Долой ригидность!

— Батюшки…       Не успел Люмен опомниться, как уже увидел перед собой лицевые руки Фьорда и его жёлтый глаз. Неизбежно в черепушку, если она есть, приходит множество вопросов. Чему он так радуется? Что это вообще было? Вся эта ситуация, ощущение безысходности, неизвестности и гнетущего давления со стороны напарника казались невыносимыми. Грудную клетку сдавливало с огромной силой буквально в геометрической прогрессии, в горло подкатывал не то ком, не то что-то ещё, не поддающееся сравнению с чем-то знакомым нам, но мне кажется, что грань почти стошнило. Это было не просто «плохое предчувствие», о, нет, это была сирена: надо сваливать куда подальше, определённо! Но Люмен оцепенел — то ли в страхе, то ли в подсознательном подчинении воле Фьорда. — Что ж ты так шугаешься, друг мой? Возьми меня за руку, всё хорошо. Я рядом.       Люмен и вправду только сейчас понял, как же сильно его затрясло и как он подскочил от слов собеседника. И всё же, было так приятно слышать что-то подобное именно от него. Именно от Фьорда. В течении действительно огромного количества времени было чертовски мало чего-то приятного, даже таких простых слов как «Я рядом» или держаний за руку. Тактильный голод не обошёл Люмена стороной, и это вполне ожидаемо. Каким бы засранцем в прошлом не был его друг, надо же пытаться что-то изменить, разве нет? Даже если нет, то отныне это не так важно. Он попытается. Ради Фьорда.       Дыхание, если его можно так назвать, утяжелялось всё больше и больше, пока звёзды гасли одна за другой. Стало настолько тихо и темно, точно в тюрьме в тихий ночной час. Неужели они теперь совершенно одни здесь? Правда ли, что сейчас происходит? Скажу прямо — да, определённо правда. Я вам объясню: это в голове пусто стало. Только лёгкое свечение от самих двух граней развеяло эту кромешную темноту. Люмен, на самом деле, всё ещё немного дрожал, но уже не от страха, а от вожделения: — О звёзды, о звёзды… — Томно и на вдохе повторяла грань снова и снова, но всё же — нет больше звёзд, совсем. Точнее, вру, одна звезда всё-таки есть: это Фьорд. Звезда конкретно в глазах Люмена. Звезда, которая, успокоив милого одним только взглядом и своим присутствием, легонечко коснулась указательным пальцем тыльной стороны ослабевшей ладони. Она же, оставив лёгкий соблазнительный взор, который надолго отпечатается в памяти Люмена, медленно повернула кисть руки упомянутого ладонью вверх и прошлась костяшками пальцев по ней, по самой поверхности этой их «кожи». Дрожь не успокаивалась, точно шторм в центре моря. Немного погодя, Фьорд опустился к грани, пока правая его рука с постоянной скоростью поднималась по левой руке приятеля. Второй чего-то явно ждал и бесшумно наблюдал, затаив дыхание. Тут Фьорд остановил руку на плече Люмена и подвинулся ещё немного. Левую руку он завёл за спину Люмена и прижал того к своей груди, крепко, но мягко. И тут время для них обоих, кажется, остановилось. — Вот, а ты боялся…       И в правду ведь: всё хорошо, это были просто загоны и обычная тревога. Может реально стоит отступить от своих принципов, веры и прочего устоявшегося хлама в пользу собственного самочувствия? Надо ведь жить здесь и сейчас, верно! Весь мир подождёт, определённо! — Фьорд, а почему…       Не успел тот договорить, как его остановили лёгким скольжением руки вдоль позвоночника. Другие две конечности находились на коленях Люмена, помогая Фьорду сохранять какую-никакую опору. После небольшой паузы послышался соблазнительный шёпот, хранивший в себе расплывчатый ответ на такой же расплывчатый вопрос. — Не почему. Узнаешь позже. Спи, дорогой…       Люмен прикрыл веки, получая какое-то умиротворительное, непорочное удовольствие от каждого мгновения, проведённого в руках его напарника. Сейчас он позволил себе побыть по-настоящему уязвимым без толики сожаления. Какой-то сладковатый аромат прошёлся по пустоте, оставляя лёгкий шлейф. В запахе этом было что-то в меру приторное; то, что Люмен вряд ли мог бы испытать когда-нибудь ещё. Стоило бы задуматься, наверное, о природе сего явления, и о приливе нежности, и о словах Фьорда, но этому не бывать. По крайней мере, не сейчас: жертва погрузилась в долгий, тихий сон.