глаза, тонувшие в сетке морщин, лукаво блеснули. — Мясо нужно убрать в холодильник и лучше приготовить его до того, как уйдешь на миссию. Кстати, а когда выходишь?       — В среду.       — Ещё два дня отдыхаешь, — весело подхватила бабушка Ли. — Кстати, где Мэдока? Мы проходили мимо её дома, было закрыто.       Они прошли в гостиную. Шисуи остановился. В руках он держал контейнеры с едой.       — Располагайтесь, я сейчас приду. А бабушка Мэдока пошла на кладбище. Будете чай?       — Да. Я помогу разобрать тебе продукты. Дедуля, посиди на диване.       — Вообще, Шисуи, — крикнул дедушка Ли из гостиной на кухню, — наверное, это не очень вежливо, но мы с бабуленькой решили напроситься к тебе на ужин. Ты не будешь против?       — Нет. Оставайтесь.       Они ушли поздно вечером. Шисуи с облегчением выдохнул и, закрыв дверь, пошел в ванную, чтобы сделать то, о чем думал последние несколько дней как помешанный.       Шисуи взял в руки бритву со стойки у зеркала. Крепко сжал рукоять, и хлипкая пластмасса лопнула, разломившись на части. Шисуи смотрел на свое отражение, но не видел себя и не до конца понимал, что происходит вокруг него. Мир казался нереалистичным, подёрнутым дымкой. Кровь шумела в ушах. Ярость, обида на самого себя была сильнее, чем Шисуи. О боже, каким плохим сыном он был! Он не смог позаботиться о матери должным образом! Он ничтожество, тюфяк, слабак! Идиот, идиот, идиот… какой же он идиот.       Шисуи стянул футболку, оголяясь. Он даже не понял, что сделал, когда полоснул себя лезвием по левому предплечью. Неглубоко, но кровь тут же полилась по руке, капая на деревянный пол. А ведь ему придется её отмывать, запоздало думал он, стараясь отвлечься от боли. Было, кстати, не очень больно; кричать и плакать не хотелось. Садистский интерес и равнодушие к себе подстегивали продолжить. В этот раз Шисуи резал другую руку — в том месте, где никто не увидит, и делал это нарочито медленно, смакуя момент. Его распирали разные эмоции — одна ненормальнее другой: хотелось рассмеяться, расплакаться, удариться головой о ванну, но потом Шисуи решил, что со стороны он выглядел бы глупо, сделав так, а он не любил выглядеть глупо. Кожа как масло расходилась от острия лезвия. Сначала тело будто не понимало, что он с ним делает, потому что кровь лилась не сразу, а с опозданием в несколько — ощутимо долгих — секунд.       — Шисуи! — Со стороны входной двери послышался голос бабушки Мэдоки. — Я принесла ужин. Ты ел?       Шисуи враз прозрел. Поддаваясь инстинкту, он выкрутил воду в кране на полную мощь.       «Когда же эта старуха научится стучаться? — с раздражением подумал Шисуи. — Черт, нужно забрать у неё ключи!»       — Шисуи, ты моешься? — Голос становился громче, а сердце Шисуи забилось быстрее.       — Да, я в душе. Скоро выйду!       Шисуи принялся отмыть кровь.