Глава 1. Действуй, словно тебе не все равно

— Как ты могла позволить ей войти в картину? — тихо с укоризной спрашивает Алина. Она сидит в кресле чуть сгорбившись, что идет в разрез ее строгому воспитанию. — Она хотела помочь. Да и мне надоело тянуть все на себе, — Клеа отворачивается к окну, сложив руки на груди. Она не любит оправдываться, но этого разговора нельзя было избежать. — Она пообещала, — вмешивается Ренуар. Он измотан, но пытается бодриться. А еще надеется на благоразумие младшей дочки, которую оставил в холсте. — И ты ей веришь? — Я вообще удивлена, что она преуспела избавиться от вас двоих, — Клеа смотрит на свое размытое от дождя отражение. Ее чувственные губы растягиваются в ухмылке, когда она склоняет голову на бок, и Маэль кажется, что сестра смотрит на прямо нее. Взрыв смеха заставляет Маэль вздрогнуть. Звук будто распарывает её изнутри — слишком тонкий, слишком живой. Она морщится, трет лоб костяшками пальцев, пытаясь отогнать давление в висках. Гостей в гостиной стало больше: их разговоры сливаются в единый гул, так что она почти не слышит собственных мыслей. Она прикрывает уши ладошками — жест почти детский — но это не помогает. Слишком громко. Слишком… — Ты в порядке? Она вскидывает голову. Перед ней — Версо. Тень каминного огня перебегает через его лицо, делая выражение ещё серьёзнее. Он смотрит так, будто… заботится. Будто всё ещё помнит о ней. Будто не говорил когда-то шёпотом о том, что без неё было бы проще. Он не должен был приходить. — Маэль? — его пальцы легко касаются её плеча. Она тут же отводит плечо. — Да, всё чудесно, — с дрожью в голосе говорит она. — Мне просто… нужно выпить. Версо остаётся у камина, нахмурив густые брови, словно пытаясь понять, что именно с ней происходит. Она хватает со стола бокал, выпивает залпом. Вино обжигает горло, но это приятно — заглушает на секунду внутренний, беспочвенный, липкий страх. Тянется за вторым, но комнату пронзает звон стекла. — Прошу тишины! — Гюстав поднимает руку с бокалом. — Сегодня мы празднуем не только победу над Художницей, но и… — Гюстав! — Софи пытается заткнуть ему рот ладонью, но он только смеётся и целует ей тонкие пальчики. — Мы станем родителями! Радостный гул проходится по гостиной. Кто-то хлопает в ладони, кто-то тут же бросается обнимать Софи, а Гюстав сияет, словно лампа под потолком стала светить только на него. Маэль пытается улыбнуться. Все улыбаются. Её губы подчиняются, но внутри… внутри что-то трескается, как старая краска. Она моргает — и мир будто дёргается на один кадр. Смеющиеся лица размываются. Софи — исчезает. Гюстав — исчезает. Шум смолкает так резко, словно его кто-то выключил. Маэль перестаёт дышать. Перед ней — пустая комната. Пустые стулья. Пустой диван. Бокал, только что державшийся в чьей-то руке, стоит на столе, как забытая декорация. В воздухе — ни звука, ни движения. Ничего живого. Кроме него. Версо стоит у камина так, будто время вокруг него не решилось остановиться. Лицо — хмурое, насторожённое, он смотрит прямо на неё. Словно видит всё, что с ней творится. Словно может дотянуться до неё, если захочет. Маэль не может отвести взгляд. Он — единственный не исчезнувший человек. Единственный, кто остался в реальности, когда мир рассыпался по кускам. От этого становится ещё страшнее — и почему-то непереносимо печально. Будто вся её ложь, вся тяжесть этих месяцев отражается в его грустных глазах. Версо делает шаг к ней. И комната оживает. Голоса возвращаются резким хлынувшим шумом. Смех, музыка, звяканье бокалов — всё снова на месте, будто ничего и не было. Только Маэль всё ещё дрожит, держась за край стола, словно ищет опору. — Версо! — Люнэ появляется рядом с ним. Ее голос чуть дрожит от волнения, а на губах играет легкая улыбка. — Вечеринки перестали быть «скучным сборищем пьянчужек»? Версо поворачивается к ней. Слова Люнэ ложатся между ним и Маэль, как прозрачная перегородка. — Я такого не говорил, — возражает Версо, пытаясь улыбнуться в ответ. Маэль смотрит на них и ощущает странную пустоту под рёбрами, словно потеряла что-то важное. И в то же время — облегчение. Теперь он не смотрит на неё. Не видит. Она использует эту секунду, чтобы исчезнуть. Проскальзывает мимо знакомых и натянуто улыбается тем, кто пытается заговорить с ней. Дверь гостиной закрывается за ее спиной, и гул праздника остаётся внутри, как звук моря, запертый в ракушке. В коридоре тихо и пусто, только ее собственные шаги и неровное дыхание. Маэль ускоряет шаг, будто боится, что кто-то может позвать её назад. На лестнице она спотыкается, хватается за перила и тут же замирает. На середине пролёта стоит Сиэль. На руках она держит малютку Эстер, завернутую в цветастое одеяльце. Девочка только проснулась: глаза ещё влажные, ресницы слипшиеся. Она тянет к Маэль руки, как будто узнала её. — Маэль? — Сиэль удивлена так искренне, что звучит почти виновато. — Ты так быстро ушла… всё ли у тебя в порядке? Маэль открывает рот — и едва не выдыхает вслух вновь подступившую панику. Она смотрит на Эстер — на маленькие пальчики, на раскрывающуюся ладошку, тянущуюся к ней с открытой, безоговорочной детской верой. Это простое движение отзывается в ней сильнее, чем любая галлюцинация в гостиной. Маэль подаётся вперёд, трогает тёплую ладошку — и ощущает, что мир снова чуть-чуть смещается, словно линия горизонта на её собственной картине дрогнула. — Всё в порядке, — тихо отвечает она. — Просто… нужен воздух. Сиэль смотрит на неё внимательнее. В глазах мелькает тревога, но Маэль уже отступает. — Я скоро вернусь, — шепчет она и сама не верит этому. Она проходит мимо них, а Эстер, словно провожая, тихо лепечет что-то себе под нос — звук, который ещё секунду назад был бы ей невыносим, но сейчас кажется единственным настоящим. На улице Маэль плотно обволакивает запах вина, свежего хлеба и пороховых огоньков. Она проходит мимо площади, стараясь не вслушиваться в пение и смех, доносящийся отовсюду. Группка детей и несколько слишком любопытных жестралей задирают головы, чтобы лучше рассмотреть фейерверки. Если бы они только знали… Кто-то поднимает руку, пытаясь ей помахать, но Маэль не останавливается. Громкость праздника давит на виски. Она идёт дальше, пока всё не стихает. До самого края города. До причала, где всегда тихо, словно в память о годах Гоммажа — как будто само море не решается шуметь слишком громко, чтобы не тревожить тех, кого она не смогла вернуть. Вода дышит чернилами, тяжёлыми и густыми. Нарисованные звёзды дрожат в отражении, будто боятся упасть. Маэль садится, свесив ноги, и солёный ветер осторожно касается её кожи — как чужие пальцы, как прикосновение, которое она не просила. Она прячет лицо в ладонях, позволяя слабости взять верх. Здесь никто не увидит, как дрожат её плечи. Кроме него. — Маэль, — раздаётся за спиной. Тихо, едва слышно. Он всегда так произносит её имя — будто пытается разгадать тайну. Она не оборачивается. Версо какое-то время стоит неподвижно, словно сомневается, можно ли к ней приблизиться. Потом медленно обходит её и садится рядом. Не слишком близко — чтобы не спугнуть, но и не настолько далеко, чтобы это выглядело равнодушием. Между ними остаётся небольшое пространство, которое кажется Маэль непреодолимой пропастью. Он ничего не говорит. Они оба смотрят на воду. И дальше — туда, где над горизонтом маячит тёмный монолит. Он словно поглощает свет, и даже ветер замирает, когда его касается. — Думаешь, он бы простил меня? — вдруг спрашивает она, ощущая, как по щекам бегут слезы. — Тебе нужно прощение мертвеца? — Версо чуть наклоняет голову, но не поворачивается к ней. Голос его мягкий, но в нём есть что-то опасное, как тонкая трещина под слоем краски. Маэль всхлипывает — тихо, почти неслышно. — У меня снова странные галлюцинации, Версо, — она легко признается ему, ведь больше некому. Ведь только он знает правду о нарисованном мире и о Художниках, что решили разорвать его своим горем. — Мне нужно попасть к ядру картины. Мне нужно в монолит. Он вздыхает — почти незаметно, но она слышит. — Разве ты не можешь попасть к ядру из любого места в картине? Ты же теперь единственная Художница. — Я пыталась, — она сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Но я не такая умелая, как родители. И… быть может с картиной что-то не так. — Материк все еще кишит невронами… — медленно произносит Версо. Он говорит это так, будто предупреждает не о чудовищах, а о чём-то куда ближе, куда опаснее. — Я попрошу Эскье отнести меня. А Гюстав и остальные на время забудут обо мне, чтобы лишний раз не волновались. Им сейчас не до меня. Где-то позади город всё ещё шумит: крики радости, музыка, смех. Всё такое далёкое от того, что творится у неё внутри. — Я не могу отпустить тебя одну, — наконец говорит Версо. — Да, я хотела попросить тебя пойти со мной, — колеблется она. Слова вязнут на языке нежелательным признанием. — На случай, если эти… видения станут интенсивнее. — Хорошо, — слишком легко соглашается он. И Маэль вдруг кажется, что между ними снова возникает тонкая связь — почти забытое чувство, что они понимали друг друга с полу взгляда. — Но у меня будет условие, — добавляет он, мягко, но твердо. Маэль хмурится. Зыбкая радость мгновенно ломается о недоверие. — Какое? — спрашивает она, сдерживая разочарование. Версо медлит. Тонкая тень от фонаря ложится на его лицо, скрывая глаза. — Скажу, когда мы попадём внутрь, — наконец отвечает он.