Страх

Фредди в первые дни после Бангкока отсыпается, буквально спит по двенадцать часов в день, а в остальное время приходит в себя, Кьяра под боком обычно также сонно возится, морщась на солнце. При всей своей журавлиной натуре просыпаться раньше двенадцати не хочет и она. Они лениво говорят о мелочах, готовят вместе завтраки и ощущаются самой обычной парой, находящей нежность даже в бытовых мелочах. Фредди боязно, Фредди откровенно страшно всё это сломать, как бы он ни строил каменное лицо, как бы ни было привычно находиться рядом, делать то, чего для Фредди не делали или что он не ценил — заботиться. Он боится, что в один момент всё рассыплется пеплом из-за его гнева, из-за его агрессии, из-за того, что он эгоистичный мудак, которому вот это всё в тягость. Привычно никогда в его случае не значило легко. Он огрызается, не подумав, он вспыхивает от любой мелочи легко, он каждый раз напоминает себе, насколько Кьяре важно его внимание, насколько сияют её глаза, когда он впервые приносит ей небольшой букетик лаванды, когда обходит стороной шрамы застарелые, поглаживая спину и плечи. Их немного, даже десятка не будет, но каждый из них слишком сильно ранит. И он каждый раз напоминает себе, что это нужно, в первую очередь Фредди, если он не хочет потерять эту связь. Запомнить что-то важное для неё оказывается не трудно, но мелочами каждый раз радовать в сотни раз сложнее. Он привык, что Флоренс как должное воспринимает любую его попытку, он привык игнорировать желание порадовать чем-то большим, он привык, что важен только он и его «хочу». Вспоминать, что когда-то было иначе... Мучительно больно. Но рядом с Кьярой хочется, потому что она делает ровно столько же. Она отдаёт себя, силы и терпение, слушает его ворчание, умело как-то (Фредди предпочитает не думать о том, почему так) обходит его гнев, тушит его парой слов и верной интонацией или просто оказывается рядом, когда это нужно, когда Трампер сам никогда не признался бы в том, что ему это необходимо. Она верные интонации находит ощупью, и Фредди страшно потерять такое понимание, такое доверие. Страшно… Настолько же, насколько было в Мерано оставаться одному. Трампер не знает, замечает ли его нервозность Вите, и не знает, он больше хочет, чтоб она заметила, или, чтоб она никогда об этих сомнениях не узнала. А потом их, как и прежде, разводят дела. Кьяра давно обещала заехать к дедушке, а потом нужно возвращаться к делам и заботам на родине. Она, оказавшись практически в отпуске рядом с Фредди без нужды что-либо срочно решать, жить вот эту запутанную сложную жизнь с кучей событий бессмысленных, но нужных, откровенно морщится, пряча лицо у него на груди. И он её понимает прекрасно, вспоминать о работе, о ненаписанных статьях и предстоящих интервью до отвратительного нет желания. Может, все эти изменения и были ему нужны, чтоб… Просто руки на себя не наложить алкоголем ли, ножом ли — не важно… Но проще вставать на работу и заниматься пустой рутиной не стало. Они не видятся долгие два месяца. Фредди, привыкшему к тому, что жизнь частенько сводит их вместе, что они сами связи ищут друг с другом, откровенно неуютно в этом громком радиомолчании. И за шестьдесят дней они обмениваются едва ли пятком писем. Да и те обрывочные, сумбурные, будто не совсем уместные и нужные. И ему эта мысль уже не кажется такой глупой. Они были нужны друг другу зачем-то в этот год, они друг другу помогли, а теперь… А теперь у каждого своя жизнь, своя сумбурная ежедневная проблема, отчего-то именуемая жизнью, в которой другому едва ли найдётся место. Просто Фредди не готов отпускать. Просто Фредди всё ещё боится остаться один, забытый и брошенный всеми. Никому не нужный. В темноте и пустоте. Кьяре, должно быть проще, у неё круг общения, связи, какая-никакая семья. Была бы проклята часть этой семьи, к слову. Фредди в какой-то момент просто не знает, что писать: будни его не меняются, повторять одни мысли кажется странным, а писать о своих переживаниях — лишним. Она не нанималась его психологом, да и говорить ей об успехах в терапии тоже смешным кажется. У неё своя жизнь. И проблемам Фредди в этой жизни больше нет места. Если было хоть когда-то. В последнем письме она упоминала громкую, нелепую ссору с матерью, когда бабушка попыталась их свести, примирить, вновь связать хрупкой ниточкой семьи. У неё красивый почерк непривычно скачет, будто пишущая рука дрожала. Фредди хочется оказаться рядом и совершенно нет желания грузить тем, что роем мыслей разбивает громогласную тишину. У неё шахматная карьера, которую Фредди просрал по дурости, у неё откровенно так себе семья, у неё яркая жизнь с десятком историй и путешествий впереди, Трампер своё путешествие длинной в семь лет выстрадал и не знал, что принесёт теперь завтрашний день. Она неизвестность встречала улыбкой. Она порой казалась нереальной, слишком хорошей, слишком спокойной, слишком мудрой, такой, что приходилось напоминать себе, как она кошкой в гневе шипит, как в партии простейшей глупые ошибки допускает, как морщит нос на морепродукты, оступается, ошибается, как вздрагивает от невинных касаний. Приходилось напоминать, чего её спокойствие стоило. И сейчас убеждать себя, что её выбор не оказался очередной ошибкой, которую она осознала, пыталась мягко отвести от себя ураган имени Фредерика Трампера. За тревожными мыслями приходит и бессонница, которую он заливает литрами кофе, косясь на энергетики с отчаянным подозрением, а затем пробует оставшийся в квартире от Кьяры ягодный чай. Отчего-то он хоть каплю унимает тревогу. То ли дело в травах, то ли в том, что он напоминает ароматом об итальянке, вечно пахнущей ягодами. И именно в одну из таких ночей, плавно перетекающих в утро, квартиру оглушает звонок. Фредди и припомнить не может, созванивались ли они вообще хоть раз за эти два месяца, а никто другой в полчетвёртого утра звонить не станет. За окном синющее небо, усыпанное звёздами, отчего-то видными в безумных огнях бегущего куда-то Нью-Йорка, за поворотом с воем проносится полицейская машина, а прямо под окнами крики напополам с нецензурщиной. И в этом был весь город: хоть центр, хоть окраины — ночью всё превращалось в единый гудящий улей бездумного, пьяного угара. Когда-то Фредди пытался в этой толпе сбежать от себя или Флоренс после громкой и глупой ссоры. Получалось лишь забыться в пьяном мареве и до утра бродить, пиная пустые банки из-под пива. Он трубку к уху подносит, даже и не зная, что может сказать Кьяра ему сейчас, в его почти четыре ночи-утра, впрочем граница времени стирается, если ты не спишь. — Прости, я не разбудила тебя? — у неё на фоне весёлый шум и хрипловатый, низкий смех, едва ли разборчивые восклицания на русском и грохот ставящихся тарелок. — Это безумие какое-то, ни минуты покоя не дают… — Кьяра прерывается, Фредди по сбившемуся дыханию слышит, она замолкает, будто её перебили или она едва не врезалась во что-то, заговорившись. — Да-да, сейчас приду! Ужас, какой-то! — она между русским и английским с паузой переключается, будто одновременно пытается уловить нить разговора с Фредди и то, что рядом с ней происходит. — Нет, не разбудила, — Трампер головой качает, переступает с ноги на ногу поближе к стене, о неё плечом опирается — она приятно голую кожу холодит в невыносимой духоте, спирающей дыхание. — Так. А почему ты в четыре утра не спишь? — она голос понижает до невыносимо серьёзного и строгого, хмурится немного наигранно. Фредди отчётливо видит её лицо в этот момент: сломанные брови, сведённые вместе, маленькие едва заметные морщинки у глаз и поджатые губы, чуть сморщенный нос, усыпанный танцующими веснушками. — Не спится, — Фредди едва ли охотно отмазывается, но и вываливать на неё, такую весёлую и лёгкую, что-либо не хочется. На той стороне вздыхают тяжело так, с намёком. — А ты чего в такую рань звонишь? Что-то случилось? — Учти, я запомнила, — Кьяра фыркает, почти шутя, будто ничего странного в этом разговоре между нескольких поясов нет. — А, да…. Да сейчас я подойду, минуту!… Ох, я взяла билеты на послезавтра до Нью-Йорка, если ничего не перенесут, должна прилететь где-то часам к двум дня. Встретишь? Пожалуйста, — она гласные тянет тихонько, перейдя на итальянский, наверняка бы глазки строила невинно-грустные, если б Фредди только мог видеть. А ему и не нужно, и так на веках отпечатан чужой образ. Это пугает и пробирает до мурашек. — А у меня есть выбор? — он усмехается, свободной рукой придерживает локоть второй, которой телефон сжимает даже слишком сильно. — Фредди! — Встречу-встречу, иди, а то тебя там потеряли, наверное, — Трампер, будь его воля, этого бы не говорил, хотелось и дальше слушать её смех, возмущение, её голос, представлять, как она реагирует на его слова, как лицо подставляет солнцу и радуется. Хотелось растянуть это мгновение до вечности, чтоб не возвращаться к глухой тоске по человеку. — Grazie! — Кьяра звучит так радостно, будто он согласился ей звезду с неба достать голыми руками, но это греет. — Ужас, я же говорю: ни минуты покоя. Ладно, побежала, а то с потрохами съедят. Фредди едва ли успевает с ней попрощаться, когда слышит пустые гудки. И даже не знает, задаваться ли вопросом, зачем она так резко срывается в Америку. Но к двум часам он стоит в аэропорте, надеясь, что её рейс не перенесли и не задержали. Здание и его окрестности Фредди знает даже слишком хорошо и может лишь лениво следить за улетающими и встречающими. Раньше ему казалось немного странным встречать кого-либо с поездки: они что дети малые? Флоренс, если им доводилось прилетать порознь, предпочитала добираться самостоятельно на такси и Фредди её понимал, особенно в собачий холод или промозглую осень. Сейчас всё это трепетно, отсчётом минут до ожидаемой встречи, теплом от возможности хоть на десяток минут раньше увидеть дорогого человека. Не то, чтобы Фредди больше начал подобное понимать, но что-то явно было во всём этом. Сначала в безликой, однотипной толпе туристов в ярких футболках и с обклеенными чемоданами появляется яркая макушка, а уже затем Кьяра с чемоданом за спиной. Он неприметной тенью катится за хозяйкой, поскрипывая колёсиками. Она шаг ускоряет, заметив Фредди, почти подлетает к нему, сразу же крепко-крепко прижимаясь к его груди. Громко вдыхает смесь кофеина и одеколона и неразборчиво ворчит на что-то. Он по спине ладонями ведёт, мягко надавливает на позвонки, плечи разминает, припоминая, как в прошлый раз Вите жаловалась на затёкшие мышцы. Она тихо одобрительно стонет ему куда-то в рубашку. — Я чертовски скучала, — выдыхает, всё же отцепившись от него и подхватывая чемодан. Фредди губы поджимает, пока она не видит, лишь бы лишнего не сказать. — И если при мне хоть кто-то заговорит на русском или итальянском, особенно итальянском, придушу! — Это что такого случилось? — Фредди смеётся, на ходу приобнимая Кьяру, клюёт в щёку быстро, на ухо шепчет лёгкое «ti amo». — Семья, — весомо бросает она, потирая висок. — Бабушка свято верит в то, что нас с матерью можно свести, дедушка на фоне пытается выступать голосом разума, а мать вклинивается с тем, что я клевещу на её драгоценного мужа, который просьбу своей тёщи вообще проигнорировал. — А почему ты с ними до сих пор общаешься? — Фредди брови выгибает, насколько может. Цирк отдыхает на фоне того, что творилось эти два месяца у Кьяры. — Я общаюсь с дедом, ну с ба нейтрально, когда она не пытается играть в миротворца, — Вите плечами жмёт, меняет руку, которой везёт чемодан, в планах поймать такси, но для этого нужно хоть к парковке подползти. На Фредди, порывавшегося чемодан забрать, упрямо зыркают и ручку не отдают. Зато за ладонь цепляется, сжимая его руку. — Зато я мать нахер послала, когда мне ещё довелось бы это сделать, — она делится так буднично, будто о покупке хлеба говорит, плечиком ещё легонько ведёт, что Фредди прыскает, заливаясь смехом. — Это явно стоило потраченного времени, — он совершенно убеждённо кивает ей и получает тычок в бок. И тёплый смех наградой. Уже в такси она приваливается к его плечу, прикрыв глаза, почти задрёмывает, только на неровностях дороги дёргается немного, Фредди в эти мгновения её плечо поглаживает через накидку и губами к макушке жмётся. Она уставшей кажется и очень маленькой, будто сжавшейся под тяжестью чужих, чуждых желаний. И это кажется важнее, чем его глупые мысли. Она в его квартире уместно смотрится, руки идёт мыть сразу же, тянется, сняв накидку и оставшись в белой майка, шею разминает круговыми движениями и в кресло падает с тихим плюхом. Привычно и повседневно. А вот Фредди тревожную деятельность разводит: чай-перекус-беспорядок (попытки убрать следы бессонных ночей и нескольких кружек кофе утром). — Федере? — Кьяра минут через пять чужой возни поднимается и на очередном повороте из гостиной на кухню ловит американца. — Всё хорошо? Ты безумно бледный, — она ладонью по заострившейся скуле ведёт. Схуднул — понимает. — Да, всё хорошо, — он плечами жмёт, будто его слова само собой разумеющееся. Только Кьяра, чудится, ему ни на грамм не верит. — И тот мой звонок… Это ведь была не первая бессонная ночь? И не последняя? — она за ладони тянет его к дивану, садится рядом, плечом к плечу, у них коленки касаются друг друга и Кьяра с удивлением чужую дрожь отмечает. — Бессонница, — отмахивается Трампер, и Кьяра губы поджимает, косится на банку кофе на столе и вздыхает. — Не важно, мелочь. А ты? Зачем ты прилетела? Кьяра ощущает, как воздух в глотке застревает, она им давится, закашлявшись, во все глаза на Фредди смотрит. Зачем прилетела… Вопрос её наковальней по голове бьёт, и он почти видит, как она подбирает в голове хоть сколько-то цензурный ответ. Жалеет о том, что всё же это спросил. — Я скучала по тебе все эти два месяца, я всё думала, когда смогу вырваться к тебе, Фредди, — она его ладони сжимает крепче, когда он встать пытается, на месте удерживает упрямо и жестами и взглядом. — Я здесь ради тебя, ни ради чего другого. Фредди лишь головой качает и всё же поднимается, чувствуя спиной прожигающий непониманием взгляд. У каждого своя жизнь, все эти жертвы и игры ему уж точно не нужны. Только Кьяра не поднимается спешно, чтоб уйти, только она испытующе смотрит на него, наблюдает за тем, как он чай им заваривает, только она хоть какого-то ответа ждёт. Она ждёт, что он что-то скажет. — Именно поэтому мы общались эти два месяца, как чужие? — тихо спрашивает Фредди, не оборачиваясь. Он банку с чаем сжимает в руках, горло судорогой пережимает до боли. Он не хочет видеть её взгляд, то ли с виноватым безразличием и жалостью, то ли с болью и страхом. — Да я Уолтеру чаще писал, чем тебе! — он с грохотом ставит банку на стол, разворачивается, пышущий злостью. — Фредди… — Что «Фредди»? «Так вышло, Фредди»? «Ты преувеличиваешь, Фредди»? Сколько ты ещё хочешь в это играться? Не надоело? Зачем тебе это? — он кричит, срывая голос, да на неё не смотрит, выплёскивая весь тот страх и всю тревогу, что грызли его эти месяцы. И замолкает, только увидев слёзы в её глазах, осекается на новом обвинении и замирает. Он спешно отворачивается, сжимая стол в руках, лишь бы не сорваться снова, лишь бы больше не сказать, лишь бы боль не причинить…. Лишь бы не раскрыть ещё больше собственных страхов. Он дрожит крупно, то ли от усталости, то ли от злости, то ли от страха, бьющего по мозгу молотком. — Прости, это всё бессонница и нервы… Ты тут не при чём, — он головой мотает, надеясь, что Кьяра поймёт, что она поверит в это глупое оправдание. Но она только молчит. Руки на талии смыкаются, нос в спину тыкается с тихим всхлипом, он повторяется снова, а ладони лишь крепче сжимаются на животе. Кьяра мокрой щекой к его спине жмётся молча. — Не бессонница ведь, — она говорит тихо, хрипло, устало, у неё в голосе ни капли солнца и улыбки, будто с неё стянули весёлую маску, оставив только Пьеро с нарисованной слезой на щеке. — Почему ты молчал? — она судорожно сглатывает, но не отстраняется, лишь теснее жмётся. — Зачем? — Фредди плечами жмёт, вымотанный, всё такой же бледный и дрожащий. — У тебя и своих проблем много. — Мне это важно, Фредди, — Кьяра отвечает осторожно, будто слова аккуратно подбирает, будто с ребёнком говорит. — Твои мысли, проблемы, однотипные будни и тревожные мысли. Мне важно знать, что ты думаешь, чем живёшь. Мне не всё равно… Фредди, я безумно боюсь, что однажды мы станем чужими друг другу людьми, я всё это время думала, как бы только минуту вырвать, чтоб тебе написать, чтоб одной остаться хоть на пять минут, чтоб написать тебе… Снова сказать, как ты мне дорог… — она на всхлипы срывается, одну ладонь опускает, тянется к лицу слёзы утереть. — Мне казалось, что мы уже… — она вздрагивает крупно, сжимается болезненно, и без того напряжённая после общения с семьёй, стрункой сидящая, она себя за плечи обнимает на шаг отступая, едва не оступаясь на ровном месте. Её Фредди придерживает, к груди прижимает, губами к макушке жмётся успокаивающе. — Ты мне дороже всех, Федере… — она шмыгает носом, тянется вновь слёзы утереть. — Ты мне стал семьёй… Он жмурится болезненно, проклятьями рассыпаясь на собственные тревоги, он с трудом верит, что способен хоть кому-то быть семьёй. Ей особенно. Страх, что жизнь их разведёт, что однажды кому-то из них плевать на другого станет на подкорке скребётся, когда Фредди сбивчиво рефреном шепчет «прости», баюкая её в своих объятиях. А она упрямо отстраняется, ладонями лицо его обнимает, большими пальцами слёзы стирая.