Ромашки

В последнее время — год, два, а может и все пять — одно утро до боли напоминает предыдущие: кофе, лёгкий завтрак и терпкий, крепкий табак её сигарет. И чужая фигура маячит на фоне — раньше раздражённой агрессией или яркой вспышкой какой-то идеи, сейчас статичным фоном широких плеч, вечно прямой — и как не устаёт только? — напряжённой спины, высоким горлом водолазок, отчего-то неизменно чёрных, выверенными, чёткими движениями без лишней суетливости или лёгкости. Раньше она вставала пораньше, чтоб сделать эту несчастную кружку крепкого кофе с каплей молока и ложкой сахара, сейчас, когда она вставала, он уже закипал в турке на кухне. В вазоне стояли нежные полевые цветы, подаренные на днях Анатолием. Они подвяли, некоторые лепестки опадали на стол или в свежую воду. Она скучала по ярким лепесткам роз. Анатолий был галантным кавалером, стоило отдать ему должное. Обходительный, вежливый, уважительный, он казался тем самым идеалом и глотком воздуха после удушливого, яркого и эксцентричного Фредди, он всегда спрашивал о самочувствии, о том, хороша ли идея для прогулки, свободна ли Васси, может ли она, хочет ли. Он, будто жил по какому-то плану, будто все в его мире жили по расписанию, в которое как-то нужно вписаться, за которым нужно обязательно пытаться успевать, чтоб чего-то добиться. Он редко бывал спонтанным, облюбовал несколько особо милых сердцу мест в Лондоне и чаще предпочитал проводить время с Флоренс там, пока Фредди не повторялся, искал новые места, менял обстановку, людей, улицы, города, будто нигде своим себя не ощущал, будто каждый раз ждал подвоха, будто каждый раз не мог остановиться и выдохнуть. Флоренс сейчас и не понимала, почему она удержалась на долгие семь лет. Анатолий частенько пропадал, общался с людьми, изредка попадался прессе, что пыталась из него выжать все соки, он обрастал знакомствами и связями, каждый вечер кривясь на лицемерие мира, будто таким же не был, не был вежлив, молчалив и учтив там, где нужно, ловко уходя от вопросов о прошлом. Флоренс видела и понимала, она уважительно кивала: репутация Анатолия вне роли «диссидента» была безупречна. Никаких опрометчивых слов, никаких драк, срывов, пьяных выходок: он всегда был сдержан и в меру честен в словах. Ему верили. И Флоренс тоже старалась верить, но всё чаще думала о том, не она ли одна из тех, кто верит в его учтивую маску для чужих? Он отмалчивался, он не говорил о прошлом, больше о работе и игре. Шахматы-шахматы-шахматы. Одни лишь шахматы, будто жизни иной в мире нет. Он был умён, с ним было интересно говорить, но… Да, шахматы. Флоренс поперёк горла стояли эти чёрно-белые фигурки. Она себя одной из них ощущала в своём кипенно-белом пальто, только отнюдь не королевой. Фредди всегда сравнивал Васси именно с королевой, самой опасной и сильной фигурой на доске. Сейчас она казалась себе пешкой, выброшенной из партии неосторожным игроком. Сколь бы ни был внимателен Анатолий, он не знал о Флоренс ничего: любимые цветы, цвета, книги. Они едва ли долго о подобном говорили, едва ли он запомнил ту оговорку о красоте красных роз, принося милые белые ромашки. Они жили вместе, делили квартиру, быт и постель, но между ними —расстояние в бесконечность двух разных галактик. Она иногда выходила за красным полусухим в вечера, когда Сергиевский разбирал очередную партию. Она работала на его репутацию советом, нужным знакомством, она говорила с ним о партиях. Оба знали, что корону нужно удержать, знали, что основным противником оказался Виганд, но Флоренс без тошноты смотреть на шахматы не могла больше. Анатолий был сдержан. Должно быть, в этом была проблема. Должно быть Васси привыкла к импульсивности, к сотне неожиданностей, к чужому пылкому темпераменту и смене настроений, которая покоя почти и не терпит. Он был скуп на время, внимание, на любые эмоции, он держал дистанцию. Он… По правде, был жутким параноиком, боящимся едва ли не каждой тени, в каждом человеке видевшим потенциальную угрозу, клевету и того, кто его проигрыша ждёт. Должно быть, с подобной жизнью иного и быть не могло, с сопровождением агентов КГБ, которые и союзниками были, и надзирателями для ничего не нарушившего человека, должно быть Молоков не стеснялся говорить то, что думает о возможном конкуренте, о последствиях поражения. Это был турнир, чемпионат, соревнование, значимый, весомый, но не война. Флоренс при всей нелюбви к русским прекрасно это понимала, хоть и не могла не позволить себе парочку колких шпилек, но помнила о рамках всегда. Фредди был не лучше, полный невыплеснутого гнева, ненавидящий русских, ненавидящий, чудится, всех, кроме, что удивительно, Флоренс, — и то в прошлом — он был скор на выводы, не терпел журналистов и своей паранойе назло создавал скандалы сам быстрее, чем это делали газеты. Васси не спеша пьёт кофе, краем глаза наблюдая за Анатолием, собранный, серьёзный, со сосредоточенно-серьёзным взглядом. Будто и дома нужно держать лицо, будто и здесь могут ударить, будто некому довериться, будто он один. А она подобие призрака — вроде есть, а вроде толку от полупрозрачной простыни с горящими в темноте глазами. Флоренс вздыхает. Сравнение получается не в пользу… Обоих. Один безразличный, другой агрессивный, считающий её нахождение рядом константой. Только константой Фредди она стала спустя долгие семь лет, а Анатолий уже сейчас записал её в ту самую полезную, милую сердцу, но мебель, которая всегда рядом. Даже интересно, каково той девушке-шахматисте, Кьяре, кажется? Рядом с таким человеком, как Фредди, способным в один миг преподносить весь мир, а в другой орать, срывая голос и швыряя бокалы. Даже жаль её малость, она ведь не знала, на что подписывалась. Флоренс, впрочем, тоже. — До вылета ещё много времени, Толь, мы всё успеем собрать, — ласковое сокращение наждачкой по языку прокатывается, никак привычным стать не может. Анатолий кивает, не отвлекаясь от сборов, Васси поджимает губы. Она понимает его напряжение и волнение. Она только вспоминает Фредди, любившего до вылета прогуливаться по городу и собирать вещи в последний момент под смех Флоренс, заготовившей чемодан заранее. Неприятно признавать, но ей не хватает этой спонтанной, странной канатной дороги, что трясётся, качается из стороны в сторону, будто в любую секунду с неё сорваться можно. Ей не хватает мелких знаков внимания, ей не хватает понимания: одного её слова достаточно, чтоб запомнили и услышали. Она не любит лилии, пионы и тюльпаны, её завораживают яркостью и опасностью шипастые красные розы, она не любит прогулки под дождём, ей ближе переждать непогоду в уютной кофейне, она предпочитает говядине свинину и индейку курице, она любит солёную, почти обжигающую солью язык рыбу, она нос морщит на мелодрамы и с удовольствием смотрит детективы, читает о маньяках и запутанных убийствах, она подставляет лицо солнцу с осторожностью, боясь обгореть, она, да, любит белый и бежевый, она редко слушает музыку и очень выборочно. Она не знает даже, говорила ли хоть о части Анатолию, который и сам не горел желанием узнавать, будто то, что они вместе, позволяло ему не прилагать лишних усилий, будто дальше всё сложится само. Фредди при всех недостатках когда-то очень долго и упорно показывал, доказывал, что ему важны вкусы и предпочтения Флоренс, он в меру характера пытался доказать, что ценит и любит. А потом перестал. Почему? Флоренс никогда не задумывалась, они знали друг друга слишком давно, чтоб думать, будто у них друг от друга какие-то тайны могут быть, они, казалось, читали друг друга открытыми книгами. — Может пройдёмся? — она предлагает больше из вежливости, зная ответ наперёд. Ставит в раковину пустую кружку, включая воду. Анатолий сначала, будто не слышит, а потом головой качает с виноватым взглядом, да интонацией просящей: — Прости, хотел разобрать ещё одну партию перед вылетом. Флоренс кивает с полным, безоговорочным пониманием, моет кружку, ставит её на полку, ложку в ящик с столовыми приборами и идёт в коридор одна, накидывает пальто и выходит пройтись по городу. Ей воздуха отчаянно не хватает, хотя дыхания никто не перекрывает.