Часть 2

Очнулась она резко — будто вынырнула из тёмного омута. Тело ощущалось чужим, тяжёлым, а глаза сковывала плотная повязка, от которой едва уловимо тянуло ароматом лаванды. Память возвращалась обрывками. Вот они поднимают стаканы… счёт «раз‑два‑и»… затем — ослепительная вспышка, рёв, будто сама реальность разорвалась на части. Водоворот света и звука. И наконец — оглушительный взрыв. Лаборатория, их записи, колбы, всё разлетелось вдребезги, как тот злосчастный хрустальный шар Трелони, в котором никогда не было правды. Гермиона предположила, что оказалась в больнице Святого Мунго. Возможно, осколками повредило глаза, и целители наложили эту повязку. «Чёртов Малфой! Всё случилось из‑за него. Как только мы выберемся отсюда — убью, как и обещала», — мысленно бушевала она. — Надеюсь, тебя задело сильнее, — зло прошипела Гермиона, едва разлепляя губы. Странно, но боли не было — вероятно, из‑за зелий. Только лёгкая тошнота и слабость. Не спеша, она провела рукой по левой стороне кровати. И тут же удивилась: в Святом Мунго не было таких просторных кроватей — да и шёлковые простыни явно не входили в больничный комплект. Руки рванулись к лицу. И тут Гермиона поняла: это не лечебная повязка. Обычная шёлковая маска для сна. Она сорвала её, швырнула на пол и быстро огляделась. Это была просторная спальня с невероятно красивым ремонтом. Громадные, почти панорамные окна открывали великолепный вид на Лондон. У дальней стены стоял большой книжный шкаф, рядом с которым расположились два кресла — на вид самые удобные в мире. Почти незаметно вписалась в интерьер дверь, практически слившаяся со стеной. Недалеко от кровати находился гримёрный столик с зеркалом — он был так похож на её собственный. С другой стороны комнаты, между двумя дверьми, висело зеркало во всю стену. В нём Гермиона увидела себя: она лежала в гигантской кровати, укрытая по грудь самым мягким и удобным одеялом, будто сотканным из чар нежности и любви. Даже в этой странной ситуации ей не хотелось сбрасывать его с себя. Гермиона невольно опустила взгляд на себя. Из‑под одеяла виднелась ткань — тонкая, почти прозрачная, нелепо‑вызывающая ночная сорочка. «Кто надел на меня это?!» — пронеслось в голове. Всё вокруг напоминало странный, до жути реалистичный сон. Она словно превратилась в эскортницу: неподобающий наряд, роскошная обстановка… Логичного объяснения не находилось. И тут — движение справа. Сердце замерло, затем рвануло вскачь. По спине прокатилась волна ледяных мурашек. Она не знала, что в кровати есть кто‑то ещё. Инстинкт сработал быстрее разума: не глядя на источник звука, Гермиона метнулась к прикроватной тумбочке — туда, где должна была быть её палочка. К счастью, она не ошиблась. Волшебная палочка лежала на толстой книге рядом с небольшим светильником. Мгновенно схватив её, Гермиона развернулась и нацелила на человека рядом. Внезапно из‑под одеяла показалась кудрявая светловолосая головка. Девочка в розовой пижаме с весёлыми единорогами крепко прижимала к груди потрёпанного игрушечного медведя. Её глаза сияли от радости. — Доброе утро, мамочка! — звонкий голосок разорвал напряжённую тишину. — Наконец‑то ты проснулась! Я так устала прятаться под одеялом… Там ужасно жарко, и дышать совсем нечем! — В её голосе звучало лёгкое недовольство, но оно тут же растворилось в улыбке. Не дожидаясь ответа, малышка стремительно обняла Гермиону, уткнувшись носом в её плечо. Гермиона замерла. Палочка бесшумно опустилась на покрывало. Словно подчиняясь невидимой силе, она обняла девочку. Оттолкнуть её было невозможно — в этих искренних объятиях было столько тепла, что сердце невольно дрогнуло. На вид малышке не было и четырёх. Её пушистые светлые локоны мягко ложились на спинку, а тонкий детский аромат — смесь мыла и чего‑то неуловимо домашнего — окутывал Гермиону. И, к своему удивлению, она поняла: ей не хочется разрывать это объятие. Возможно, дело было в магии детского запаха, а возраст Гермионы уже располагал к пробуждению материнского инстинкта.Она невольно вспомнила друзей — у каждого уже были дети. Джинни с маленьким сыном, Луна с двойняшками… И пусть Гермиона никогда не признавалась вслух, ей было по‑настоящему интересно: каково это — быть матерью? Гермиона гладила малышку по спине, пытаясь осмыслить происходящее. «Мерлин меня подери, что вообще творится?! Где я? Чей это ребёнок? И… нет, мне не послышалось — она действительно назвала меня мамой! Что, чёрт возьми, происходит?!» — мысли метались в голове, но руки продолжали ласково поглаживать кудрявые локоны. Гермиона всё ещё пыталась собраться с мыслями, когда вновь ощутила движение рядом. Сердце пропустило удар — снова это шевеление. И тут, словно из ниоткуда, рядом резко сел Драко Малфой. Его взгляд метнулся по комнате, мгновенно оценивая обстановку. В серых глазах плескались неподдельный ужас и растерянность. Девочка, до этого уютно устроившаяся в объятиях Гермионы, мгновенно переключилась на нового участника сцены. Она отпустила её шею и с радостным визгом бросилась к Драко: — Доброе утро, папочка! Ты так долго спал! А ведь ты обещал, что сегодня мы будем рисовать вместе! Драко среагировал молниеносно — с той самой отточенной реакцией ловца, которая не раз спасала его на квиддичном поле. Он поймал малышку и инстинктивно прижал её к себе, всё ещё пытаясь осознать происходящее.                          Драко выглядел… неожиданно. Сонный, взлохмаченный, с отпечатком подушки на щеке — зрелище было настолько комичным, что Гермиона едва сдержала нервный смешок. Если бы ситуация не была столь абсурдной, она бы точно рассмеялась. Но смех застрял в горле, когда до неё наконец дошло. «Я сошла с ума», — мысль прозвучала холодно и отчётливо. — «Напрочь. Эксперимент… он просто сжёг мой мозг. Всё кончено». Она нервно хихикнула, сама не веря, что может реагировать так — почти весело — на полный крах реальности. Ещё раз оглядела комнату: роскошная спальня, панорамные окна, девочка в объятиях Драко… «Это не может быть правдой». Её взгляд вернулся к Малфою. Он смотрел на неё с таким же неподдельным ужасом и непониманием. Глаза широко раскрыты, брови приподняты, губы чуть дрожат. «Он тоже это видит», — осознала Гермиона. — «Значит, мы оба сошли с ума. Или… или это что‑то другое». Но какой бы ни была правда, сейчас она казалась одинаково безумной. Но всё же — почему они проснулись непонятно где? В одной постели, с ребёнком, который назвал их… её родителями?! И, будто прочитав её мысли, девочка поцеловала Драко в щёку и снова обняла его за шею, шёпотом приговаривая, как соскучилась за ночь. Лицо Малфоя исказилось от ужаса. Брови взлетели так резко и высоко, будто под кожей внезапно разорвались невидимые нити, удерживающие мышцы. Гермиона ощутила, как тошнота подступила к горлу с новой силой — теперь уже не просто лёгкая дурнота, а настоящий приступ. — Малфой, где мы? — сглотнув, чуть панически громким шёпотом спросила она. Внутри всё кипело от злости. Она ненавидела его — за этот спор, за его самоуверенность, за то, что они оказались в этой нелепой ситуации. В памяти вспыхнуло её же обещание: «Я тебя убью». Но не сейчас. Не при ребёнке. Позже. Обязательно позже. — Я понятия не имею, Грейнджер, — прошептал Драко, и в его голосе явственно звучали панические нотки. Он всё ещё прижимал к себе ребёнка, почти не дыша, словно боялся, что любое движение разрушит хрупкую реальность. — Что… Фразу оборвал звонкий детский голос. — Мы дома, мам! — девочка просияла, перебивая его. — В вашей с папой комнате! — На её лице появилась едва заметная усмешка — та самая, с которой дети смотрят на взрослых, допустивших очевидный промах. Казалось, она искренне недоумевала: как можно было задать такой глупый вопрос? С видом маленького профессора она устроилась подле Малфоя, удобно прислонившись к его плечу. Гермиона почувствовала, как сердце сжалось от странного, щемящего ощущения. Так просто. Так естественно. Девочка вновь назвала её мамой — без тени сомнения, без малейшей заминки. «Что это значит? — мысли неслись в бешеном ритме. — Где этот «дом»? Чья «комната»? Почему она говорит «ваша»? И почему… почему это звучит так, будто это правда?» Вопросы множились, но ни один не находил ответа. Мысль ещё не оформилась до конца, а взгляд уже скользил по лицам — ребенка и Драко. И тут Гермиона осознала: сходство между ними поразительное. Те же серебристо‑серые глаза. Тот же платиновый оттенок волос — безошибочный признак рода Малфоев. Очертания скул, линия подбородка — всё словно скопировано с его лица. Девочка действительно могла быть его дочерью. Привкус желчи подступил к горлу. Гермиона рывком поднялась и устремилась к дальней двери. Слава Мерлину — не промахнулась. За дверью оказалась личная ванная комната. После того как желудок опустошился, она медленно подошла к зеркалу. Отражение смотрело на неё — бледное, растерянное. Гермиона заставила себя сосредоточиться, перебирая в уме последние события, цепляясь за каждую деталь, будто за спасательный трос. Итак, всё началось с того, что они с Малфоем сварили напиток живой смерти, добавив в него пыль шара для предсказаний. Потом был этот абсолютно идиотский, нелепый спор. А затем — о, величайшая мудрость взрослых! — они досчитали до трёх и выпили зелье. Дальше — буря и взрыв. Как и почему они очнулись здесь — неизвестно. По плану, если Гарри получил её письмо, они должны были оказаться в лаборатории. Слава Мерлину, она оставила Гарри письмо. А если она оставила письмо Гарри, значит, он скоро поможет им выбраться из этого кошмара. Ведь так? Он же Гарри, Гарри Поттер — тот самый мальчик, который всегда вытаскивает всех из самых безвыходных ситуаций. Но каким всё‑таки образом они оказались в этой квартире? Почему — в одной кровати? К тому же квартира явно была маггловской — судя по расположению в Лондоне и полному отсутствию магических признаков. Гермиона окинула себя взглядом в зеркале и замерла, задержав взгляд на животе. Он определённо был беременным — и явно не на раннем сроке. Липкий холод пробежал по телу, колени подкосились, руки затряслись. «Что за эксперимент, Мерлина ради, это был?!» Гермиона застыла, не в силах пошевелиться. Затем медленно, почти неосознанно, провела руками по животу — словно пыталась убедиться, что это не иллюзия, не игра воображения, не коварные чары. Но нет. Живот был настоящим. Тёплый. Живой. Несомненно беременный. И в этот момент в груди зародилось странное чувство — не страх, не паника, а какой‑то неведомый, почти забытый трепет. Что‑то древнее, глубинное, что‑то, что не поддавалось логике и объяснению. Она подняла глаза к зеркалу, всматриваясь в собственное отражение. Перемены были едва уловимы, но несомненны. Лицо стало чуть взрослее. В уголках глаз притаились тонкие морщинки — не от усталости или тревоги, а словно от частой, искренней улыбки. Волосы… они были намного длиннее, чем когда она училась в Хогвартсе. Гермиона машинально провела рукой по прядям, вспоминая их вес, их тяжесть, которую давно перестала ощущать. Всё ещё не веря в происходящее, Гермиона огляделась. Ванная комната оказалась размером примерно с половину её квартиры. Светлые каменные стены, мраморный пол и потолок. Отдельная дверь в туалет. Справа от раковины с зеркалом стояла роскошная большая ванна — прямо как в ванной старост. Чуть дальше, у противоположной стены, располагался роскошный душ. Небольшой стеллаж был заполнен разнообразными баночками: шампунями, масками, пенами и прочими средствами ухода. На крючках висели большие махровые полотенца, а у ног лежал мягкий коврик. Она вновь перевела взгляд на зеркало. Кто эта девочка? Откуда она появилась в этом мире? Почему называет её матерью? Гермиона умылась, слегка намочив волосы, и, не вытираясь, вернулась в комнату. Перешагнув порог, она услышала, как девочка играет с Малфоем в слова. — Акромантул! — восторженно выкрикнула девочка и залилась звонким смехом. Заметив Гермиону, она вдруг посерьёзнела, грустно улыбнулась и тихо спросила: — Моя сестра снова тебя обижает? Девочка смешно свела брови к переносице — в точности как Малфой, когда он в недоумении морщил лоб, разбираясь с очередной сложной задачей. Гермиона замерла, пытаясь осмыслить происходящее. «Что это? Новый рабочий проект? — пронеслось в голове. — Может, она метаморф? Специально изменила цвет глаз и волос? Или нам дали этого ребёнка, чтобы мы… что? Приняли какое‑то решение? А о какой сестре она говорит?» — О ком ты говоришь, милая? — мягко, стараясь не напугать, спросила Гермиона. Ей отчаянно не хотелось ранить чувства этой маленькой незнакомки, которая почему‑то называла её мамой. — О Лире, моей сестрёнке, — терпеливо пояснила девочка, словно объясняла очевидное. — Она у тебя в животике. — И, не задумываясь о приличиях, ткнула пальцем прямо в живот Гермионы. Живот. Гермиона вновь вспомнила о нём — словно о чём‑то постороннем, что до этого момента существовало отдельно от её сознания. Утро выдалось настолько безумным, что беременность уже успела вылететь из головы. Слишком много невероятных событий обрушилось разом — настолько, что даже в самые фантастические из них было трудно поверить. Малфой замер. Он сидел неподвижно, будто под действием конфундуса, и лишь глаза медленно перемещались — от лица Гермионы к её животу, потом обратно. Тишина в комнате стала почти осязаемой. Девочка переводила взгляд с одного взрослого на другого, словно пытаясь разгадать невысказанные мысли. А Гермиона и Малфой не отрывали глаз друг от друга — в этом молчаливом поединке смешивались растерянность, страх и отчаянная попытка найти хоть какую‑то опору в происходящем. Внезапно раздался стук в дверь. Ни Гермиона, ни Малфой не проронили ни слова. Девочка, не дожидаясь разрешения, вскочила и бросилась открывать. «Кто это?» — пронеслось в голове у Гермионы. Они совершенно не были готовы к появлению ещё одного человека. Каждая новая деталь только усиливала хаос в её сознании. Но тут в сердце затеплилась слабая надежда: «А вдруг это Гарри? Вдруг он уже получил письмо и пришёл, чтобы вытащить их из этого кошмара?» Надежда рухнула в одно мгновение. На пороге вместо ожидаемого Гарри стояла женщина средних лет: домашний костюм, тугой пучок на голове — всё до боли знакомо. По телу Гермионы пробежала новая ледяная волна. В дверном проёме была её мать. «Великолепно, — пронеслось в голове с ядовитой иронией. — Теперь осталось только родить непорочно зачатого ребёнка. Полный комплект безумия». — Даника, маленький ты моторчик, ты опять убежала от… — начала миссис Грейнджер, но осеклась на полуслове. Её взгляд скользнул с девочки на дочь — и в глазах тут же вспыхнуло беспокойство. Она шагнула ближе, всматриваясь в лицо Гермионы: — Дорогая, ты плохо себя чувствуешь? Что случилось? Гермиона молчала, не в силах произнести ни звука. Она смотрела на мать так, словно перед ней возник призрак из прошлого — настолько невероятным казалось всё происходящее. В горле стоял ком, мысли путались, а в голове билась одна-единственная фраза: «Это не может быть правдой». — Маму снова тошнило, — хмуро проговорила девочка и крепко обняла Гермиону за ногу. Только сейчас Гермиона осознала, что стоит перед матерью в неприглядном виде — но это уже не имело никакого значения. Всё её внимание поглощала другая реальность: та, где мать смотрит на неё с теплотой и заботой. Сон? Бред? Или новая жестокая игра судьбы? Чем дольше длился этот абсурд, тем сильнее он выбивал почву из‑под ног. Гермиона ловила себя на мысли, что боится поверить: неужели она снова видит в материнских глазах то самое — узнавание, нежность, любовь? «Но это невозможно», — мысленно твердила она. Сколько раз она пыталась исправить содеянное? Сколько бессонных ночей провела за изучением древних трактатов о восстановлении памяти? Да, она была талантливой волшебницей. Но шестнадцатилетняя девочка, наспех накладывающая обливейт на собственных родителей, не могла предусмотреть всех последствий. А годы, прошедшие без попыток что‑то исправить, лишь усугубили ситуацию. Она пробовала. Снова и снова. Но каждый раз — неудача. Постепенно пришло осознание: Моника и Вендал Уилкинсы никогда не станут снова её родителями. Они навсегда остались чужими людьми — вежливыми, доброжелательными, но абсолютно незнакомыми. Семь лет борьбы. Семь лет надежды. И вот — руки опустились. В этом причудливом, непостижимом мире миссис Джин Грейнджер внимательно, с тревогой всматривалась в лицо дочери. Казалось, она искала следы недуга или скрытой боли — но, не обнаружив ничего тревожного, перевела взгляд на девочку, замершую между ними. — Даника, — мягко обратилась она, — пришла бабушка Нарцисса и принесла тебе подарок. Поторопись, пожалуйста, не стоит её обижать. Она ласково провела рукой по волосам девочки, затем шагнула к Гермионе. Обняла крепко, по‑матерински, и, приблизившись к её уху, тихо, с едва уловимой улыбкой, прошептала: — Милая, ты ведь не хочешь, чтобы мы со сватьей увидели твой очаровательный наряд? Не дав Гермионе и слова сказать, она слегка отстранилась, бросила через плечо: — Доброе утро, Драко, — и вышла из комнаты. Тишину нарушил голос Малфоя — он всё это время стоял позади. — И правда, Грейнджер. Очень милый наряд, — протянул он с привычной саркастической ноткой.