Часть 4

Январь 1988 года. Жизнь — штука до пизды ироничная, не иначе, Влада в этом убеждалась бы все больше с каждым прожитым днем, если бы вообще все окружающее принять могла. Дилемма не первой свежести в голове стояла все так же, словно она и впрямь не единожды переживала подобное, хотя, если бы это было вопросом, то ответ стал бы непременно положительным. Ей, конечно, значительно комфортней жилось на новой территории, на которую она без сомнений с собой теть Зою потянула, что все так же обращение подобное ненавидела. Жизнь одной для неё равнялась бы беспрекословному приговору, ибо тогда ответственности у неё не было бы совершенно, за исключением ежемесячной оправдательной отправки домой. На повторный звонок, как и на что-либо другое, кроме посильной финансовой поддержки она не решалась. Годы идут, а она все так же боится, только уже значительно меньше по правде, в сравнении с временем прошедшим. Оно кажись действительно помогает, не лечит, но боль все же притупляет. Воспоминания о городе родном и людях с каждым днем становятся все более размытыми, а самобичевание все менее ощутимым. Ей возможно и вправду легче становится. Давно уже на каждодневной основе не рыдала, она свою главную ошибку в голове собственной выделила. Ведь страдает она исключительно в присутствии свободного времени. Ибо даже при труде каждодневном на рынке она задерживалась максимум до четырех вечера, в то время как в ресторан заявлялась не раньше двенадцати, прямо под открытие. Для копаний и терзаний душевных в таком графике время находилось легко, даже несмотря на казалось бы полное отсутствие вышеназванного. Но дни сменялись месяцами, и весьма отягощающее обязательство со временем отпало, тогда она впрочем и ощутила эмоцию ранее недопустимую. Туркина искренне обрадовалась смерти другого человека, это было действительно чем-то за гранью. Не знает, что больше удовольствия в первые минуты осознания принесло, но с каждым днем на протяжении последних нескольких месяцев убеждается в том, что ощущения подобные вызвали вовсе не теперь свободные квадратные метры. У неё груз с плеч упал в виде этого совсем не молодого деятеля культуры советской, как бы цинично не звучало. Перед собой она в этом не сознается никогда, но очевидно, что затея изначально корыстными побуждениями созданная затянулась, от её призрачных нескольких месяцев в голове, что в действительности практически годом оказались. Впрочем и это не наихудший из возможных вариантов, ибо в какой-то период этих своеобразных отношений ей показалось, что тот и вовсе болезнями не обремененный, а лишь государством обеспеченный. О нем уже или хорошо, или ничего, как ни крути, но суть совершенно в ином кроется, в разложении внутреннем, что внешнее сознание отрицает яро, стараясь психику расшатанную сохранить. Ведь по правде она зла никому не желала, даже деду этому о котором вспоминать стыдно, но благодаря которому она все же жилищные условия улучшила. Просто обстоятельства не те, та и что скрывать она несмотря на факты очевидные сама перед собой честной не стала. Отрицает всячески внутренние терзания буквально вопя про себя, что таковой не является, уже весьма умело закрывая глаза на то, что становится буквально эталоном распущенности. Чего стоит только гениальная идея у «Интуриста» поскитаться, что впоследствии и приводит к тому, что её и так выходных лишенную сейчас посреди ночи за плечо дергают. — Лялька, там тебе трезвонят, — уведомляет сожительница раздраженно. — Заебали, честное слово. — Кого черти принесли? — фыркает через сон недовольно, а когда ответа не слышит, то выдает протяженно: — Зой? — Жопу подними и узнаешь, — голосит на всю квартиру. — Ну, Зой, имей совесть, — восклицает ответно. — Девка твоя какая-то, бессовестная, — негодует открыто. У девчушки словосочетание последнее эмоции совершенно иные вызывает, больше страхом скованные. Её девочки в начале одиннадцатого просто так не звонят, а точнее сказать они не звонят вовсе. Сейчас в этом точно потребности не было, она отсутствовала вовсе, Влада домой зашла от силы часа полтора назад, а до этого естественно к девочкам заглянула. По сей день факт влияния на сферу данную признавать не хочет, это ведь совершенно не похоже на правильное поведение ещё более правильной девочки. От иллюзорной праведницы следов осталось немного, если правде в глаза взглянуть, ибо девчонка на себя не только организационную часть взяла. Сняться самой было чем-то таким же будничным, как на «Ленинградский» с утра пораньше притащится. Нравилось ей в этих гостях забугорных отношение, несмотря на положение иерархии очевидное. Предложениями подобными она перебирала открыто, у неё нужды в древнейшей профессии не было, зато желание близости иногда проявлялось все же, наравне с ним и ощущение мнимой грязи на коже всплывало. Только забиваться в угол, было непозволительной роскошью, для человека сон которого лишь изредка до шести часов доходил. Результат от сношений для состояния морального всегда был один и тот же, даже несмотря на то, что стандартный ценник она повышала в несколько раз чувство дешевизны с каждым прожитым днем возрастало. Лица спутников сменялись один за другим, большинства она и не вспомнила бы, вопреки тому, что подписывалась на мероприятия подобные крайне редко. Эдакая нечастая, но раз из раза повторяющаяся данность, и такая же повторяющаяся надежда на другой исход. Хотя, несмотря на то, что события подобные сказкой не назвать вовсе, статистика все же дала сбой. Джон, которого она по неведомой причине окрестила, а скорее даже русифицировала обычным Жорой, был действительно неплох. Высокий брюнет родом из враждебного США, что в консульстве американском службу нёс. Ему внимания женского не занимать ведь, потому и встреча их была весьма странной, от начала и до конца пропитанной ощущением, что происходящее ущербное подобие чьей-то розовой мечты. Он пришедший к «Интуристу», хорошо пригубивший на пару с товарищем, и Туркина, что после смены в ресторане и на рынке натурально валилась с ног. Приехавшая лишь уточнить несколько деталей, и решить вопросы с администрацией, она совершенно не рассчитывала на продолжение вечера, и не желала того впрочем тоже. Собираясь уже прощаться с этим подобием богадельни своеобразной, а корректнее выразиться с точкой съема, та видит его, и останавливает её совершенно не присутствие элемента данного, а четкая речь в её сторону обращенная. Владиславе хотелось смеяться истерично от факта того, что на неё замученную донельзя кто-то вообще смотрит. Вопреки всему ехать с ним не хотелось совсем, от чего носом вздернув объявила ценник, что рыночный превышал в десяток раз, а он без раздумий согласился. Глаза не стесняясь закатив и рукой махнув на планы собственные, что оставались неизменными на каждый свободный вечер, она с дипломатом ночь провела. Терзания привычные в комплекте шли по обычаю уже словно устоявшемуся, но она будто себя не контролировала и действия свои не осознавала, когда на подобное соглашалась. Секс прям за деньги — что-то недопустимое и даже на слух режущее, что-то такое ниже чего и упасть казалось бы нельзя. Но она ведь и без денег ни раз подписывалась на связи половые с людьми незнакомыми, происходящее сейчас от вышеупомянутого отличается только тем, что помимо чувства вины в кошелек попадало пару заграничных купюр, нужды в которых на самом деле и не было. Только так все равно проще, словно так же как откреститься от амплуа рыночной торговки и услужливой официантки, почти такая же работа… Намного сложнее стало, когда она спустя пару дней благополучно открестившись и отвязав очередной сексуальный опыт от собственного самовосприятия узнала, что молодой человек этот её искал. Скрываться от него она не пыталась, но и встречи намеренной не искала. Особенно узнав, что девчонки на ломаном английском пытались объяснить иностранцу, что обычно она здесь не работает. Что по сути ни на правду ни на ложь полноценную не тянуло. У неё просто была какая-то надежда на самом глубинном подсознании, что однажды что-то случится иначе, а времени искать подобные сомнительные связи с появлением третьего рода деятельности не осталось совсем. Спустя недели полторы они все же пересеклись, и со временем совместно проведенным их общение все больше стало походить на неформальное. Они гуляли, общаться пытались, что первое время выходило отвратительно с обеих сторон, но впоследствии становилось каким-то подобием нормального диалога. За исключением того, что неизвестные слова каждый на собственном языке произносил. Словно обучение иностранной лексики с носителем, что на деле под данное определение не подходило совсем. Моментами она чувствовала себя счастливой и кажись по-настоящему нужной, особенно в дни, когда они встречались без продолжения. Не так давно он даже сережки ей подарил, большие такие, массивные за счет камней огромных, что в середине красовались, а стояли наверняка ещё дороже, чем выглядели. Его подарки до этого мелкие все равно были чем-то запредельным и запрещенным, а подобный презент и вовсе заставлял проверить действительность происходящего. Понятия не имела что это за камни такие, но каждый раз глядела на них с восторгом, даже просто в отражении зеркала замечая те. И казалось бы мечта исполнилась, буквально история для кассового фильма или бульварного романа стала явью, и осталось лишь пожениться и для полноты картины детишек нарожать. Розовые стекла, которых уже и не было вовсе разбивались об одно неизменно повторяющееся действие — он всегда платил, платил ей за каждую встречу и это оставляло те самые рамки реальности. Ей эти деньги на деле и не нужны особо, хоть, и лишними их не назовёшь совсем, но она боится их не взять, словно сказать действием подобным, что рассчитывает на что-то большее. От хорошего отношения и времяпрепровождения социальные роли не менялись нисколько. Она — интердевочка, для него по крайней мере точно. Да, приятная, симпатичная и нарочито веселая, но от того невинной не становящаяся. Безотказный вариант, который не может не хотеть, устать или просто уйти, если вдруг в голову что-то взбредет. Та она и не человек толком, скорее товар, даже несмотря на отрицание звания подобного, девчонка все равно себя на время продает, словно платье в прокат. Ему видимо этот элемент гардероба пришелся по душе, но он никогда ничего ей не обещал и в светлых чувствах не клялся, ибо какие там чувства могут быть к неподобающей особе у столь уважаемого человека, подобное изначально непозволительно. Вот он и не позволял, всегда соблюдая дистанцию на уровне с самой девушкой, просто подсознательно. Мог пропасть на несколько недель и объявиться как ни в чем не бывало, около одной из её других работ, а мог и каждодневно встречаться. Со стороны данная картина и вправду могла бы походить на влюбленность и подобие нормальных человеческих отношений, но Туркина уже давно нормальной не являлась. Этот факт заставлял рыдать и жалеть себя пуще прежнего, ведь ныне на ней клеймо пугающее укрепилось сильнее, добавив ещё одно объективное оскорбление в арсенал — проститутка. Дно пробито, хуже действительно некуда и она от этого вопить хочет, и кожу мочалкой все же в кровь разодрать. Но это глупо до одури, словно отделяться от собственноручно нанесенных увечий. Ей по сей день не нравится это все, но она по сей день ныряет ещё глубже, совершенно нехотя и совсем не желая того понимать. Ясность, а точнее её полное отсутствие в собственном сознании все же помогали существовать день за днем, ибо если во всем совершенном она пред собой честной станет, то ее как раз на этом белом свете и не станет. Вот такая забавная и идеально вписывающаяся игра слов. У себя в голове она кажись не меняется вовсе, а точнее прикладывает все усилия, но с каждым днем данные махинации становится проворачивать все сложнее. Особенно, когда ты подрываешься с кровати, готовая услышать в телефоне недовольный всплеск разъяренной шлюхи, но на деле слышишь лишь испуганное: — Влада, тут комитет, — тараторит тихо слишком, но значительно взволнованней тона привычного. — КГБ который. — И? — вскрикивает, в отличии от собеседницы. — Дальше давай. — Короче, девочек прижали, сказали мамку звать, — выдает. — «Мамка», блять, — хмыкает истерично. — Они тебя видеть хо… — не успевает высказаться та, вынуждено звонок телефонный прерывая. У неё в голове одна из чаш иллюзорных весов быстро устремилась вверх, как минимум потому что звание данное ей комитетчиками реальностью являлось. Уже некуда от этого спрятаться, и бросить девочек в тот момент, когда они на неё рассчитывают и вовсе не вариант, у неё рамки человечности какой-то остались, по крайней мере к окружающим. Тем более она благодаря этим самым работницам профессии древнейшей сейчас основной доход имеет, ибо на закате советской эпохи возможностей для тех заработков в продовольственной сфере уже нет. Бедствовать, конечно, не будешь, но количество товара поставляемого с каждым днем уменьшается, словно пропорционально, от чего и маржа неизменная приносит прибыль меньшую. У людей все ещё дефицит, у неё как у сотрудницы «Ленинградского» его все ещё нет, но нотки того, что потери ощущать они своим семейством небольшим начнут, уже проскальзывают явно. Новая эпоха грядет, и жить все сложнее становится, но ей и сейчас нелегко по правде пытаться по квартире сбережения собрать. Дела с ведомством всемогущим она не имела никогда, в то время как от ментов откупала девочек часто, иногда даже слишком. Поделать нечего, деятельность данная от законной далека, потому было бы весьма инфантильно доказывать, что они подружками собрались у отеля постоять. В лучшие дни, а точнее посменно, когда охрана посговорчивее была, то девчонок некоторых проталкивали и внутрь самого помещения, более того даже в ресторан пускали, если те излишней фривольности себе не позволяли. Времени на рестораны лично у неё не было, ровно как и сейчас на сборы, оттого выбегала прямо в ночнушке, только дубленку с воротом меховым накинув, что ноги оголенные на пару с сапогами закрывала. Выбегает как ошпаренная, пока волосы растрепанные по плечам струятся, они отрасли ещё сильнее за время последнее в столице проведенное. Не могла, или не хотела время выделять на визит в парикмахерскую обычную, чтобы длину волос сохранить привычную, ей такие даже больше нравятся. В древние века подобная прическа означала бы целомудрие и воспитанность будущей невесты, но у неё ни одного ни второго уже в арсенале не осталось. На нее консьерж в холле смотрит с презрением давно знакомым и уже ничего не значащим по правде. В суматохе она взгляда чужого не замечает. Рвется на улицу морозную, а январь не щадит никого, особенно ей подобных индивидов, что элементарно одеться не удосужились. Дубленку до сего момента на распашку накинутую запахивает на скорую руку, ногами перебирая торопливо. Внешний вид мягко говоря сомнительный, а объективно и вовсе неадекватный, ибо ночнушку её с платьем не перепутать, материал та и фасон однозначно для уличной прогулки не подходит. Недовольна была бы собой и за это, но перманентная спешка от самобичевания непозволительного спасает. Лучше не думать, иначе стандарты мнимой правильности с её нарушением разобьются об голову, словно кирпич с девятого этажа скинутый, только он бы тупым бетоном оказался, а не совокупностью не сбывшихся ожиданий и надежд. Упростить жизнь всячески пытается, но параллельно с этим утяжеляет её наяву. Можно сказать, что сейчас она якобы и не обязана с упорством непонятным руками трясущимися открывать «Запорожец» все тот же, что изменять на иной автомобиль не рискует. Конечно, запереться в квартире кажется вариантом на первый взгляд весьма привлекательным, в то время как толпа бешеных особей у «Интуриста» задержанных эмоции вызывает прямо противоположные. Сознание словно атрофируется в стрессовых ситуациях, даже несмотря на то, что она в самую гущу событий разворачивающихся едет. Ощущение будто девчонка все равно голову в песок прячет, как птица не дальновидная, или ребенок маленький совсем из-за дурачества. Абстрагируется при минимальном колебании от нормы, и параллельно с этим действует, только личность собственную с такими же собственными деяниями не связывает. У неё с восемьдесят пятого в этом плане поменялось мало, в моральном плане так точно. Но если ранее она от страха замерзала вовсе, на куклу неподвижную походя, то ныне все же силы на реакцию физическую находит. Ответственность появилась в жизни юной, совершенно не походящая на ту, что в Казани имелась. Раньше к ней в целом требований особых не предъявляли и плечи девичьи зазря не утяжеляли. Из обязательств только уроки сделать, та за бытом проследить. Былые обстоятельства ей даже по прошествию времени нравились больше, спустя время весьма продолжительное она все ещё хотела домой. Малая родина тянула к себе, отталкивая в такой же мере, а её желание вернуться назад возрастало в той же геометрической прогрессии, в которой падало после. Дома её не ждут, дома её не примут, осознание раз за разом сопровождалось дрожью по телу распространяющейся. Закономерно все происходящее, и в такой же степени отвратительно, мерзостнее исключительно то, что её могло бы поджидать в столице Татарской АССР. Плевки в спину, а впрочем и не только, изнасилования с избиениями и унижениями на пару были участью очевидной для той, что клеймо «грязной» носила. Только Туркина уже не одна из сотен девочек с меткой на всю жизнь, Туркина не просто шлюха, Туркина стала синонимом обозначения «социальное дно». За красивым названием «интердевочка» пряталась обыкновенная путана, а такую при пацанских понятиях и убить не грех. Затрахают, сука, до смерти в подвале каком-то, а может и на крыше всем известного «Эрмитажа», где очереди выстраивались такие, словно в действующие торговые ряды. Удивительно, как она понимая все отказывалась осознавать происходящее, для себя принимая лишь события последнего казанского вечера и ночь у Морозова проведенную. Он впрочем и сам тот ещё мудак. Оправдывать его не хотелось, ровно как и вспоминать, но в памяти девичьей он казалось был единственным, кто в категорию относительно правильного вписывался. Глаза закрывать удобно и комфортно, ибо причин для самоуничижения ей достаточно и без признания в связи порочной с бывшим владельцем жилья элитного и десятком ему подобных. Ведь, третий сорт — на брак, но если на картину нынешнюю без прикрас взглянуть, то её выражение подобное не спасает нисколько. Разница между распущенностью и связью той же за деньги в мировосприятии подавляющего большинства была колоссальной, в её собственной впрочем тоже. Ничего только не предпринимает, чтобы ситуацию существующую в отношении себя улучшить, ей легче имитировать, что подобного на происходит вовсе. Отрицание самое обыкновенное, у неё эта стадия длится слишком долго, а параллельно с этим девчонка продолжает с каждым днем вытворять вещи все более сознание ужасающие. Кем бы она не была ей тяжело, как минимум на педаль газа сейчас в полудреме находясь давить. Светофор на улице ночной столицы она готова натурально проклинать, ибо он в минуте от места назначения загорается красным, и цвет этот излучает больно долго. Рукой свободной в сумку тянется, пачку «Космоса» практически новую вынимая, и зубами за фильтр хватаясь, палочку никотиновую выуживает. Все в округе сверкает, глаза выедая практически, но у неё те кажись неизменно отрицающие на картинку яркую за стеклом глядят. Люди даже в столь поздний час по Москве прогуливаются, что удивления не вызывает, сегодня праздник какой-то кажись, их в зимнее время не мало. Но в её графике они по правде отсутствуют напрочь. Новый год и тот она на работе встречала, чему совсем не рада вначале была, не понимая, что ритм жизни подобный — единственное спасение от мыслей гнетущих, которые рано или поздно заставят её сознаться в истине пред собой. Спичечный коробок пальцами подрагивающими выуживает и ломтик дерева с покрытием специальным об боковушку проводит рвано, огонек появившийся образовывая. К нижней части папиросы преподносит затягиваясь сильнее обычного, параллельно с тем и зеленый загорается все же, и она рукой взмахивает, от пламени лишь маленькую струйку дыма оставляет. Тушит себя словно спичку ту самую, не замечая, что экзекуцию подобную с собой каждодневно проводит, только в формате более растянутом. Страдать ей не нравится, та и нынешняя она впрочем тоже, на неё смотреть противно, потому и глаза уводит, взор на дорогу устремляя. Курить плохо, а девчонкам и вовсе непозволительно, но она затягивается так, будто и не слышала никогда порицания чужого. Закрыться в салоне представителя бюджетного советского автопрома очень хотелось, но закон подлости работает прямо в противоположную сторону от её желаний. Потому нехотя, но все так же быстро она из машины рвется, только сигарету новую промеж губ встроив, и замок дверной закрыв. Ключи в карман дубленки закидывает, параллельно ногами перебирая в сторону входа, ибо судя по звукам звонящая внутри помещения находилась. Изо рта клуб дыма белесого выпускает и морозный воздух вдыхает рвано, от шага скорее на бег походящего. Вглубь отеля всем известного проходить не хотелось совершенно, но она вновь несмотря на отсутствие желания собственного абсолютно добровольно ступает в место ненавистное. На входе её естественно пропускать не хотят, очевидно, что постоялицей та не является, и выглядит к тому же весьма потрепано, как для гостьи ночной в заведении уровнем столь высоким обладающем. Люди не в штатском, но в одеянии для ведомства пугающего присущем, на неё внимание обращают, когда Аллка пялится в её сторону начинает откровенно. Смотрит на неё с надеждой такой, что ей под землю провалиться охота, не меньше, а её все ещё в проходе держат, попытки вырваться из которого оказываются безуспешны. Элементы пугающие словно третье чутье имеют, потому в её сторону и движутся, с ног до головы осматривают, а подходя ближе один ей сразу ксивой в лицо тычет, спрашивая: — Туркина Владислава Васильевна? — Я, — отвечает моментально. — С нами пойдешь, — выдает. — Пойду, — кивает в подтверждение. — А с ними, что будет? — Гайцы приедут, пару дней в КПЗ посидят и все, нихуя смертельного, — нагнетает, сам того не осознавая. — Без этого как-то можно? — вопрошает вкрадчиво, продолжая на проходе продуваемом стоять. — Ночь любви предлагаешь? — уже откровенно измывается. — Девочек отпустите? — прямо вопрос оглашает, намеков не выдерживая. — Нам твой блядский отряд не уперся, — все же выдает насмешливо время спустя. — На тебя ориентировка. — То есть… — начинает. — Шумиха на пол Москвы, что шлюх возле «Интуриста» принимают никому сейчас не нужна, — перебивает. — Как и твой треп, нас люди ждут. Грубо, но ей и ответить нечего, пусть будет как будет, повлиять ни на что она не в силах, но забавляет исключительно один факт. Сейчас по правде она только кричит Алле, чтоб уматывала побыстрее, и остальным указание передала, под смех представителей власти. Неизвестно, что им в голову взбредет секунду спустя, что они туда отряд кинуть могут спокойно и без излишних мук совести. Влада в девочках своих видела людей на отмену от большинства окружающих, Влада в девочках своих видела в первую очередь себя. Для неё они от остальных не отличались нисколько, у большинства из них есть семья, и причины по которым они в данную сферу деятельности подались. Закат перестройки, страна некогда великая рушится на глазах, люди под сокращения попадают, заводы закрываются, у многих мужья и отцы с Афгана уже не возвращаются. Никто смерти не желает, от голода на родине подавно, но когда у тебя мать швея с получкой в шестьдесят рублей на семью из четырех человек, а отец в могиле давно, то выбора немного, а если и этих денег мизерных лишают, то и вовсе того не остаётся. История эта совсем не иллюзорная и тем более не единичная, Аллка тому пример, и её ведь тоже понять можно, несмотря на клеймо постыдное, что она сама на себя нанесла. Не получается, блять, из себя святую праведницу строить, когда вокруг разруха, а у тебя младший брат с ещё более младшей сестрой жрать хотят. Мать на работу другую не берут по возрасту и состоянию здоровья, а на деле предприятия и действующих сотрудников снабжать полноценно не могут. Зато девчонка молодая совсем могет, как авторитеты новоявленные говорили, этот контингент все избегали, звери там, если не хуже. Вот иностранцы и платили нормально, и издевались лишь изредка, если совсем не повезет. Та и огласке связям порочным не давали. Но до какой степени большинство девчонок боялись раскрытия их деятельности позорной, Туркина переживала за них не меньше, потому и отстегивала суммы иногда запредельные, чтобы девчушкам крест на всю жизни в каком-нибудь РОВД не поставили. Их ведь потом нигде с меткой подобной не примут, а многие учились параллельно с подработкой постыдной. Концы с концами сводить нужно, но если тебе уже с десяток раз отказали в трудоустройстве обычном, то решение образовывалось само собой. Ибо жрать все ещё хочется. Владислава от голода не страдала, у неё проблемы больше внутренние. Хотя, сейчас проблем конкретно прибавилось, но осознание обстоятельств нынешних приходит только в момент, когда в «Волгу» ведомственную садиться. Вновь добровольно. — Почему по месту прописки не приехали? — спрашивает сдержано. — Какое распоряжение поступило, такое и выполняем, — проговаривает, останавливаясь, но после выдает: — Мой тебе совет помалкивай. От наставления не отказывается, только на заднем сидении забивается, ибо рваться некуда, та и сказать ей нечего. На кой хер она им уперлась не понимает совсем, ибо торговлей занимались сотрудники ОБХСС, а девчонками МВД, лишь изредка валютчиц к верхам передавая, если те при себе купюры заграничные имели. Конченой дурой она не была и бумагу запретную быстро меняла на рубли советские в обороте использующиеся. Знала уже практически всех, кто обменом валют промышлял, та и приемом всего того, что девочки с радостью были головы отдать за средства к существованию. Ведь, если кавалеру забугорному приглянешься, то тот и на презент дорогостоящий раскошелиться может, но если Влада подарки носила, то у других девчонок закрытие базовых подробностей стояло выше побрякушек. Все вышеперечисленное убивало остатки чего-то светлого, глубоко внутри покоящегося. За стеклом все та же Москва рябящая и радости ни привносящаяся, она все так же покорить её не пыталась, более того о столь высоких амбициях не задумывалась. Просто жила, просто что-то делала, и как раз из-за этого постоянно повторяющегося «просто» сейчас подъезжала к не безызвестному зданию на Лубянке. Не было у неё залетов достаточных, чтобы прям здесь оказаться, по крайней мере думала она именно так, видимо вновь ошибалась. Годы последние впрямь какой-то несуразный анекдот напоминали, только не веселый совсем, а какой-то жестокий с ощутимым ароматом желчи тошнотной. Кажись она сама на себя не похожа уже, совсем бессильно порог здания величественного перешагивает. Интерес в голове сонной всплывает невольно, а что бы брат её на весь этот кипишь нравственностью не обогащенный сказал? Через сколько секунд она приняла бы на себя поток оскорблений беспрерывный? Вопрос этот без ответа не остаётся. Он бы испытал к ней ненависть, наверняка ту самую о которых в книгах пишут, всепоглощающую и желчью глубоко внутри отдающую. Узнай он правду, то себя возненавидел бы куда больше. Всю жизнь, сколько себя до того дня страшного помнил с ней носился, сука, как ни с кем никогда носиться не стал бы. Любовь и страшная привязанность к человеку родному, которого он самостоятельно и слепил. Владка времен казанских будней была правильная, словно с архитектурной точностью начерченная и мастером своего дела построенная. Из неё можно было слепить все что душе угодно, как из пластилина, мягкого и податливого, что прогибался от силы давления внешнего. Но даже ебучий пластилин рано или поздно засохнуть может. Она опять пластилин, она закаменела напрочь. Удобной и до жути уступчивой он её делал с детства раннего, и ему результат работы собственной всегда нравилось. Та и окружающие на комментарии лестные не скупились. И он продолжал её продавливать все больше, создавая скорее тело бессознательное, нежели человека живого. Результат радовать продолжал. Словно кукла в его руках, за веревочки подвешенная, что указанию любому повинуется беспрекословно. У куклы права на эмоции, ошибки и мнение какое-либо нет, кукла ступает только туда, куда её кукловод направит. Под чьим-то влиянием существовать даже удобно, хоть жизнью это не назовёшь вовсе, но крепостной свободу получивший распоряжаться ею один хер нормально не может. У Валеры документа рабовладельца в арсенале не имелось, зато было влияние такое, что на плечи девичьи грузом неподъемным опускалось и все живое перемалывало, словно новомодная мясорубка, в фарш. Туркина с безграничным удовольствием согласилась бы вновь на роль марионетки в руках родных, только ему игрушка потрепанная и грязная не нужна, он её выкинет в мусоропровод на пару с пищевыми отходами, что в его глазах и то большую ценность имели. Ничтожной и безвольной полностью оказывается без режиссера собственной жизни, которой ей даже права на попытку мыслить иначе не давал. Ей неведомо чувство настоящей свободы, что пробирает до мурашек, когда позволяешь себе чуть больше положенного, она себе ничего лишнего не позволяла. Жизнь правда та ещё сука, если она на протяжении всего бытия держащая себя, и сдерживаемая другими, находилась в ежовых рукавицах, и оступилась. Только даже в тот блядский вечер она раньше всех домой пошла, от портвейна дешевого и сигарет таких же низкошорстных отказалась, пыталась правильной остаться. Итог все равно единственный и плачевный — её за гаражами трое отымело, не важно совсем, что согласия она не давала, рыдала и просила из лап зверских выпустить, неважно потому что все равно порченая уже. Брат бы ей такого не простил, более того возможно и не поверил бы, не понимая совсем, что по-настоящему сломали её вовсе не они. Дома её прогибали каждодневно, только мягко и под видом заботы, хотя он сам наверняка в побуждения лучшие верил, но этим и слепил создание отпор дать не способное. Нынче её не контролирует никто, а девчонке нехотя, сквозь боль и терзания пришлось учиться существовать относительно самостоятельно, ровно как и брать ответственность, никем не прикрываясь. Больше некому спасать, её впрочем и тогда не спасли, ещё действительно наивную, невинную и уверенную в правильности изречений чужих. Свободу получив невольно она собственноручно ломала себя с каждым днем все больше, буквально чувствуя как кости хрустят противно, протяженно, в ушах скрежетом отдавая, и в тело бесчувственное её превращая. Отвратительна в собственной слабости и омерзительна по факту, к ней даже сотрудники ведомственные лишний раз не прикасаются, ибо тошно. Сама привела к тому, чтобы стать откровенно маргинальным представителем скромного советского общества. В мире серых оттенков она стала ярко черным, грязным, пачкающим как зола и уголь, таким к которому действительно прикасаться западло, иначе след остальные увидят. О чем говорить можно, если она сама себя касаться лишний раз не станет, а отсутствие желания у других и объяснения как такового не требует. Презрением напитанный взгляд её встречает, когда она сквозь силу в кабинет просторный заходит в одиночестве, узнает об этом только после того как дверь с другой стороны захлопывают глухо. Ей бежать некуда, та и делает она это плоховато, что на практике не раз доказано, зато стоять и не рыпаться выходит на пять с плюсом. Пялит в стенку какую-то боковым зрением человека в кресле сидящего замечая, но взор моментально в сторону диаметрально противоположную уводя. Смешно прятаться стараться, прям как в вечер выпускного, вырваться пытается, когда уже без трусов раком поставлена. — Приглашения ждёшь? — она молчать продолжает. — Я позову, не гордый, — фыркает рукой взмахивая. Стоять на месте неподвижно, кажется чем-то ужасающе жалким, она все же движется и в стул напротив опускается медленно, и максимально тихо. — Че как целка жмешься? В вашем шлюхотряде так не принято, я то знаю. На неё чужие глаза при освещении лишь одного торшера смотрят с издевкой, и выделяющейся мерзкой зеленцой, что проедает до внутренностей. Влада опять молчит, ей сказать нечего, ей опять страшно до оцепления, но и терпеть то как её прожигают в ожидании реакции маломальской не хочет. Недостаточно раскованна? Это исправляется легко, ей стеснение на отмену от ужаса животного не присуще давно. Дубленку распахивает полностью, и ногу на ногу закидывает вальяжно, от чего ткань задирается до придела, а она только бровь приподнимает слегка, и с максимальным кокетством на которое была способна, произносит: — Так лучше? Тот смеется тихо, она в ответ улыбается и со всех сил старается зрительный контакт сохранить, выходит плоховасто совсем, но надежду та не теряет. Ему подобная распущенность даже нравится, на неё смотреть забавно, когда привык к окружению вылизанному по всем канонам советской силовой структуры. Времени у него, кажись, предостаточно раз они молча сидят, но методы у всех разные, и давление с его стороны ощущается явно, даже в кромешной тишине. У неё лишних пары часов нет, она просто хочет домой, хочет наконец-то поспать. — Что за ориентировка? — не выдерживает первая. — Моя. — Личная? — тот кивает насмешливо, молодой особе фривольничать позволяя. — И где ж я так провинилась, что меня аж на Лубянку привезли? — Неправильно вопрос ставишь, — вновь усмешка отталкивающая. Начинает его рассматривать неприкрыто, картина вырисовывающаяся внешне не огорчала совсем, но внутренняя тревога нарастала знатно, он свое дело знал отменно. — С дипломатом пендоским трахаешься, — та брови приподнимает устало, скорее даже дежурно. — Не первый месяц. — Допустим, — кивает. — Уже и за это сажают? А может у нас великая любовь? — фыркает безынициативно. — Он твою «любовь» оплачивает нормально, а это уже статья, — проговаривает. — Финансовая помощь любимой женщине, ничего криминального, — отрицает вяло. Она начинает его раздражать, конкретно нервировать подобными увиливаниями, и тем как обвинения отрицать бессмысленно пытается, почему-то она казалась ему куда сообразительней. — Ебарь твой нихера не дипломат, если ты не вкурила до сих пор, — голос повышает. Руками от поверхности отталкивается, встает из кресла собственного, томно в девичью сторону ступая. На край стола присаживается и к её лицу руки тянет, ей контакта физического, столь панибратского не хочется, она в стул вжимается. У него глаза злобой наполнены, он её презирает, смотрит с осуждением и агрессией на девчонку, которая столь натурально имитировать факт того, что уверенно себя чувствует, уже не может. Нравилось ему таких как она ломать, и с небес на землю спускать. К щеке девичьей все же прикасается, у него пальцы холодные, жесткие, с погрубевшей на подушечках кожей, которую тот явно поддевает, от чего кусочки омертвевшие участок нежный царапают едва. Хмуриться недовольно, но не возникает совсем, когда тот за участок под глазами хватается и веко вниз оттягивает, заставляя взор перевести. Стерпит и подобное унижение, и когда он плавно ладонью начнёт ниже перемещаться, но в перерыве насмешливо ту за мочку уха дернет, стерпит и то как шею сожмет без разрешения совсем. Она сидит как кукла, новому кукловоду переданная. Выводит совсем собственным бездействием сотрудника правопорядка, ибо тот не осознает, что девчонка саму себя с действиями уничижительными не ассоциирует. Сейчас она просто тело, у тела есть только физические ощущения, но у него понимание отсутствует, тело указаниям чужим подчиняется беспрекословно, у тела душа эфемерная внутри отсутствует напрочь. Привыкший подобных прогибать он внутри закипает, он хотел увидеть в глазах отчаянье, страх и панику, после выходок вульгарных, но там он не видит ничего. Молодой человек желал ее надломить, разбить, но опоздал по правде сильно, она уже сломанная и податливая, словно тесто какое-то, из неё лепи, что в голову придет, а та не пискнет даже. За напускной флер внешнее безразличие принимает, но знает, что с подобных особей маски быстро спадают, стоит лишь надавить посильней. Руководство старое за основу берет, и когда в очередной раз её овал лица пальцами очерчивает, к шее вновь спускается, но на сей раз придавливает куда сильнее, в глаза девичьи заглядывая. — Говори, — сжимая ту требовал. — Что? — То что покупатель твой пиздел, — акцент на девичьей продажности ставит, задеть надеясь. — Он меня трахает, а не «пиздит», — повторяет слова чужие, а сама их мимо ушей пропускает полностью. — Я ничего не знаю. Довела, блять, по хорошему не хочет, он и по плохому умеет, а та ведет себя, словно о собственном положении в пищевой цепочке позабыла совсем. Ему не жалко, он напомнит. Пальцы сжимает крепче и вверх ту тянет, она встает, сразу, сопротивления не оказывая. У неё плечи обнажаются, когда дубленка с них спадает, от отсутствия телодвижений произвольных. Венка на шее проявляется слегка, а кожа нежная на руках мурашками от холода окружающего покрывается, что под светом торшера отечественного проглядывается едва. Только реакция эта вновь от тела исходит, бессознательная она, без участия мозговой активности явной. Безучастие подобное выводит хлеще истерик, хотя, вторые госслужащему даже нравятся. У девчушки ключицы выделяются, когда тот её на сто восемьдесят градусов разворачивает, к столу прижимая. Под светом лунным и освящением неестественным у неё ночнушка легкая просвечивается, её даже раздевать не нужно, все и так, как на ладони. Соски от холода затвердевшие на фоне остальном выделяются как-то блядски, ей подобное присуще. Ему о ней в подобном ключе думать не хочется, она для него объект омерзительный, но к тому же к внешним факторам нечувствительный. Валит на стол ту, что лишь ноги свисают неестественно как-то, словно она уже безжизненная и обезображенная совсем, ждёт реакции какой-то. Просто обязана хотя бы пискнуть, но по ушным перепонкам раздается лишь звук удара глухого. Кукловод куклу роняет. Сжимает в руках бедро девичье, что у самого пальцы неметь начинают, он сдавливает сильнее, должна же хоть на физические увечья реагировать. Телу больно и когда его на дерево холодное бросают, и когда кожу сжимают, и когда внутреннюю сторону бедра корежить начинают, но Влада себя с телом своим не ассоциирует, её тело давно ей не принадлежит, оболочку внешнюю не жалко вообще. Пусть он хоть руки свои грубоватые в трусы запускает, пусть хоть до кисти её внутрь неё засунет, она стерпит. Демонстративно ткань белья нижнего рвать начинает, словно вот сейчас сломаться должна, испугаться. Он все ещё надеется услышать мольбы о пощаде, и готовность на все, впрочем последнее у неё в арсенале имелось и без давления постороннего. Экзекуция обрывается неожиданно, когда в дверь стук короткий, но громкий весьма раздается, в ушных перепонках девичьих эхом отдавая. — Сам выйду. Поведение для комитетчика небывалое, здесь очевидно так не принято, здесь порядки строгие, и здесь уж точно ничего в коридорах не докладывают. Правда действия чужие объяснению подлежат легко, ему обсуждения собственной профессиональной этики чужды, а тем более в коллективе данном. Разложенная на столе девчонка с ногами раскрытыми, больно не похожа на человека участвующего в допросе, даже если со стороны виновной. Здесь все же кабинет в центральном здании всего союзного ведомства, а не пыточный подвал этого же пресловутого КГБ. Трахать людей, которые на это согласия не давали, как минимум не этично, а как максимум бесчеловечно, даже если особь эта шлюха обыкновенная. Себя она как раз подобным образом и чувствует, несмотря на то, что сотрудник правопорядка кабинет спешно покидает, та продолжает лежать неподвижно. На местах прикосновений чужих кожа словно пылает, и рубцами отвратительными покрывается на пару с ожогами тяжкими, несмотря на температуру в помещении прохладную весьма, из-за окна приоткрытого. Ночнушка эта задрана по самое не хочу, и нижнее белье, что держится на нескольких нитках уцелевших. Об неё ноги сейчас вытри, и увидишь, что картина неизменной осталась. Глаза пустые, словно у трупа живого, но мертвецу так больно быть не может, ей больно, где-то совсем далеко внутри. Если бы она смогла себя заставить провести ассоциативный ряд с происходящим, и самой собой, то наверняка бы уже вопила неистово, заставляя окружающих уши прикрывать. Возможно снова отмыться попыталась бы безуспешно, возможно убежать бы в никуда захотела бы, а может вновь руку к бритве потянула бы, но на сей раз успешно последнее действо грешное совершая. Подсознание выкидывает картинки, словно фотопленку оцифрованную, где она в ванной алой с губами синюшными лежит безжизненно. Вода холодная, как и тело девице принадлежащее, руки окровавленные и лезвием изуродованны, скорее на мясо похожие, нежели на части человеческие. Глаза по-настоящему мертвые, они на нынешние кажутся совсем непохожими, сейчас очи собственные смотрят глупо в потолок, в иллюзии они не смотрят никуда, или же как раз в пустоту бездонную и глядят. Моргает, в попытке фантазию позитива не придающую отогнать, но она кажись по въедливости напоминает стереотипы, с которыми девчонка в голове собственной существовала. Ей самой было бы противно увидеть подобное со стороны, но становясь главной героиней пьесы драматичной она ведет себя как все, страдает от собственного бездействия. Наблюдать и рассуждать, проще чем участвовать и делать, на словах услышав историю подобную та наверняка вкинула бы что-то про бегство. Только сейчас она одна, и могла бы попытаться из ловушки выбраться, но на деле даже ноги не сдвигает. Положение у неё неестественное, так люди нормальные не изгибаются добровольно, у самой уже руки затекли, но один хер, если тот захочет, то не единожды ее выложит на поверхности любой. Мысли в голове отсутствуют, нет реакции такой, которая после первого опыта сложилась. Владе проще не думать, она заебалась варится в рассуждениях о собственной низкосортности. Пусть другие извращаются в попытке задеть её внутреннюю душевную организацию, что на удивление в своем выдуманном мирке держится устойчивее великого социалистического режима. Какая-то необъяснимая и нерушимая оболочка, через которую оскорбления и упреки не пробиваются практически, за исключением собственных. Она терзает себя за вечер дня летнего, где её вина отсутствует, но закрывает глаза на поведение развратное, что без давления исходит. Если ей в спину крикнуть любой из множества синонимов слова «шлюха», то та на свой счет это не воспримет, до такой степени абстрагировавшись от всего. Даже год назад, она принимала куда больше собственных оплошностей, нежели сейчас, когда их же отрицает в первую очередь пред собой. Единственное неизменным осталось. Хочется испариться, исчезнуть, и стать кем-то абсолютно другим, если время вспять уже не вернуть. Дверь входная открывается, и она чувствует взгляд чужой, её опять глазами прожигают. Накалять обстановку не хочет, продолжает позу неподвижную сохранять. — Ложная наводка по амерекосу твоему, — уведомляет зачем-то. Туркина реагировать не хочет, или не может, сама понять не в состоянии уже. Глаза чужие её выедать изнутри пытаются, когда он на картину образовавшуюся смотрит, с нотками жалости непозволительной по всем фронтам. Только девчонка выглядит действительно убого, не сломано, не несчастно, не униженно, а как-то отторгающее. Ещё и очи девичьи, в которые он заглядывает, смотрят до омерзения глупо. Ему хотелось избавить себя от зрелища ущербного, но привезенная ни на миллиметр не сдвинулась, при этом и звука единого не выронив. То, что особа данная жива до сих пор выдавала лишь слабо вздымающаяся грудная клетка, вместе с вяло прикрывающимися глазами. Вот сейчас её бездействие было ещё более необъяснимым, ещё более тупым. Когда он шею её сжимал, это могла быть защитная реакция организма, сейчас защищаться не отчего. Ближе к ней подходит, взор невольно на ноги раздвинутые лишь на секунду переводя, и она опять молчит. Кажись, даже рыбка в аквариуме спящая сейчас и то активней. Дубленку на неё кидает, со стула ту прихватывая, и понимает, по удару застежки металлической об дерево, что с силой переборщил, но произносит лишь сухое: — Прикройся. Та на ладонь одну упирается, приподнимаясь, и впервые за последние пол часа эмоцию проявляет. Улыбается, смеется практически, словно об уязвимом положении забыла вообще. Её действия вновь не сознанием продиктованы, она даже себе эту вальяжность резко проявившуюся объяснить не сможет, а злобно вопрошающим глазам напротив и подавно. Но если она сама объясняться не хочет, то отдельная часть её организма рот все же открывает злобно, и выплевывает практически: — А че товарищей своих не позвал? По очереди бы меня оттрахали, весело было бы, — последнюю фразу тянет, и со стола встает все же, все произнесенное из памяти стирая моментально. Предмет верхней одежды все же накидывает поверх, а тот словно тоже её слова мимо ушей пропускает, произнося лишь конкретное: — Каждую неделю будешь приезжать, сдавать сводки, один хер через вас пол Москвы проходит, — пытается хоть что-то полезное с данной встречи убогой получить. — Если все понятно, то можешь быть свободна. Влада сумку под руку хватает, и лишь кивнув едва заметно, кабинет сотрудника КГБ покидает спешно. По коридорам широким ступает быстро, едва сдерживаясь, от желания необъяснимого на бег перейти. На неё служащие здешние смотрят с презрением, все окружающие её осуждают без слов, но и она на них с немой ненавистью зыркает. Дверь на выход распахивает, а на глазах слезы проступают, несмотря на отсутствие какого-либо желания унижаться пред собой слабостью подобной. На часах начало третьего ночи, а на улице суровая московская зима, людей на горизонте не видно, ровно как и бомбил, только возле «Волги» черной, ведомственной стоит кто-то. Капли соленные на щеках застывают, когда она за сигаретами в сумку тянется, словно те помогут в положении таком. Снежинки в округе летают красивые, такие разные, но в отличиях собственных прекрасные. Засматривается на фонари яркие вдоль дороги, пока в губах папиросу сжимает плотно. Спичкой чиркает, и ладонью огонек маленький прикрывает, затягиваясь. С неё то ли картину писать, то ли громкий лозунг в западный пропагандистский журнал, об ужасах жизни в СССР. Промеж пальцев у девицы юной сигарета зажата, а из губ клуб дыма сизого вылетает по ветру развеиваясь, глаза красные, на щеке слеза застывшая виднеется, что похожа на такой же мокрый след в районе груди, которую едва ли полупрозрачная ночнушка прикрывала. Сверху дубленка накинута, что практически наготу демонстрировать не мешает, ровно как и трусы, что продолжали на единой ниточке держаться, но разрыв от того менее заметным не становился, на себя внимание переманивая. Ситуацию усугубляло ещё и местоположение данного непотребства, все вышеперечисленное можно было увидеть взглянув на величественное здание на Лубянке, где служили праведные товарищи одной из сильнейших силовых структур в мире — КГБ. Сзади неё судьбы вершаться, и она на героиню плакатов антисоветских похожа, когда курит так спокойно, назад даже не оборачиваясь.