Часть 3

Гермиона резко развернулась к Малфою. На коже всё ещё будто звенел шёпот матери — тонкий, призрачный, словно эхо из другого мира. Он проникал под кожу, будил воспоминания, которых не должно было быть. — Что это было?! — её голос сорвался на дрожащую ноту, выдавая бурю, клокотавшую внутри: гнев, растерянность, неверие. — Ты вообще понимаешь, что происходит?! Малфой едва заметно приподнял бровь. В его серых глазах мелькнуло напряжение — короткое, как вспышка, — но он тут же спрятал его за привычной ледяной маской. Только пальцы, на миг сжавшиеся в кулаки, выдали внутреннее сопротивление. — Похоже, в этом… «мире» мы женаты, — произнёс он холодно, почти бесстрастно. Взгляд скользнул к её животу, затем медленно, будто нехотя, обвёл комнату — стены, мебель, детали, которые должны были казаться знакомыми, но оставались чужими. — И, судя по всему, уже довольно давно. — Это все совершенно не смешно! — Гермиона порывисто шагнула вперёд, но тут же отпрянула, будто опасаясь пересечь невидимую границу. — Это невозможно! Моя мать… Она смотрела на меня как на родную дочь, а не как на чужую, которую не видела семь лет! Тишина, опустившаяся на комнату, казалась почти осязаемой — тяжёлой, давящей, полной невысказанных вопросов. Малфой неторопливо подошёл к окну. Его взгляд скользил по размытому пейзажу за стеклом, словно он пытался отыскать в нём хоть намёк на выход из этой необъяснимой ситуации. — Допустим, это не сон, — произнёс он, не отрывая глаз от окна. — Допустим, мы действительно… существуем здесь. Тогда кто‑то приложил немалые усилия, чтобы выстроить эту реальность. Тщательно, продуманно, до мельчайших деталей. Гермиона тихо вздохнула, обдумывая его слова. — А может, это сделали мы сами? — прошептала она. — Вспомни: напиток живой смерти, смешанный с пылью от шара для предсказаний… Что, если это зелье — не просто экспериментальный состав, а своего рода ключ? Ключ к параллельному миру. Или, быть может, к воплощению наших самых сокровенных желаний? Малфой резко развернулся. В его глазах вспыхнул ироничный огонёк, а на губах заиграла едкая усмешка. — Ты всерьёз полагаешь, что мы сами этого захотели? — Его голос звучал холодно и насмешливо. — Семью? Ребёнка? Ты и я, Грейнджер? — Он окинул её взглядом, полным скептицизма, будто считал саму мысль абсурдной. Она промолчала, привычно отмахнувшись от его колких слов. Медленно подошла к зеркалу и застыла, всматриваясь в собственное отражение. Беременный живот, черты лица чуть повзрослевшие, а во взгляде — непривычная мягкость, почти нежность. — Моя мать… — тихо начала она, и голос предательски дрогнул. — Она была добра ко мне. Впервые за семь лет. И это… это самое страшное. Потому что теперь я знаю, каково это — чувствовать её любовь. Знать, что ты для неё не чужая. И я не хочу лишаться этого. Даже если всё это — лишь иллюзия. Малфой не отрывал от неё взгляда. В его серых глазах металась внутренняя борьба: давний, отточенный до блеска сарказм наталкивался на что‑то незнакомое, тревожащее. Сломленность Гермионы обезоруживала его. Он никогда не стремился проникнуть в глубь её истории — лишь краем сознания удерживал обрывки сведений. К примеру, то, что в шестнадцать она применила «Обливейт», навсегда стерев целые пласты чужих воспоминаний. Мотивы? Участники? Ему это было безразлично. Однажды — пару лет назад, во время совместного задания — они ненадолго затронули эту тему. Но с тех пор ни он, ни она больше не решались поднимать этот вопрос. — Нам нужно разобраться в правилах этой игры, — произнёс он наконец, прервав долгое молчание. — Кто мы в этом мире? Сколько уже здесь находимся? И самое важное — как нам вернуться обратно? Драко внимательно посмотрел на Гермиону. Она по‑прежнему стояла перед зеркалом, застыв в неподвижности, и неотрывно смотрела в собственные глаза, почти не моргая. — Ты прав, — тихо согласилась она, и в её голосе не осталось ни искры прежнего огня. — Мы обязаны найти способ выбраться отсюда. Да, невероятно приятно снова видеть родителей, чувствовать их тепло… Но всё это — иллюзия. — Она медленно развела руки в стороны, словно пытаясь охватить необъятное. — И потом… В этом мире я жду ребёнка. А я не готова стать матерью при таких обстоятельствах — когда даже не участвовала в самом начале этого пути. Гермиона глубоко вздохнула, словно вынырнув из омута мыслей. Ещё раз окинула взглядом своё отражение во весь рост — и реальность обрушилась на неё с новой силой. Она находится в чужой комнате, рядом — Драко Малфой, а на ней почти нет одежды! И что хуже всего — она до сих пор не позаботилась даже о том, чтобы накинуть халат. Быстро осмотрев помещение, Гермиона отметила три двери. Одна, как она помнила, вела в ванную, вторая — выход из комнаты, а третья, судя по всему, открывалась в гардеробную. Не говоря больше ни слова, она оставила Малфоя и решительно направилась к третьей двери. Интуиция не подвела: за ней действительно скрывалась гардеробная. Помещение поражало размерами — оно напоминало просторный бутик, где нашлось место и для женской, и для мужской коллекции. Гермиона с удивлением осознала: организация пространства словно создана по её личным лекалам. Всё выглядело так, будто она собственноручно продумывала каждую деталь этого гардероба. Справа располагалась её часть. Одежда была систематизирована с почти маниакальной тщательностью: отдельные секции для каждого сезона, чёткое разделение по стилю и дресс‑коду, а также множество мелких категорий, имевших смысл только для неё. Слева находилась зона Малфоя — и она оказалась зеркальным отражением её собственной системы хранения. Тот же порядок, та же логика, те же незаметные постороннему глазу нюансы организации. Это наводило на тревожные мысли: насколько глубоко проникла эта иллюзия в самые интимные детали их жизней? Гермиона потянула на себя ящик комода, отведённый для нижнего белья, и вновь поразилась точности деталей. Всё было на своих местах, разложено с почти пугающей аккуратностью. Однако едва она окинула взглядом содержимое, как внутри всколыхнулось неприятное чувство диссонанса. Перед ней лежали изысканные комплекты — шёлковые, кружевные, в ярких, неожиданных оттенках. Каждая модель выглядела как миниатюрное произведение искусства, призванное подчёркивать женственность и соблазнительность. Это было совершенно не в её духе. В реальном мире её комод хранил совсем другую коллекцию: строго чёрно‑белую гамму, практичные фасоны, продуманные с точки зрения комфорта и функциональности. Никаких вычурных деталей — лишь изредка скромный маленький бантик посередине. В стороне Гермиона заметила аккуратно сложенную стопку бюстгальтеров. По фасону они напоминали те, что она обычно носила: знакомые линии, привычный крой. Но при внимательном рассмотрении стали заметны отличия — чашки заметно больше, бретели шире. На мгновение её охватило недоумение: один из бюстгальтеров показался ей непомерно большим. Мысль оборвалась, едва она вспомнила о своём положении. Беременность… Конечно, тело изменилось, и одежда должна соответствовать новым пропорциям. Не раздумывая дольше, Гермиона выбрала один и надела. К её удивлению, вещь оказалась впору — сидела безупречно, обеспечивая необходимую поддержку без малейшего дискомфорта. Это идеальное соответствие лишь усилило странное ощущение: будто неведомый создатель этого мира скрупулёзно учитывал каждую деталь её жизни, включая даже такие интимные нюансы. Гермиона двинулась вглубь гардеробной, внимательно разглядывая ряды одежды. Нужно было выбрать то, в чём она сможет провести этот непростой день. После недолгого раздумья она склонилась к платьям: в её положении лишние движения только утомляют. Среди множества вариантов её взгляд выцепил тёмно‑бордовое платье. Прямой силуэт, длина миди, аккуратный вырез чуть выше колена — лаконичный, но в то же время элегантный фасон. Оно казалось идеальным выбором: достаточно строгое, чтобы сохранять ощущение контроля над ситуацией, и достаточно удобное, чтобы не стеснять движений. С обувью решение пришло быстрее. Вместо привычных каблуков она без колебаний выбрала классические балетки. В нынешнем положении комфорт явно перевешивал стремление выглядеть эффектно. Надев их, она невольно отметила, как приятно ощущается опора под ногами — ещё один маленький, но значимый элемент стабильности в этом странном мире. Когда Гермиона вернулась в комнату, её взгляд сразу выцепил Малфоя. Он устроился в дальнем углу за массивным креслом и сосредоточенно перебирал книги, снятые с полки. Тишина нарушалась лишь шелестом страниц и его размеренным дыханием. — Нашёл что‑нибудь интересное? — спросила она, стараясь скрыть нарастающее волнение. В голосе невольно проскользнула нервозность — ей отчаянно хотелось услышать, что он обнаружил хоть какую‑то зацепку, способную пролить свет на их положение. Малфой оторвался от книг и поднял на неё взгляд. — Не успел изучить многое, — признал он, откладывая очередной том. — Но кое‑что выяснить удалось. Этот… мой двойник тоже служит в Министерстве. Увлекается зельями — похоже, всерьёз. Судя по письмам, дорожит семьёй. Поддерживает связь с Забини, Поттером и Уизли, — при упоминании последней фамилии его лицо исказилось едва заметной гримасой. — Ещё переписывается с Ноттом и Паркинсон. В общем, — он сделал паузу, словно взвешивая слова, — во многом напоминает меня. Даже слишком. — Гардеробная тоже очень похожа на мою, — пробормотала Гермиона, скользнув взглядом по Малфою. И лишь в этот момент осознала: на нём только шёлковые пижамные брюки. Ничего больше. Её взгляд невольно задержался на его фигуре — чётко очерченном прессе, сильных руках, широкой груди. Осознав, что разглядывает его с неприличной внимательностью, Гермиона вспыхнула до корней волос и резко отвернулась к кровати. Стремясь отвлечься, она подошла к тумбочке и открыла её. На нижней полке обнаружились соска и маленькая погремушка. «Памятные вещи», — мысленно отметила она. Рядом выстроились книги: несколько по материнству и целительству, а также пара детективов. «А это, должно быть, для работы», — предположила Гермиона. Верхняя полка оказалась аптечкой в миниатюре: зелья от бессонницы, для крепкого сна, против утренней тошноты, успокаивающие составы. В самом дальнем углу притулились противозачаточные — при виде них Гермиона не удержалась от тихого хмыканья. Тут же лежала книга о грудном вскармливании. Но главное открытие ждало её на поверхности тумбочки. Свадебная фотография, где были запечатлены другие Гермиона и Драко. Снимок поразил её вдвойне: он был магловским — неподвижным. Пара на снимке излучала безмятежное счастье: их глаза светились любовью, а улыбки казались абсолютно искренними. Гермиона на мгновение замерла, пытаясь осмыслить эту альтернативную реальность, где она и Малфой… действительно были семьёй. — Малфой, смотри… — начала Гермиона, оборачиваясь к креслу, где совсем недавно сидел Драко. Но место оказалось пустым. Она на секунду замерла, растерянно оглядывая комнату, пока до неё не донёсся характерный шум — звук льющейся воды из ванной. Гермиона приблизилась к зеркалу — точно такому же, как у неё дома. На полочке под ним всё выглядело до боли знакомо: её косметика, любимые духи, несколько расчёсок разных форм и размеров. Но стоило перевести взгляд чуть правее, и картина менялась: там, на освобождённом для него пространстве, расположились атрибуты мужского ухода. Гермиона опустилась в удобное кресло и взяла в руки расчёску. Медленные, размеренные движения по прядям волос обрели почти ритуальный, медитативный ритм — привычный с детства способ упорядочить мысли, вернуть себе ощущение контроля. Она успела привести в порядок примерно половину причёски, когда из ванной раздался щелчок открывающейся двери. Гермиона невольно подняла взгляд — и тут же попыталась сделать вид, что ничего не заметила. Малфой вышел, обмотавшись одним лишь полотенцем. Сердце на секунду сбилось с ритма. Она честно старалась не разглядывать его, но сознание упорно фиксировало детали: капли воды на плечах, влажные пряди волос, линию полотенца, едва прикрывающую… Нет, лучше не смотреть. Волнение смешалось с неожиданным любопытством — как это всегда бывает, когда сталкиваешься с чем‑то одновременно запретным и близким. Но стоило их взглядам встретиться, как наваждение рассеялось. Его ироничная полуулыбка, чуть приподнятая бровь, этот знакомый с школьных лет надменный прищур — всё вернуло её на землю. Да, это всё‑таки был Малфой. И никакой туман иллюзорного мира не мог стереть в нём то, что она знала о нём уже много лет. Когда Гермиона вновь посмотрела на себя в зеркало, её поразила — нет, убила — новая шокирующая находка, которую она по никому неизвестной причине до сих пор не заметила: обручальное кольцо. Признаться честно, кольцо было изумительным — красивейший рубин в окружении алмазов на золотом основании. Это кольцо можно было назвать магией. Малфой вернулся в комнату, одетый в свой неизменный ансамбль: безупречно сидящие чёрные брюки и рубашка. Даже в этой странной реальности его облик оставался прежним — собранным, почти вызывающе элегантным. — Итак, — начал он, зачёсывая влажные после душа волосы назад, — я всё это время размышлял над одним моментом. Удвоенный сок дремоносных бобов… Я склоняюсь к мысли, что этот мир — не более чем сон. — О боже… О боже, Малфой! — Гермиона побледнела так резко, что веснушки на её лице выступили резче, будто проступили сквозь тонкую бумагу. К горлу подкатила тяжёлая волна тошноты, и она инстинктивно схватилась за край тумбы — только бы не упасть. — Как я могла упустить это из виду?! Мы же выпили напиток живой смерти! Вспомни: на самом первом занятии Слизнорт чётко сказал — малейшая ошибка в приготовлении зелья ведёт к летальному исходу! — Жар ударил в лицо, кожа вспыхнула, ладони стали липко‑влажными. — Мы не спим, Малфой! Это… это предсмертные видения! Бред умирающего сознания! Не говоря ни слова, он шагнул к ней — резко, почти угрожающе — и крепко ущипнул за предплечье. — Ау! Ты что, с ума сошёл?! — вскрикнула она, отшатываясь. Глаза вспыхнули яростным огнём. — Мне больно, ты ненормальный! — Она резко хлопнула его по руке — ладонь тут же отозвалась лёгким жжением. Малфой даже не дрогнул. Лишь слегка приподнял бровь, словно анализировал реакцию, сверял ощущения с теорией. — Что ты творишь?! — выдохнула Гермиона, растирая покрасневшую кожу. — Это ещё что за детские выходки? — Проверял, — спокойно, почти бесстрастно ответил он. — Если это сон, боль не должна ощущаться так… реалистично. — О, конечно! Потому что щипать людей — это самый научный метод исследования реальности! — её голос сочился сарказмом. Она всё ещё сжимала и разжимала пальцы, будто пыталась стереть ощущение его хватки. — Надо найти больше информации о шарах с предсказаниями и их возможностях, — невозмутимо продолжил Драко, словно не замечая её гнева. — Чтобы создать антидот, мне нужно точно понимать, с чем мы столкнулись. Гермиона резко развернулась к нему. Глаза сверкали от негодования, слова вырывались резкими, рублеными фразами: — А в твой «гениальный» мозг, — она с едким сарказмом изобразила кавычки в воздухе, — не закралась ни единая крошечная мысль о том, что сперва нужно всё изучить и проверить?! Прежде чем хвататься за какие‑то сомнительные зелья — и уж тем более заставлять других их пить?! Это же элементарная предосторожность, Малфой! Базовая логика! Драко слегка приподнял подбородок, но взгляда не отвёл. В его глазах — холодная сталь, непробиваемая уверенность в своей правоте. — Я действовал исходя из доступных данных, — холодно парировал он. — И если бы ты не вмешалась, возможно, мы бы уже знали ответ. — О, конечно! Потому что опрометчивые решения всегда ведут к успеху, — язвительно бросила Гермиона, скрещивая руки на груди. — Особенно когда речь идёт о напитке живой смерти. И в следующую секунду случилось то, чего никогда прежде не было. Гермиона не успела осознать свой порыв — тело действовало быстрее мысли. Она схватила руку Драко и резко прижала её к своему животу. Секунда. А потом — толчок. Лёгкий, но отчётливый. Настоящий. Он отдёрнул ладонь так резко, будто прикоснулся к огню. В глазах — нескрываемое отвращение, восторг, страх. Маленькая, крошечная жизнь. Их ребёнок. Если верить этому миру — их. — Нам надо выбираться домой. А пока — примем правила игры этого мира, — бросил он холодно, отступая на шаг. Гермиона усмехнулась — горько, без тени тепла: — Не переживай, мне тоже неприятно переживать всё это с тобой, — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Давай просто сделаем, что нужно — и разойдёмся навсегда. Их взгляды скрестились — два острия, два непримиримых полюса, две вселенные, столкнувшиеся в одной точке. Ни один не собирался уступать. Ни один не хотел признавать, что этот момент — этот толчок — изменил всё. Тишина повисла между ними, тяжёлая, звенящая, пропитанная взаимной неприязнью, невысказанными вопросами и страхом перед тем, что ждёт впереди. Каждый думал: «Как теперь жить с этим?» — но ни один не решился произнести это вслух.