Часть 3

Июль 1987 года. Она снова в ванной, только на сей раз в высотке на Котельнической. К сожалению сказать, что ей от себя менее противно не выйдет, скорее даже наоборот. Кажется её прямо в чугунную конструкцию сейчас вырвет от осознания того, что она делает. На глаза вновь чья-то бритва попадается, но она взгляд сразу вниз уводит. «Три минуту в потолок посмотришь, зато прописку получишь». Прописку то получила, ни где-то там, а в трешке, в одном из самых элитных домов всего союза. Только от того, что она уже четвертый месяц стабильно два раза в неделю в потолок глядит, пока её престарелый представитель отечественного искусства сношает, лучше не становится. Как же, блять, противно от того, что она ждёт пока его болезнь прогрессировать начнёт, чтобы жилплощадь прикарманить. А тот ещё и ведет себя, словно в искренние чувства верит. Девчонка в них верить перестала ещё в прошлом марте, хотя нет, раньше, просто в начале весны прошлого года в установках собственных убедилась. Никому она такая не уперлась, разве, что подобному владельцу элитных квадратных метров, который наверняка внутри себя к ней не лучше относился. От действий собственных проблеваться хочется, несмотря на то, что она себе в голову уже какой месяц вбивает. Все равно к ней относятся как к шлюхе, так почему бы в действительности не начать к этому званию подходить? Она начала, ровно четыре месяца назад, впервые в этой квартире оказавшись. Только легче от этого нихрена не стало, даже наоборот у неё искренняя ненависть к себе проявилась. От отражения в зеркале мерзко, а у него ещё как назло в ванной зеркало во всю стену. Глаза закрывает, и сжимает так, что все лицо кривит, лишь бы на себя не смотреть. Не верится даже, что она до такого опустилась, особенно под такой мотивацией, особенно учитывая, что все окружающие считают, мол ей сказочно «повезло». Спасибо ему, что хоть без света её сношает, иначе она бы от отвращения в петлю бы залезла сразу же. Хотя, она и без того на грани от прыжка рокового. Интересно даже становится, насколько бы сильно её за подобное поведение на малой родине загнобили бы. А ведь она бы раньше и сама о подобном услышав, скривилась бы стопроцентно. Сейчас впрочем тоже кукситься, от самоощущения мерзостного, что самобичеванием добивается окончательно. Она воду выключает и вся мокрая стоит, глазами сверлит капли стекающие по бедрам мягким. Совсем не спасает несколько слоев мыла на них нанесенных, все равно грязная. Полотенце, уже свое, стягивает, по коже проходясь медленно, словно в трансе каком-то. До сих пор принять не может, что на действа подобные подписалась добровольно. В зеркало глаза устремляет и слезу одиноко стекающую по щеке видит, тряпкой лицо накрывает, все её следы убирая. Плакать нельзя, просто нельзя, она и без того слабая настолько, что аж тошно, а если и лицо зареванное к этому прибавится, то и вовсе не выживет. Но это же лучше объездной… Правда же лучше?! Может только по выплате, или месту, но суть одна и та же, от чего вопить самым натуральным образом хочется. На дверь облокачивается и по ней сползает рвано, моментами очень больно, вновь до красноты на коже нежной. Присаживается голая совсем на кафель холодный, что словно обжигает участки особенно чувствительные. Руками колени обхватывает, прячась в ногах собственных. Только убежать от себя не получается, почему-то совсем не получается, и она только загоняет себя в угол, из которого выбраться почти невозможно. Ревет, не плачет, именно ревет как белуга. Как же ей противно от самой себя, просто мерзко, причем до оцепенения. Отвратительнее только осознавать то, что она в действительности стала такой, какой её после того дня считали окружающие. Губу закусывает до крови, больно, сука. Но от осознания больнее в тысячу раз. Не кричит уже, и не плачет, просто в одну точку смотрит. Вроде как в зеркало взор устремляет, только словно сквозь себя глядит. Ей внешний вид свой не нравится, особенно сейчас. Разбитая и убитая, что тошнотворнее всего собственноручно и абсолютно добровольно, честно блевать тянет. Унизительнее картины и не придумаешь, не может больше так, не может. Хочется все поменять и никогда нынешней версией себя не становится. Правда единственное на, что она сейчас способна это привстать, за дверь придерживаясь, и одеваться начать. Платье в котором она сюда приехала в сторону откидывает, на спортивный костюм сменяя. Несмотря на лето за окном в столице все равно прохладно. Штаны натаскивает, лифчик натягивает, после майку накидывает белую, через которую светится все, тем более к телу мокрому прилипая. От стекляшки отражающей отворачивается нервно, не хочет на себя смотреть, ничего хорошего там не увидит, только разочаруется ещё больше. Волосы закалывает, чтобы те в глаза не лезли лишний раз, и накидывает мастерку, что в комплекте со штанами шла. Поправлять ничего и не думает, только в коридор выбегает обуваясь быстро. Поскорее отсюда съебаться хочет, причем каждый раз. Прощаться и не собирается, а тому до неё и дела никакого нет уже. Собственными ключами дверь входную запирает и к лифту подходит. Глаза закатывает и даже не берется представлять, насколько жалко сейчас выглядит. Наверняка ещё хуже этим сделает. Лифт та и весь подъезд в строении этом выглядели величественно, и так, словно сама девчушка пятном грязным на этом всем являлась. Даже подъезд этот так называть не хотелось, это прям парадная. И в скором времени она обязательно здесь жилплощадь получит, осталось просто подождать, совсем немного. Мотивация подобная правда уже совсем не радужной кажется, при самочувствии подобном. Стоят ли вообще квадратные метры эти мук подобных? Наверное стоят, иначе бы она на это и не подписалась. Иного способа получить собственное жилье, причем столь престижное она не имела. Так зачем отказываться? Затем, чтобы ненависть ещё большую к самой себе не порождать, но поздно уже. У неё клеймо давно, и от него не отмыться даже здесь, даже если она в ванной с мылом искупается — все равно не поможет. Жить с этим сложно, но убегать от этого куда сложнее. Непринятие тотальное всего, что с ней происходило когда-либо, и совершенно неважно имела ли она на это влияние какое-то. Хуже этого только то, что она собственноручно продолжает, свою психику разрушать, прикрываясь причинами мнимыми. При этом она уж точно не мазохистка, ей это не нравится, ничего из того, что обыденностью стало, по душе не приходится. Словно она каждым своим действием старается самой себе на место свое указать, что далеко не на высшей иерархической ступени находилось. Будто если она пострадает сейчас посильнее, то от этого что-то в прошлом измениться. Мученица, но уж точно не святая. Холл в строении этом мраморный и чистый до жути, словно вылизанный, жаль, что она не мраморная, та и нечистая впрочем тоже. Не разговаривает ни с кем, лишь из здания выходит на встречу ветру летнему. У людей проходящих на лицах улыбки мелькают время от времени. Каждый житель или гость столицы в свои заботы ныряет с головой, и она вновь не выделяется, только взгляды на набережную кидает время от времени. За все два года жизни она так и не прогулялась там ни разу. Зато заработать на махинациях в сфере общепита удавалось хорошо, особенно с её графиком, при котором она семь дней в неделю трудилась. Все те же четыре дня в ресторане, и те же три на рынке. Сегодня правда день особенно тяжелый предстоит, ибо теть Зоя попросила на «Ленинградском» помочь, вне графика привычного. Девчонка не отказывала никогда, особенно, если успевала везде. Ну, или вынуждала себя успевать. По правде работа, хоть, и не самая честная была попросту не унизительной, от чего и сбегать оттуда не хотелось. К тому же за два года беспрерывного труда, с единственным вынужденным больничным, она смогла себе самый народный автомобиль с рук позволить. Точнее выбор её пал на «Запорожец» не столько из-за малой, естественно в сравнении с другими машинами, цены, сколько из-за того, что на очередной экземпляр подобный внимания никто не обратит. Могла она и «Волгу» себе прикупить, с учетом какие суммы сумасшедшие в того временной торговле крутились. Если постараться, то ей несколько месяцев достаточно, чтобы на ещё одну подобную машину заработать. Жаль, что с квартирой также не выйдет. Можно, конечно, по блату в кооператив вступить, только в такой ситуации доблестные сотрудники различных органов на неё точно внимание обратят. И навряд ли выйдет объяснить то, откуда у девчонки с официальной зарплатой меньше ста рублей деньги на подобную роскошь. Точнее не выйдет никак, а исключительно проблемы привлечет. Ей и того, что она постепенно с ума сходить начинает достаточно. Хотя, нет, судя по всему точно нет. Иначе объяснить то, что она уже который день борется с навязчивыми желанием позвонить домой не может. Знает ведь, как её брат относиться к ей подобным. Проституткой она не была, та и трахалась только по мнимому собственному желанию, но все равно сугубо из корыстных побуждений. И то, назвать это словом «трахаться» она не могла, ну, вот не подходит это выражение совершенно. Скорее она истязать себя позволяет, за прописку московскую, которая не так давно явью стала, или за чувство того, что кому-то нужна. Но какое дело пацану уличному, до её мучений ментальных и травмы психологической. Все равно она в тех реалиях заслуживает лишь на одну характеристику — шлюха. Впрочем, не сказать, что в московском обществе её иначе характеризуют. Наверное просто не придают этому такое значение, все же столица вперед выходит значительно. Особенно в сравнении с Казанью, ибо здесь её хотя бы по кругу не пускают, и «общей» не назначают. Но ситуация прошлой весной случившаяся все равно на схожесть указывала. С каждым днем на расстоянии проведенным она ещё глубже в догадки собственные ныряла, причем далеко не в самые радужные. Хотелось ясность внести хотя бы какую-то маломальскую, чтобы не было больше возможности и в этом находить причину для самокопания. Ведь, она действительно искренне волосы на себе рвала от предположений того, что в городе родном с таким же родным человеком происходит. Как он там вообще? Даже не говоря о ситуации с ней произошедшей, просто, как он сам? Слабая, до какой же степени она слабая, если за два года так и не решилась, хотя бы единожды звонок столь важный совершить. От этого факта орать, визжать, бить все в округе хотелось, но она лишь дверцей автомобильной хлопает сильнее обычного, больше себе не позволит. Из сумки выуживает пачку «Космоса» и движением рваными папиросу отечественную прикуривает, на дома центральные смотря. Как же мерзостно даже от факта того, что она курить начала, не говоря о сотне других атрибутов жизни новой. На хорошую девочку совсем не тянет и от этого даже больно как-то. Она самой себе изменяет на протяжении двух лет уже, и саму себя убедить пытается, что ей и так нормально живется. Ложь неприкрытая в первую очередь перед самой собой. Не её все это, и сигареты, и машина какая-никакая, и прописка московская, и способ получения всего вышеперечисленного тоже не для неё. Где-то глубоко внутри, под замком с семью печатями она так и осталась просто Владой, которая переживала лишь о том, куда документы после окончания восьмого класса подать. Раньше у неё бытие и вправду куда светлее было, причем в каждом аспекте. С тем же Адидасом она гулять ходила, потому что он ей нравился, а не из-за причины какой-то весомой. Самое главное у неё семья была, своеобразная, конечно, но была. Тут Зинаида Павловна помогала, и единственным близким человеком стала, но к родным все равно хотелось. Даже к отцу встреч с которым она раньше избегала, ибо пьяных людей боялась. Больше синих не боится совсем, она четыре дня в неделю с ними коммуницирует на протяжении пары лет. Больше всего хотелось к брату, но только именно к тому, что в голове воспоминанием остался. К человеку, который её с грязью без задней мысли смешает, она не желала отправляться. Ночных кошмаров вдоволь хватает, чтобы осознать то, что её могло бы ждать, если бы она там осталась. Ни о каком утешении на пару с поддержкой и речи не шло. Нынче она даже по своему мнению на это и не заслуживала, но тогда… Тогда она наверняка в этом нуждалась. И если бы она уверена была в том, что её хотя бы дома не осудят, то и не находилась бы здесь и сейчас. Что она вообще получила впоследствии решения двухгодовалой давности? Та много чего, и хорошего и плохого. Были моменты и позитивные, но на фоне ненависти в душе разрастающейся те блекли невольно. Конечно, хотелось бы всего этого избежать. Не единожды она в кондиции находясь плакала, тихо спрашивая «за что?», ответ так и не нашла. Вот правда, в чем она провинилась именно тогда? Та не в чем, все то за, что её винить можно, произошло позже. Она же и впрямь была хорошей, карикатурно хорошей, но сейчас и в этом уверенности нет. Может и не была она такой никогда, раз в один день от большинства установок правильных отказалась. Хотя, скорее вынуждена была отказаться. Хрен его знает как все на самом деле, она слишком запуталась во всем внешнем мире, что не в состоянии здраво происходившее оценивать. Ещё каких-то два года назад казалось, что у неё есть четкий и главное — верный сценарий жизни, в котором она замуж выходит за выбранного братом кандидата. И живет как все, без переживаний и моральных дилемм. Только жизнь, к сожалению, не очередной советский продукт кинематографа, ибо здесь почему-то все и всегда не по плану идет. Даже сейчас не планировала она ещё минутами ранее на почту заезжать. Все равно ныне рыщет в автомобиле пытаясь отыскать деньги на «черный день». Поиски успехом заканчиваются быстро, и она купюры в руках пересчитывает плавно. Сумма в размере четырехсот рублей остаётся очень весомой, она её хранила на всякий пожарный. Правда сейчас случай этот как раз и наступил, ибо она впервые решается весточку на малую родину послать. Позвонит по межгороду, а деньги отправит, словно в успокоение, мол, у неё нормально все. Та и сомневается она, что за это время финансовое положение семьи улучшилось. Будто это поддержка какая-то безмолвная на пару с демонстрацией своего устойчивого материального положения. Жаль, что на пару к купюрам этим нельзя было ещё и психологически стабильное состояние приобрести. Ведь, за эти годы она стала все больше на брата походить. Конечно, копией её все так же назвать было сложно, но в ней появилась эта нервозность на пару со злобой какой-то. Второе она всегда скрывала умело за улыбкой учтивой, но мало, что от этого действительно менялось. На самом деле страшно становится, от того во что она превратилась, словно это и не она вовсе сейчас зеркало заднего вида поправляет, чтобы в него глянуть осторожно. Противно как-то даже сейчас от действий собственных, деньги эти собрала, а зачем? Чтобы попытаться откупиться за два года молчания трусливого. Не знает, не знает абсолютно ничего, даже то, что сейчас говорить будет предугадать не может. Кажись времени для речи оправдательной у неё предостаточно имелось, только она в бега отправляться предпочитала с выдуманными кошмарами, нежели над текстом размышлять. Дверью автомобильной хлопает громко, совсем не бережно, сама купила, сама и уничтожить может, это самолюбие подпитывает слегка. Квадратные метры не так легко достаются по правде, за прописку эту проклятую она через себя и старые убеждения переступает многострадально. Как оказалось ныне ей куда страшнее, нежели возле высотки на Котельнической набережной. О капот опирается рвано, вновь пачку «Космоса» выуживая. Сигарета промеж губ уже инородной не кажется, она словно изначально здесь находится и должна была. Та её сжимает сильнее, словно боится, что злодейка с фильтром от порыва ветра летнего в небытие улетит, её совсем одной оставляя. Возле кончика чиркает резко, параллельно улицы столичные осматривая. Тут совсем не так серо как в Казани, тут кажись действительно жизнь иная. Но есть деталь небольшая, она сама словно маленькая столица Татарской АССР. Такая же блеклая, уставшая и попросту ненависть отражающая. Дым едкий, ею выпускаемый, улицы Москвы яркой очернял, будто она злобу и страх в перемешку на людей не о чем не подозревающих, распространяла. Индивидуумы эти, у них все хорошо, они живут себе, совсем её не замечая. Заботы у них другие, куда более простые, людские что ли. Ей до простых истин уже дела нет, её уже как просто девчонку не воспринимают. Смирилась, она кажись окончательно со своим клеймом свыклась, принимая, что не изменить ничего. Смирения этого правды ради на долго не хватает, оно заканчивается, когда солнце заходит и она в подушку утыкается, привычно слезы горькие проливая, и щеки до боли кусая. Слабая, до какой же степени она на самом деле слабая, если сейчас эту папиросу растягивает, пытаясь оттянуть неизбежное и, что самое важное — собственно принятое решение. Хватит! Надоело бояться, надоела трусливость собственная, которую брат почему-то правильной женской чертой считал. Будь она чуточку сильнее, возможно и не было бы этого всего. Не трахали бы её постоянно, что в прямом, что в переносном смысле, все кто пожелает. Умела бы она за себя постоять, то и не узнала бы каково быть грязной. Сука, слово ещё противное такое, будто она действительно какая-то слякоть никчемная под ногами. Хотя, чем она лучше? Она ведь бежала именно от того во, что сейчас сама себя затянула. Не хотела общей быть, не хотела настоящей шлюхой становиться. Но стала, причем наверное в самой противной интерпретации. Ибо девочек уличных пожалеть можно, мол, они просто вырваться не могут. Вырваться она лишь единожды не смогла, чем и запустила череду дальнейших добровольных мучений. В чем она отличается от какой-то Маши со статусом «ебучки»? Та по правде немногим, только тем, что Машу иллюзорную где-то в подъезде сношают, а ее в трешке, в самом центре столицы. От места происходящего по правде же не меняется ничего. Что за гаражами тогда, что у Морозова в квартирке, что с этим творцом сранным, везде она чувствует себя одинаково. Как-то поношено, использовано, что ли. Даже несмотря на то, что в последних двух случаях давала согласие молчаливое. Вещь, она чувствует себя именно вещью, и удовольствия от этого совсем не получает. Не для неё это все, не для неё. Её растили иначе, она в собственной голове лет с двенадцати держала выдуманную картинку, в которой по наступлению совершеннолетия замуж выйдет и детей нарожает. Восемнадцать ей исполнилось, но ни мужа на горизонте, ни детей, чему она даже рада. Вокруг, конечно, были ухажеры на Морозова похожие, но навряд ли хоть один из них на ней жениться готов. Подобного она больше и не ждёт, ухаживания принимает, и перепихнуться быстро может, в надежде почувствовать себя нужной. Ни разу после инцидентов подобных желаемого не добивалась. Ощущала себя ещё мерзостней, и дешевле, что ли. Словно с увеличением количества половых партнеров, она все больше обесценивалась в глазах собственных. Только правды ради на мнимом рынке невест она ценится перестала ещё с восемьдесят пятого. Никто ведь и узнать не сможет никогда сколько у неё их по правде было, один, десять, двадцать, а может и больше. Суть от точной цифры не меняется. Третий сорт — не брак, как говориться, но товар все равно спросом особо не пользующийся. По крайней мере в долгосрочной перспективе. Может она и не против была бы уже бросить это все, и махинации, и деньги с них же заработанные, и прописку в центре, но только, если она себя по-настоящему важной, значимой и любимой почувствовала бы. Реальность на голову давит противно, и в ней есть одна истина до жути тошнотворная — таких как она не любят. У неё перспективы незавидные на деле. Пока молодая ещё спрос какой-никакой имелся, и может какой-то дурак её замуж возьмет, глаза на прошлое закрывая. Но ей дурак не нужен, она ведь не дура… Наверное. Не дура же? Хочется такого, который в её сторону и не взглянет теперь, такого которого не стыдно людям показать, а может даже домой привести. Не нужна она таким, та и они ей по правде тоже. Навряд ли у неё уже получится по-нормальному, та и не помнит какого это под общественные стандарты подходить. Впрочем, она под них не подойдет никак, чтобы с собой не делала, клеймо не смыть ничем. Даже если она резко перевоплотиться в прилежную домохозяйку, жену и мать. Не станет она такой, она уже другая, но за собой не замечает, как с каждым днем все глубже на дно социальное спускается. Злиться на саму себя, и все это выдохнуть вместе с пеленой дыма сизого изнутри хочет. Выходит крайне паршиво, посему она лишь хабарик тушит, почти вдавливая его в асфальт ровный. Мастерку поправляет, словно кому-то есть дело до её внешнего вида, и волосы за ухо заправляет, к двери направляясь. Открывает ту осторожно, и проходит внутрь тихо. На почту типично советскую заходит, все как-то блекло и неприятно, даже особа с гримасой за прилавком. — Добрый день, мне б по межгороду позвонить, — кидает, после добавляя: — Деньги у вас отправить можно? — Можно, номер диктуй. Указанию чужому следует, впрочем иначе и невозможно было бы связаться. Цифры знакомые проговаривает, надеясь, что номер заученный из памяти не пропал окончательно. В кабинку специализированную проходит, перед этим женщину попросив город из которого звонок совершается не называть, гудки на той стороне провода слушает нервно. По телу дрожь самая натуральная проходится. Её трусит отвратительно, ощущение будто она от волнения подступающего прямо там, и свалится на пол. Переживание это совершенно неприятное, хоть трепет и вызывающие, только он тоже мерзостный. Так страшно ей не было даже за теми злосчастными гаражами, что жизнь на до и после разделили. Этот ужас несравним ни с чем. Боится в трубке телефонной услышать оскорбление какое-то, на которое она то и заслуживала уже. Вопрос ведь и не в словах омерзительных, а в том из чьих уст они вылететь могут. Сможет ли она дальше вообще существовать хоть так, если от него унизительное «шлюха» услышит? Опять не знает, понимает, что нынче на это заслуживает. Но та девчонка шестнадцатилетняя уж точно подобного титула заиметь не должна была. Невинная и светлая до жути превратилась в ту, которых он презирал всегда открыто и злостно. Она теперь уж точно на его сестренку не похожа. Гудок очередной прерывается тишиной пугающей, неужели никто трубку не взял? Так даже легче наверное, но звук все же раздается секунду спустя: — Туркины, — произносит голос знакомый, от которого волна мурашек по телу проходиться невольно. — Привет, — говорит тихо совсем, словно спугнуть боится. — Здорова, это кто? — кидает в отличии от неё спокойно очень. — Это Влада, — вещает осторожно, а на той стороне провода молчание протяженное слышится, которое она поддерживает негласно. — Дура, блять, это не смешно, — орет громко так, что она сжимается вся невольно, и вздрагивает после удара об стену, что на той стороне прозвучал. — Кто у нас в шутники заделался, сука? — кричит, словно озверевший, а у неё слезы проступать начинают. — Не молчи! — Валер, это правда я, — пищит негромко совсем, привычно после крика его на пластилин похожей становясь. Вновь тишина, такая протяженная, что она кажись состариться успела за эти секунды несчастные, что невыносимо долго ощущались. — Валерочка, прости, — шепчет, боясь лишнее движение сделать. — Я, блять, не верю, — вновь крик по ушам режущий. — Кто тебе сказал сюда позвонить? — Сама решила, — старается уверенной казаться. — Я же только записку и оставила, — с горечью констатирует. — Передай Зиме, что знать его больше не хочу, — проговаривает жестко, понимая, что никто больше о подобных деталях не осведомлен. — Причем здесь он, Валер? Это я, честно, — удивляется натурально, но все так же почти беззвучно. — Почему ты мне не веришь? — Не могла она съебаться и потом позвонить как ни в чем не бывало, у неё в отличии от вас всех совесть есть, — произносит так уверенно, что ей снова стыдно за себя становится. — Валер… — начинает в очередной раз. — Нахуй иди, конечная, — свирепеет, трубку телефонную бросая. Она так и остаётся одна совсем в этой кабинке убогой, слушая последние гудки о завершении разговора уведомляющие. Не поверил, он впервые в жизни ей не поверил, и от этого больно до одури, от этого слезы на глаза накатываются, и от этого ещё большая ненависть к себе проявляется. Куда больше по правде смущает не желание вырвать на себе волосы, и удариться головой об стену от безысходности. К отвращению всепоглощающему к себе она привыкла. Тут вопрос не в этом совершенно… Туркин её защищал, перед абсолютно по его мнению незнакомым человеком, он её отстаивал всеми силами. Точнее уже не её, а память светлую о ней, что в душе оставалась, словно спичка, что горит уж слишком долго, в сравнении с положенным сроком. Считает её хорошей, все ещё. Неужели он до сих пор о произошедшем не знает, неужели он не сопоставил это с её исчезновением? Может просто не хотел в это верить совершенно? Ведь навряд ли новость подобная мимо него пройти смогла бы. Он же всегда в центре событий находился, особенно таких грязных. И не заметил, что ли того факта, что сестра его именно в это время убежала в небытие? Возможно он принять действительность омерзительную был не готов. Подобного удара он не ожидал, и навряд ли бы его пережить смог. Его Влада она хорошая, она светлая, честная и чистая. Просто так как-то получилось, но почему? По сей день не знал, а правдой интересоваться боялся. Испуг самый натуральный в него вселяла лишь догадка о том, что её образ идеализированный может быть разрушен. Девка, которая его Владкой прикинуться пыталась за километр несла пошлостью какой-то. Голос у неё непохожий на тот самый совсем. Сестренка его всегда говорила нежно, словно пропевала каждый слог, а на том конце телефона барышня вещала грубовато, даже несмотря на тон тихий, и голос у неё прокуренный. У неё он всегда говор был веселым и задорным, сегодня же он услышал какой-то вымученный писк, от создания бесчеловечного и наверняка грязного. Во всей своей картине девчонки прилежной, он продолжал упускать момент того, что она сбежала в один день. Подобные решения не принимаются просто так, но ведь ей не было от чего убегать. Её жизнь была буквально мечтой каждой девочки с района. Брат, который защитит всегда, и ухажер авторитетный, к тому же красивый и молодой. Действительно это все — придел мечтаний для её бывших одноклассниц. Впрочем она сама жизнью подобной довольствовались с радостью. Почему же тогда деру дала? Он этот вопрос себе уже на протяжении нескольких лет задает каждодневно, но ответа, который его устроить сможет, на протяжении того же времени не находит. Все вариации реалистичные попросту ужасают, и в голове под образ его пай-девочки не подходят, от чего агрессия ещё больше в мир окружающий выливается. Из него вопль самый натуральный и отчаянный вырывается, но где-то там, далеко, в Казани. Девчонка же только слезы горькие руками дрожащими стирает, трусятся вся неумолимо. Головокружение тошнотворное подступает от стресса пережитого. Ей кажись физически плохо от осознания становится. Он действительно ничего не знает, ну, или знать не хочет. Сука, она забирает свои слова обратно! Пусть лучше бы орал, благим матом крыл и указывал ей на то, что она блядь жалкая. Нежели начинал бы её защищать столь искренне. Любил, он безусловно и бескомпромиссно любил уже несуществующего человека. Его Влада навсегда растворилась в тех гаражах, теряя всю свою легкость и невинность. Больше никогда она не станет прежней, это и в теории невозможно совсем, от чего ей разрушить все вокруг хочется, больше этого желает только никогда тем вечером на выпускном не оказываться. Блевать тянет от того кем является, от того, что подвела всеми возможными способами самого любимого и родного человека. Узнай он её нынешнюю, то возненавидел бы похлеще самой девчушки. Но он не узнает, и не увидит никогда её такой как сейчас. Заплаканная, растрепанная и попросту несчастная она тянет сотруднице деньги, умоляя без обратного адреса их доставить. Вот хоть что-то она знает, и это то, что если ему новое место жительства девичьего известно станет, то он сорвется на её поиски вопреки всему. И последнее чего она желала так это того, чтобы он увидел её такой… Настоящей, нынешней, под стандарты не подходящей. Разочарованием она бы точно стала, и кажись лучше бы и было так. Она не помнит как в машине оказывается в состоянии истерики самой настоящей, второй раз за сегодняшнее утро. Перед этим оборвав все возможные каналы для связи, конверт с деньгами, без подписи, без имени и обратного адреса, отправив. При всем рвении он добраться до неё не сможет, если вообще поймёт, что это она сумму круглую прислала. Словно извиняясь, но этого для прощения мало. Обещание себе дает, подобную своеобразную весточку каждый месяц отправлять. Не в таких размерах, но все же. Будто саму себя от ответственности какой-то ограждая. Писем писать не будет, ибо попросту не знает о чем. Рассказать брату родному как тебя имеют все кому не лень, а ты параллельно махинации различные проводишь, и из-под полы все толкаешь, не решится никогда. Не может даже самой себе признаться, что столь низко пала. Но третий сорт — не брак, так ведь? Она себя в этом вновь уверяет. До какой же степени мерзко от самой себя, что она все идеалы и убеждения предала. И ведь даже самой себе объяснить не может, что выбора другого не было, ведь, это ложь слащавая. Её в столице ноги раздвигать никто не заставлял, ровно как и в ресторане, и на рынке делишки темные прокручивать. Это все только её выбор, но судя по всему по душе не приходящийся. Иначе она не вопила бы столь несчастно и не стыдилась бы каждого шага своего. Собственноручно себя в эту всю грязь окунула, а теперь пытается жить, словно не барахтается в болоте мерзостном. Курит и в окно пялит бездумно, от чего голова самым натуральным образом взрывается. Машину заводит, продолжая папиросы промеж губ сжимать, и спустя несколько минут с места срывается. Мысли навязчивые и во время вождения не покидают. Точнее даже лезут с ещё большим усердством, когда та дымом едким салон автомобильный заполняет. Если он не знает, то не знают и остальные, то значит она зря как ошпаренная в неизвестность рвалась, с той же скоростью, что и девственная плева, часами ранее до решения судьбоносного. Хотя, наверняка слухи не поползли как раз по причине её отсутствия в городе. Навряд ли бы кто-то завидев её на дискотеке в ДК отказался бы от возможности растрепать всем, что её трое ебало. Конечно, вероятно бы ради приличия мнимого так бы и не сказали, заменив кричащее «ебало» на какое-то простенькое «перло». Суть от выбора выражения не поменялась бы совсем. Судьба совсем безнадежная её ожидала бы. Приблизительно такая же, какая и здесь. Только в Москве всепоглощающей, хотя бы нет брата и отца, которым за такую кровинку стыдно бы стало. Не опозорила всю семью — единственное моральное достижение. Ибо обрекать ещё и родных людей на травлю безбожную было как минимум эгоистично. Валера всегда её защищал, но как бы он поступил в такой ситуации? Не знает, и эта безызвестность пугает. Ныне он, конечно, защищает её светлое имя, и то скорее память о некогда чистой девчонке. Но вот тогда, два года назад, узнай он правду, чтобы сделал? Промолчал, проигнорировал, заступился или загнобил бы со всеми, боясь авторитет потерять? Истины не узнать уже, но она всегда к последнему склонялась, иначе бы и не сбежала. Впрочем, не накинься он, так это бы с удовольствием сделали другие. Тот же Вова, может и промолчал бы, но основная масса навряд ли такое решение поддержала бы. Народу нужно было бы мясо и жертва новая, её бы помимо сношений неконтролируемых ещё и порицание общественное сопровождало бы. Слишком пугающими казались перспективы для того, чтобы их проверять. Потому она наверное и не стала. Рулит на рынок изученный вдоль и поперек, параллельно слезы горькие глотая. Они не на секунду останавливаться не думали, лишь продолжали образ ущербный дополнять. Рукой одной машину контролировать продолжает, пока свободной очередную сигарету промеж губ засовывает, параллельно слезы жалкие стирая. Хуже только осознание того, что чего-то лучшего она и не заслужила совсем. Кто она на самом деле, если убрать все эти розовые сопли? Морально неустойчивая, трусливая, шалава, которая ещё и народ простой обворовывает. Возможно, характеристика собственноручно составления слишком жестоко прозвучит, но все вышеперечисленное действительностью являлось. Она останавливается на заднем дворе, голову назад опрокидывает и наконец папиросу поджигает. В какое же убогое создание она превратилась, самой тошно становиться от отражения из зеркала смотрящего, и тем более от его действий. Не верит сама, что на подобное способна, словно это все сон дурной, что больно затянулся после тяжелый выпускных экзаменов. Будто совсем скоро она откроет глаза и ничего этого не станет, ни изнасилования, ни побега, ни падения на дно иерархическое, а будет вновь брат рядом мирно сопящий, и отец на смену собирающийся. Мечтать о подобном она перестала давно, хоть наивную надежду и таила, где-то глубоко внутри. Из машины все же выходит, опять громко дверь автомобильную захлопывает, на сей раз, чтобы с эмоциями деструктивными попрощаться окончательно. Рабочим, которых уже поименно знала машет приветливо, стараясь следы истерики недавней скрыть. После в помещение подсобное направляется, что сразу морозом неестественным для лета встречает. Оно и неудивительно, для мясного отдела. Одежду сменную накидывает, маску привычную натягивает. На самом деле ненавидя все чем занимается. Запах характерный, от продукта дефицитного на котором она, и сотни ей подобных по всему союзу наживаются. Середина перестройки, каждый крутиться как может, а Туркина кажись все акробатические элементы исполняет. Забывая совсем о том, что изначальной целью было попросту выжить. Теперь же хотелось большего. И рынок на который столь презрительно в качестве работы смотрели многие на деле кормил хорошо. Естественно с нюансами, основным из которых был обман всех и вся. Впрочем она привыкла легко, особенно, когда финансовая составляющая начала улучшаться. Мясная мафия для СССР дело обыденное, все старались кусок пожирнее урвать, и здесь совершенно не об ошейке речь. Тут говорят только о больших по нынешним меркам деньгах, которые можно с проходимцев поиметь. Жить хотелось хорошо, даже если несчастно, все равно в достатке лучше, чем без него. Она, конечно, куда счастливее в Казани была, без гроша в кармане, но что уже разглагольствовать? Основной выбор сделан давно, теперь осталось о качестве жизни новой печься, чем она и занималась, когда впахивала без выходных. Так было проще, занять себя чем-то и не думать о своей никчемности, вот как сейчас, когда она мясо нарезает аккуратно, на куски для неё правильные. Красивые и на самом деле аппетитные части отправятся на продажу через черный вход, в то время как обрезки она с улыбкой всунет людям обычным. Граждане даже подвоха не почуют, удивляясь продавщице приветливой, что уже дикость на «Ленинградском». На внешности притягательной и молодости обаятельной выезжать легче, и она этим пользуется весьма умело. Пришлось научиться, особенно с учетом, что это прибыль повышает и на весы уже и не смотрят практически, на диалог незамысловатый отвлекаясь. Сказать, что ей это все действительно нравится будет ложью самой откровенной, но стоит признать, что это лучший из имеющихся вариантов. Девчушка волосок на глаза падающий сдувает осторожно, с выкладкой заканчивая, параллельно стараясь все заботы из головы выгрести. — Лялька, сюда шуруй, — подзывает её женщина знакомая. — Теть Зой, лечу, — последнее вынося проговаривает. — Ещё раз тетей меня назовёшь, — пальцем грозит. — По лбу получишь. — Та оно само как-то, — отнекивается, кусок на прилавок выкидывая. — А ты че нюни распустила? — вопрошает вдруг. — Брату позвонила, — признается сразу. — И че там родственник твой? — интересуется, витрину осматривая. — Он меня не узнал, — хмыкает грустно. — С хрена ли? — в тоне возмущение слышится. — Ты не представилась, что ли? — В том то и дело, — фыркает недовольно. — Я ему говорю «это Влада», и он давай мат на мате, а потом сказал, что я бы ему так не позвонила, типо совесть не позволила бы, с нихрена объявиться, — проговаривает быстро. — Ты тоже молодца, конечно, за два года ни слуху ни духу, — усмехается та. — Он тебя там уже и похоронить успел, небось. — Че сразу хоронить то? — возмущается та. — Его и спрашивай, а пока арбайтен-арбайтен, — немецкий язык вспоминает, работать подгоняя. И они вдвоем привычно у прилавка разглагольствуют, о будничном. Не хочется тему Казани трогать совершенно, там надежды не сбывшиеся бурлятся. Ей куда приятней очередной сверток покупателю обсчитанному всучить, нежели думать о том, как он себе там дома лежит и объясняет её пропажу. Никогда ведь и не задумывалась о том, что он возможно действительно её мысленно под землю сырую всунул ещё тогда в июне восемьдесят пятого. Со стороны пропажа её и вовсе необъяснима, всю жизнь на жопе ровно сидела, не рыпалась лишний раз и тут в моменте исчезала. Не объявилась ведь ни через месяц, ни через два, когда ещё надежда какая-то на то, что все в порядке оставалась. Ждать несколько лет так и не получив ничего — сложно, а когда какая-то дура трезвонит именем давно пропавшего человека представляясь, то и вовсе поверить не получается. Именно не выходит поверить сразу, а сейчас он там в столице Татарской АССР осознавать начинает, когда все предъявы выслушав, Вахит лишь ответил короткое «Не я, слово пацана даю». Он ведь и забыл совсем, что приятель его к матери в больницу мотается в рань такую, и уж явно прикол тупорылый в приоритет не поставил бы. И голос на том конце провода и не таким пошлым уже кажется, а словно осипшим слегка, как при простуде. Влада же не курит, даже не пробовала никогда, простудилась наверное. И, блять, же сложно в это поверить. Поэтому и не ведется, считает, что подслушал кто, когда он вновь об этом вещать начал. Наверное слишком громким был, что ему весьма свойственно, вот и услышал кто-то левый. Не могла это быть Туркина, она бы не позвонила никогда, возможно письмо написала бы своим почерком каллиграфическим, и то не решилась бы, зная её. У него в последние два года все мысли свободные только это «бы» и занимает. В голове только пацаны и эти ебаные догадки, которые ничем не перекрыть. Сказала ведь, хоть и не лично, что поступать уезжает, и обязательно позвонит как освоиться, но шли недели, месяцы, годы, а звонка злосчастного так и не поступило. Батя сказал, что молодость в голову ударила, а сам он в участок прийти и заявление о пропаже написать не смог. Принципы не позволяли. Ну, не могла его Влада с ним так поступить, он в это верить категорически отказывался. Причем не сам, на пару с Адидасом, который пороги оббивал ещё месяца два точно, и по фанере прописывал требуя сестру на улицу вывести. Валера не мог, потому что её и вправду дома не было, и он Суворова пропускал в квартиру, чтобы дать возможность в этом лично убедиться. Тот не принимал, не хотел, это ведь и его Влада тоже. Неужели она действительно была способна поступить с ними так? Просто бросить в один день не удостоив даже личной встречи, и даже звонка одного единственного. Вова ждал, действительно ждал, и кажись был уже готов любой её принять, несмотря на то, что с ней там делали. Только не дождался, полтора года страданий нелепых, а потом в Афган забрали. И ведь в голове картина, при которой она бы провожать его пошла, и ждать бы обещала. Дождалась, обязательно дождалась бы, он в этом уверен был свято, но уже не верил в их счастливый конец совершенно. Верить перестал ещё на пороге восемьдесят седьмого года, понимая, что подобное просто так не происходит. Но зачем-то верность мнимую хранил, в серьезные отношения не вступая. Какой же бред, но хуже только то, что он её кажись действительно любил, а возможно и любит до сих пор. Правда девчонка обожаемая осталась лишь образом в памяти, её в реальности здешней не существует больше. Переживания брата её по правде и мысли Суворова повторяющиеся не затмят. Говорила, мол, позвонит как освоится… Что, если она только сейчас и освоилась? Два года спустя. Или может с ней случилось чего и это на самом деле она звонила. Что, если он последний шанс докопаться до истины порвал? Опять сплошные догадки нескончаемые, они в этом похожи. Она ведь тоже в думах бесконечных живет, и гложет себя. Буквально каждый из описанной троицы себя изнутри пожирает из-за ограниченности информации. Никто из них и не думает, что остальные чувствуют, только иногда вспоминают, что те тоже живые, возможно. Если бы она знала до чего этих двоих своим молчанием трусливым довела, то наверняка бы ещё два года назад на звонок решилась бы. Уже поздно, честно поздно что-то менять, ибо её нынешняя версия разочарует всех. Никто же не представляет её такой… У них в памяти образ тот, шестнадцатилетний и невинный совсем, что с нынешним не вязался вовсе. Вот, сейчас она очередь огромную обслуживает и мужчину интеллигентного на триста грамм обвешивает. Тот и не замечает совсем, хотя стоило бы. Перечить продавцу в СССР в целом затея глупая, ибо если при дефиците тотальном тебе позволяют что-то купить, то за возможность подобную зубами цепляться стоит. Она положением своим пользуется, ей уже как-то все равно на аспект моральный. Все равно в глазах общественности грязная, так чего обеляться себе во вред? Кроме неё самой никто не поможет, так всегда твердила Зинаида Павловна, что сейчас рядом за прилавком стояла. Если девчонка в аргумент в начале их сожительства саму женщину приводила, то та её уверяла, что это лишь магическое стечение обстоятельств. Ведь, по правде торговка человеком чести совсем не была, просто девчушка на полу холодном сидящая выглядела больно жалостливо. Материнский инстинкт в ней сработал что ли, и сейчас она об этом не жалела вовсе. У неё словно дочь появилась, хоть, и не по крови. Владислава делилась с ней всем, каждым своим шагом, верным и неверным тоже. И она не порицала никогда. Даже затею с пропиской поддержала вкинув одобрительное «Терпи, матрос, адмиралом будешь». Ибо сама страдала из-за нехватки жилплощади, и воспитаннице своей подобного уж точно не желала. Теть Зоя, что обращение подобное не любила совсем, по правде семью небольшую обрела. С Туркиной было спокойней, та и к тому же не столь грустно. Одиночество всегда тоскливо, особенно, если оно длительное, и так тем более, если ты одна в чужом городе, с копейками в кармане. Нашли друг друга, точнее девочку несчастную просто подобрали, как котенка, который в коробке около мусорных баков валялся. До подробностей подобных дела нет уже, ведь сейчас она на создание беспомощное больше не походила. Но лишь внешне, внутри такой же растоптанной и униженной оставалась. Наверное, самое важное, чему её сожительница научила, так это тому как лицо в обществе держать стоило. На рынке она, конечно, в выражениях не стеснялась совершенно, являясь подобием десятка таких же местных хабалок. Только различие было, причем значительное. Женщина умела считывать места в которых находилась, и под них подстраиваться за считанные секунды. Очевидно, что интеллигентность у прилавка не нужна никому с роду, а вот в ресторане, где-нибудь в центральном районе она не помешает никогда. Вдвоем жить легче было, ещё и как минимум потому что появлялась компания для почти каждодневных вечерних посиделок, что иногда и с застольями граничили. Спустя больше, чем год в этом аспекте жизни не изменилось совершенно ничего. Они все так же по несколько рюмок коньяка опрокидывали регулярно. Алкоголь помогал расслабиться и давал мнимую эйфорию, при которой рыдать в подушку так громко, как обычно не выходит, даже если очень постараться. Наследственность у неё точно была, отец родной тому пример, и кажись она от каждого из родственников своих сумела худшее взять. Сложно саму себя принимать такой, особенно, если большую часть жизни провела в карикатурном образе хорошей девочки. Стать к того временной реальности приближенной в один момент не то, что сложно, скорее попросту невозможно. Когда все идеалы рушатся в один день, и ты остаешься совсем одна, по собственной инициативе, то продолжать быть не то, что прежней версией себя, а попросту человеком становится задачей практически невыполнимой. На самом же деле она себя презирает абсолютно искренне. Ей противно от большинства действий своих, и от того как она на мир окружающий смотреть начала. Быть хочется кем угодно, но только не собой. Стыдно все так же как и в тот вечер судьбоносный. Только теперь она и не жертва совсем. Обвинять больше некого в каждом своем решении неправильном, кроме отражения в зеркале. Жертвой считать себя проще, и когда она для себя в качестве защиты некой этот образ выбрала, то жизнь действительно налаживаться стала. Морозов из ниоткуда появившийся и в никуда исчезнувший её из колеи выбил. Причем даже не представлял насколько. Надежду какую-то глуповатую и наивную совсем, на маленькие частицы раздробил, вновь её у разбитого корыта оставляя. Поверить в то, что она кому-то нужна будет теперь казалось совершенно невозможным. Ибо если даже он от неё отказался то, что о других претендентах разглагольствовать? Волосы, которые в лицо лезут, сдувает, последнего покупателя обслуживает, что оставшиеся на прилавке полтора килограмма говядины забирает с улыбкой. Дефицит продуктов всенародный ею давно позабыт, все же сфера в какой она работает подобное позволяет. Хоть, какой-то позитивный аспект в её жизни новой. Нет ни семьи родной и привычной, нет надежд на «нормальное» по общепринятым стандартам будущее. Имей она возможность в тот день вернуться и исправить все, то ухватилась бы за неё без сомнений. Скучала бы, конечно, за Теть Зоей, что родной стать успела, но зато обрела или обрекла бы себя на существование монотонное, по сценарию верному. Волосы перекалывает, что за смену растрепались знатно, и фартук с себя скидывает в пакет полиэтиленовый, что роскошью по тем временам являлся, скидывает. Такой как у неё порядка шести рублей стоил, модный, с цветами и пластиковыми ручками. Но она его не на выход брала, а всего лишь шмотье сменное туда отправляла. Назад на себя костюм спортивный тянет, не особо задумываясь над тем, насколько сильно белая майка просвечивается, и что тело влажное куда сильнее облегает. Впрочем, её это и утром не особо волновало. Через черный выход попадает в зону закрытую, к которой доступ только сотрудники рынка имеют. На стену облокачивается, голову закидывает и в ещё совсем светлое летнее небо смотрит, красиво, больше и сказать нечего. В вещах собственных копошится, пачку потрепанную вытаскивает. Видел бы это брат сейчас, то скорее бы на галлюцинации из-за удара сильного по голове, во время стычки очередной, списал бы, но в жизни не поверил бы, что это она. Действительность сурова, особенно в данный промежуток исторический, сурова не только в Казани, сурова даже в Москве, что всегда значительно лучше остальных жила. Столица она вообще обманчивая такая, все сюда прутся в надежде её покорить. Она никого покорять не хотела, но ей как и всем приезжим пришлось покориться. Город этот не позволит собой кем-то управлять, обычно именно он рушит мечты, надежды и стремления. Владиславе по правде повезло, она о свершениях каких-то изначально не мечтала. Правда все равно в болото это окунулась и постепенно привыкать начинала. Уже ведь и не так противно от всего окружающего, как ещё каким-то годом ранее. Приспособиться кажется сложным, но на деле свыкаются почти все. Справедливости не ищет никто, это все равно затея четная, и лучше это принять. Павловна, к счастью, ей помогала и в обретении смирения этого. Вот сейчас уже, как и не в чем не бывало стоит, сигарету промеж губ слипшихся пропихивая настойчиво, словно не рыдала все утро из-за обстоятельств самостоятельно созданных. Дым едкий в легкие впускает и по коже ветерок летний проходится, будто другой и кажись даже весьма приятный. Глаза закатывает не от раздражения совсем, а от усталости, что не прекращается уже на протяжении двух лет. Возможно стоило выходной когда-нибудь взять, но если она решила деньги домой отправлять, то планам подобным сбыться не суждено. Пальцами сигарету отечественную сжимает, вновь к губам поднося томно, даже устало, щас бы и не ехать сначала за МКАД, а после вновь в центр, в ресторан раздражающий. — Кукла, полетели уже, — пихает её женщина в сторону автомобиля. — Теть… — начинает, но после исправляется быстро: — То есть не теть, пошли уже, — фыркает сама себе. Хабарик в сторону откидывает совершенно об экологии не думая, и в машину прыгает, на водительское сидение падая. Магнитолу настраивает, тишину заглушить пытаясь, и параллельно авто заводит, чтобы время зазря не терять. С места дергается быстро, в сторону главной дороги выезжая. На виды эти смотреть желания не прибавилось. На светофоре очередном, вновь сигарету зубами стискивает, ожидая, пока женщина рядом сидящая прикурить поможет, та и помогает, что неудивительно. Салон ароматом едким наполняется, от которого и самой тошно становится. Впрочем, кажись из них двоих, только девчонку что-то смущает. — Думаешь, прям похоронил? — выбрасывает удручено, очередное облако выпуская. — Та я ляпнула так, — отмахивается от её задумчивости. — Как есть уже. — Он походу не знает ничего, — проговаривает, больше для себя. — С чего взяла? — фыркает та. — Защищать меня начал, когда я позвонила, — заявляет скорость прибавляя. — Так ты ж сестра его, че ему ещё делать? — очевидное оглашает. — Если бы Валера знал, что случилось, то он бы меня сам из дома погнал, — догадку озвучивает. — У него же там понятия, вся хуйня, — глаза закатывает, от дороги на долю секунды отвлекаясь. — Понятия понятиями, но ты ж тоже не девка с улицы, — словно внушить пытается. — И че? — вопрос ответа не требующий. — Он бы со мной даже рядом не сел бы. — Ну, с хуя ли ты так решила? — интересуется спокойно. — Я видела как он девочку маленькую гасил, — вспоминает момент травмирующий. — Ей лет тринадцать было, может четырнадцать, не больше. — Так она ему никто и звать её никак, а ты кровь его, как бы там ни было, — проговаривает спокойно. Девчонка от заявления подобного задумывается невольно. Вдруг и вправду узнал, но при этом простить смог? Нет, не верит. Он ребенка без зазрения совести матом крыл, а она в сравнении с созданием этим, в момент совершения действа подобного, уже взрослой по пацанским меркам была. Возраст согласия на улице, такой же как и в законодательстве — шестнадцать, она под него подходила. Точнее от согласия в большинстве случаев только название было, она вновь исключением не стала. Если говорить совсем прямо, то по наступлении годов этих считалось, что можно, впрочем, многие даже это правило исполнять не пытались. До желания девичьего никому особо дела не было, хотя, чему она удивляется, будто, не знает какого это. Отсутствие столь необходимой психологической помощи в такой ситуации, привело лишь к одному. Разум не окрепший сделал единственный вывод — её тело нихрена не храм. Вот, все, нет больше этой мнимой чистоты, а значит и беречь ничего не нужно. Будет как будет, нужно и в этом что-то хорошее находить. Отыскать позитив в вечных душевных метаниях выходило, по правде совсем паршиво. Но иначе она бы вздернулась уже, недолго думая. Допустим, у неё автомобиль сейчас есть, в Казани ей о таком и мечтать непозволительно было. Та и в целом финансовое положение неплохое, а если подумать о будущем, в котором жилищные условия улучшаться, то там вообще красота. Картинка привлекательная на первый взгляд могла создать иллюзию того, что она вписалась в меньшинство, которое столицу, хоть, и не покорило, но смогло в неё вписаться. Конечно, никто же не видит барака этого убогого и рыданий в подушку каждодневных. В целом, никто это проблемами и не считает, драматизирует девчонка. С жиру бесится, не иначе. У неё ведь все для иллюзорной счастливой жизни есть, и машина, которую в советских реалиях не достать, и деньги, и даже прописка московская. Ну, ничего, что она душевными терзаниями себя убивает, ничего, что на грани суицида находилась десятки раз, и ничего, что она каждый день себя уничтожает. Разлагается морально, самым натуральным образом, кажись, осталось лишь дождаться повторения сего процесса, только физического. Мысли в голову неопределенные лезут, мол, действительно ли он не знает, или просто принять не может? Он бы не понял, не простил бы, и уж точно не отпустил бы происшествие подобное. Почему-то картинки, словно на кинопленке прокручивающиеся возглашают в один голос, что он бы на её сторону не стал. Слишком глубоко в убеждения эти уличные он нырнул, чтобы ей поверить. Она же правда не хотела, она же правда не давала, её просто взяли, словно товар с полки комиссионки. Ей попросту было слишком тяжело, впрочем сейчас тоже весьма нелегко, когда после убийственного рабочего для на «Ленинградском», она в барак забегает, чтобы форму привычную переодеть. На санитарные нормы плевать, хотя, и не только ей, к тому же время поджимает, а так сразу за стойку побежит с ходу. — Пожрать не хочешь? — вопрошает женщина, пока девчонка юбку всю ту же блядскую натягивает. — Не, живот торчать будет, — отмахивается сразу. — Ну, и хрен с тобой, — в той же манере отвечает. — Я тебе в холодильнике оставлю. — Спасибо, — кивает, прежде чем из комнатушки уже привычной выбежать. Коридор тусклый, блеклый и мрачный, с одной единственной желтой лампочкой, что из подгнившего деревянного потолка свисала. Не вязался этот скрип досок под ногами, с образом вычурной столичной обитательницы. Здесь находится морально тяжело, если во все окружающее вгляделся. Бедность, разруха и безнадежность, вот приблизительное описание бытия её соседей. Впрочем, у неё отсутствовал только первый пункт. Ей ведь в случае чего действительно податься некуда, она об этом размышляет, пока по дорогам московским разъезжает. У неё голова закипает, словно наяву, если честно, она слишком поглощена в размышления добивающие и без того расшатанную психику. Едет, курит, думает. Хочет ещё раз в Казань позвонить, но не решится, не хватит у неё на это сил, никак. Вдруг на второй раз ей поверит все-таки, и не пойми, что хуже из двух этих вариантов сомнительных. Страшно, попросту боязно вновь, от того какая у него реакция будет. Лучше жить в иллюзорном мире детских и подростковых воспоминаний, нежели в суровую реальность глядеть. Там такая она уже не нужна, даже если вдруг он не выльет на неё ушат дерьма, то это с огромнейшим удовольствием сделают другие. Девчушка тоже слепой не была, видела как девчонок подобное переживших шпыняли, и то каким извращенным издевательствам они подвергались, тоже слышала. Просто ей сказали не лезть и сидеть в уголке тихо, чтобы никто не подумал, что она такая же. И та послушала, ибо самостоятельно такое переживать не хотела. От этого мира абстрагировалась все свои шестнадцать лет проведенные в Татарской АССР. Ей не нравилась вся эта жестокость звериная. Словно ребенок совсем маленьких, она под мнимое одеяло пряталась и уши закрывала, пытаясь обезопасить себя от всех ужасов уличной жизни. Только не смогла, ни она сама, ни кто-либо другой, когда ей спасение по правде требовалось. Ведь, так просто случается, правда из этого «просто» следует судьба разрушенная в прах. Не нужны ей были все эти столичные изыски, домой хотелось, очень сильно. Но нельзя, там не примут, там не простят. Нужно пытаться жить нынешним, а не прошлым, но выходит у неё только на натянутую троечку. Ей бы проснуться сейчас, узнав, что это все кошмар нелепый, который от шока случился. К сожалению, не сновидение это, а её явь уже на протяжении двух долго тянущихся лет. Взвыть хотелось, зарыдать, закричать, но на сегодня хватит, она автомобиль останавливает на часы смотря. Минут пять может в тишине бездумной просидеть. Нет, не станет, сейчас вновь накрутит себя от безделья и в истерику продолжительную впадет. Её потом в зал с лицом раскрасневшимся не выпустят, оно ей не надо. Машину закрывает в сторону уже второго за сегодня черного входа шагая. Летние вечера красивые, и такие светлые, что аж не верится глазам, когда на часы смотришь. На улицах центральных всегда людей уйма, особенно в теплые деньки, сегодняшнему подобные. Пары влюбленные гуляют, семьи, и все у людей этих хорошо, относительно спокойно, даже если материальное положение оставляет желать лучшего. Она никотин в легкие вдыхает, на проходящих смотря. Вот мужчина с девочкой совсем маленькой, в симпатичном сарафанчике бегает, а она сарафаны с восемьдесят пятого не носит. Вон две женщины бредут, подруги давнишние наверняка. Общаются о чем-то своем увлеченно, и по возвращению домой сдирать с себя кожу не станут. Компания юношей таких-то неформальных собралась, их не прогоняют даже, та и вещи снять не пытаются, у них тоже все своим чередом идет. Уличный музыкант песню какую-то незамысловатую бренчит, и она в сумке покопошившись мелочью ему около рубля кидает. Все в округе так хорошо и спокойно, что невольно на остальных людей хочется похожей стать, но у неё пока не выходит. Людные улицы сменяются на очередной задний двор, где все тихо весьма, слышится только, как кто-то с кухни голосит, а кто-то продовольствие перетаскивает. Рай для честного сотрудника ОБХСС, который каждого здесь стоящего может далеко и надолго отправить, а себе звезду очередную на погоны получить. Она на грани закона ходит, впрочем как и каждый работающий в сфере торговли и общепита при союзе. Расстрелять её не расстреляют, конечно, она же людей не убивает. Риск загреметь на пару тройку годков все равно оставался, вот, такая цена жизни относительно обеспеченной. Другие варианты были, но они её в чем-то не устраивали, а вот этот мир околокриминальный весьма подходящим был, для девчонки, что по правде только восемь законченных классов имела. Фартук похабный перевязывает, в кухню заходя, поварам не спешившим совсем ручкой махает, а после в общий зал вылетает. Улыбка натянутая, она этим от большинства официантов не утруждающихся отличалась, на приветливость даже очевидно фальшивую ведутся лучше, чем на гримасу негодования искреннюю. Бегает по залу, ног честно говоря не чувствуя совсем, вот сейчас нет дела до моральных дилемм, сейчас бы просто плюхнуться в кровать без задних ног и засопеть сладко. Её опять кто-то трогает, опять кто-то подзывает, опять кто-то дает уничижительную погремуху. Будто нельзя просто сказать «девушка», ну, или «официант». В ход постоянно идут какие-то «фифа», «хозяюшка», но самое запоминающееся — «карамельная жопа», её тогда по правде на смех прорвало. Та и комплимент хоть и хамский, но все равно неплохой, значит с фигурой нормально все. Впрочем, к внешним данным у неё претензии отсутствовали, за это родителям «спасибо!». Пусть даже этот аспект и не главным в жизни являлся, все равно приятный плюс, который от неё не зависел никогда. В последнее время она самостоятельно только минусы себе различные добавляет, словно ничего хорошего в ней и нет совсем. Неправда ведь, она все равно человек не такой плохой, помочь пытается всем, причем на постоянной основе, хоть и работает нечестно совсем, но человечность какую-то сохранить пытается. Выходит не всегда, и когда она какой-то бабуле в «Гастрономе» покупку оплачивает, чувствует, что действием подобным грехи перекрыть пытается. Праведница, блять, в далеком-далеком прошлом, что сейчас скорее иллюзией кажется. Словно и не жила она в Казани никогда, а с рождения в Москве с теть Зоей существовала. Везение все же в ней было, она в нужное время в нужном месте сумела оказаться, и сейчас к очередному столику закрытому подбегает, на очередной вопрос подвыпивших командировочных отвечает. — А у вас тут девки есть? — звучит голос подпитый. И у неё есть, она еще прошлым летом эту схему вкурила. Все приезжие, особенно с северных регионов во-первых при деньгах, а во-вторых при долговременном отсутствии хотя бы какой-то женской ласки, даже если та за деньги. Девчонок желающих найти было легко, обычно они с кем-то приходили сюда, а Влада у них номер стреляла аккуратно. Обычно такие гости столицы не жадные совсем, и она у них самостоятельно деньги забирала, свою комиссию оставляя, а дамам их честно заработанное вручала. Выгода у всех в сделке подобной была. Те кто в одиночестве куковали могли подзаработать способам привычным, та и она какие-никакие рубли дополнительные с собой утянуть. Цену оглашает спокойно, но приезжий в начале по обычаю торговаться пытается, она, конечно, скидывает сумму изначально для сего заложенную. — Та пусть их пендосы за такие бабки сношают, — возглашает, а за столом сидящие смехом разражаются. Туркина на выпад этот просто кивает, на перекур отходя. Знает, что как выйдет, то гости столицы передумать успеют с десяток раз. Но мужик этот подвыпивший идею неплохую толкнул, она обязательно над вариантами её реализации подумает. Ещё и в это залезла, какое же позорище. Усмехается сама себе, когда в небо все такое же летнее, но уже весьма потемневшее глядит. Москва — город возможностей, причем таких, о которых и мечтать нельзя. Но даже здесь можно грязь найти, она нашла. Возможно человека в люди вывести, и мнимую обертку коренной жительницы напялить. Только она уже ни под один из миров «правильных» не подходит. Для Казани слишком грязная, а для Москвы недостаточно, но рано или поздно при падении таком-то она обязательно на здешних походить станет. Когда-нибудь, естественно, но сейчас она лишь дымом едким плюется, в звуках столицы шумной растворяясь. Словно и не было её здесь никогда, но и это ненадолго, лишь до того момента, пока папироса не истлеет до основания, пальцы теплом неестественным прожигая.