Вниз

… часа два…

– Тао, эй, я тебе не подушка. Если отпустить мысли, подобно фонарикам. Если бы можно было сейчас размышлять на свободную тему, как я хотела бы. Несешь бред, как обычно, а как хотелось бы сейчас нести не бред, но радость, я должна была заполнить отчеты, поручила их ассистенту, но ассистент мой в отпуске, а кому в таком случае я поручила, и главное, что именно, зашла ли я на рынок по дороге домой, чтобы купить еды, какой дом, тебя ведь не было дома, ты собиралась пройти мимо аптеки и застряла тут, хотя тебя никто не держит, фигурально, держит, почему фигурально? "Фигурально" - это подходящее слово или нет? Потом мысли, как по свистку, выстаиваются шеренгой – вялой, несобранной, готовой развалиться в любой момент, как поставленные пучком в кипяток палочки лапши. Я шла домой. Заполнить отчеты, потому что Чжун Ли в отпуске. Решила забежать сюда и осталась. Не фигурально. Реально.

… назад…

– Ты чертовски прав. Я напоследок смотрю на Бай Чжу с вызовом и скатываюсь на ковер, ударяясь рукой о столешницу, но вместо тупой боли чувствую как будто немного колючее тепло, какое-то сахарно-ватное насилие над моей рукой, совершенное со стороны столешницы и гравитации в довесок. Я складываюсь. Ползу от злополучного стола. Потом снова раскладываюсь. Инструкция по сборке и разборке – наглядно, и теперь снова лежу на спине, уставившись в потолок. В стороне, на периферии слуха, слышен кашель и звуки суетливого лежания на диване. Ворс ковра, который раньше казался чем-то типа пресных хлебцев, чем-то второстепенным и унылым, теперь настойчиво колет сквозь рубашку. Белую рубашку, которая от налипающих на нее ворсинок становится серой. Ковер продолжает наступление. Я всецело познаю ворсистость ковра, провожу по нему рукой и заключаю между пальцами саму концепцию ворсистости, точное словарное определение «ворса», ощущаю ворсистость палаты мер и весов. – Иди сюда-а-а-а! Тут такой классный ковер! – я протягиваю к Бай Чжу оттопыренные пальцы, и его голова оказывается ровно между образованными указательным и средним пальцами черточками буквы "V". Он смотрит на меня немного виновато и может быть озадаченно. – Он такой типа: «Че какие проблемы, я единственный здесь имею право быть ворсистым. Я буду загорать здесь с оголенным ворсом!» – говорю я, пытаясь изобразить характерный ковролиновый акцент. – Ковер с претензией на величие! Господин Нефритовый Ворс, Адепт Ворсистого Предела. – У ворса бывает предел? – спрашивает Бай Чжу с искренним недоумением, настолько искренним, что это недоумение искрится в воздухе, как легковоспламеняющийся газ. – Нет, это полный беспредел. – Я должен это увидеть. Бай Чжу весьма драматично и на удивление элегантно скользит к краю и падает с дивана. Я смеюсь. Я стучу ногами по полу, а боли не чувствую: ступни словно сделаны из ваты. – Любитель острых ощущений, я смотрю, никогда бы не подумала! – Акупунктуры что ли? Я резко сажусь. Мои ладони обнимают его покрасневшее лицо, и, когда я притягиваю Бай Чжу к себе и прислоняюсь лбом, он тихо и обреченно смеется. – Нет! Не-е-е-ет! Каламбуры – это моя специализация. Ты не имеешь права быть идеальным во всем, это нечестно! Я прижимаю Бай Чжу несколько раз убаюкивающим жестом, потому что каждый раз он кренится в обратную от меня сторону, пока уверенным хватом его не удается, наконец, взять в объятья. В волосах у шеи я чувствую его похожие на истерику смешки. Внутри меня тоже бьется смех, пористый и желейный; он, подпрыгивая, ударяется о самые легкие, так что я сама начинаю посмеиваться, что звучит, как попытка откашлять попавшую не в то горло крошку печенья. Я беру Бай Чжу за плечи, и его голова откидывается назад, пока мое воображения добавляет к этому неосторожному движению устрашающий хруст, и я притягиваю его лицо к себе, прислоняюсь лбом к его лбу и медленно наблюдаю, как дрожат его прикрытые веки. – Есть одна важная вещь, которая все никак не дает мне покоя. Я обязана тебе сказать. Меня всегда беспокоила моя грудь. Она небольшая, и я... – Да. – Ты мог хотя бы сделать вид, что это заявление искренне удивило тебя. – Но я не удивился, я же не слепой, – Бай Чжу говорит по букве в секунду, как будто его только что разбудили, пока его лицо стремится стечь по моим ладоням. – Ну, это как-то обидно. Мог бы сделать вид, что не заметил. – В том и дело, что я ничего не заметил, потому и сказал: «Да». – Ты должен был не заметить факт ее отсутствия! Он смеется, а я шумно возмущаюсь, издавая какие-то буквы алфавита, вроде как применимые в этой конкретной ситуации. – Не смейся, еще рано, я ведь не рассказала тебе эту шутку до конца! Не рассказала ведь? Зачем ты заранее посмеялся, у тебя теперь смеха не хватит, а шутка стоящая немалых денег, я тебе сдачу потом не дам, потому что я слабее! Жили были три друга. Чан, Хан и По, и они оба – мертвы. Слава богу, они обладают изрядной долей регенерации, свойственной всем членистоногим. – Ну не знаю, – невинно говорит Бай Чжу. – Моя доля не была изрядной, она была непростой, особенно если говорить про мое детство. Я говорил тебе когда-нибудь про свое детство? – Ты и правда упоминал экономический коллапс в не самом лучшем свете событий. – Я не виноват, – хнычет он, сползая по моему плечу. – Я был ребенком. – А я была ребенком в детстве? – я задумчиво потираю подбородок, прикрывая глаза, в которые как будто насыпали пух. – В твоем детстве я уже не был в детстве. Так что я не могу рассказать тебе про свое детство, где тебя не было, потому что мы были в разных детствах, и наши детства пересеклись, когда мы еще не были знакомы. Бай Чжу теперь лежит у меня на коленях, как умирающий мученик, и правая рука под его весом начинает неметь. Когда он нараспев начинает декламировать строки поэмы, я хочу поцеловать его, желательно с размаху... – В былое время роща, луг, ручей, земля, и все, что есть на ней… – Это, конечно, сексуально, но не интертекстуально, – нападаю я на него, пока все кажется мне одетым в небесное сиянье света. – Жу-жу, ты тяжелый, между прочим! – Я думал, как же часто ты несешь бред. Иногда я думаю! Как? Почему-то я всегда задавался вопросом: «А почему ты всякий раз с таким интересом слушаешь ее, если она несет, казалось бы, бред», но ведь если так подумать … – палец касается кончика моего носа. – Ты всегда права, а я никогда этого не видел. Есть такие фрактальные картинки… !! Сама ведь! знаешь, ?зачем объяснять – Как ты это сделал? ?сделал чтО – – !вот Это! О! У меня получилось! Смотри, у меня получилось! Хочешь прикол? Слушай: 😉! – А как ты это сделала! Повтори? – 😉

– !акшалим ыт яакак ,ынтохрА еытявсерП

– -. . - --..-- ..-.. - --- - -.-- -....- -- .. .-.. .- ---- -.- .- .-.-.- .. .-.- -. .- -.. . ..-- ... -..- --..-- - -.-- -. . .--. --- -. .. -- .- . ---- -..- - --- --..-- ---. - --- .-.- --. --- .-- --- .-. ..-- .-.-.- .-.- -... --- ..-- ... -..- - --- --. --- --..-- -. .- ... -.- --- .-.. -..- -.- --- .-- ... . ... - .- -. --- .-- .. - ... .-.- ... . .-. -..- . --.. -. --- --..-- -. --- -. . -- --- --. ..- -. . -.. ..- -- .- - -..- --- - --- -- --..-- ---. - --- .-.- .... --- ---. ..- ... - --- -... --- .--- ... -.. . .-.. .- - -..- .--. .-. .-.- -- --- ... . .--- ---. .- ... .-.-.- Бай Чжу хохочет задыхающимся смехом, который эхом звучит, как мой, а потом я ныряю в его голос вниз головой, и он сам становится комнатой: пока в золотящейся в дневном воздухе пыли я вижу миллионы его жёлтых глаз, волосы опускаются занавесками на мои плечи – я могла бы спрятаться в них, пока не прозвучит заветное «я иду искать», и, минуя пористые половицы, вздыхающие под ногами, я не выбегу за дверь. Стекло столешницы искажает сквозь проходящий обзор на изломанное пространство, как горячий воздух над костром. На стеклянном столе стоит стеклянный стакан, как стеклянная опухоль стола, стакан наполовину полный говорю я. Наполовину пустой – звучит у меня в левом ухе горячий эфирный голос, насквозь выходящий из правого уха пустой-стой-стой-стой-стой- стой- стой- стой- стой- стой- стой- стой- стой- стой- стой- стой- стой- стой- стой-ой не кусайся пожалуйста, каждый раз я просыпаюсь в кристально-чистом мире, возрождаюсь из свежей морской пены и каждый раз кто-то настойчивый учит меня целоваться заново и запястья начинают пульсировать быстрее в чьих-то холодных цепких пальцах я думаю быстро но получается из рук вон плохо участки кожи на шее поочередно распускаются цветами вишни попытки ловить воздух губами наконец не встречаются с затруднением но от этого глотка воздуха страх приглушен и погружен под толщу воображаемой воды есть такие фрактальные картинки, сама знаешь. Ты вроде смотришь на нее, но кроме мешанины форм ничего не видишь говорит мне теплый шелестящий голос хрупкий и тихий я чувствую этот голос на своих губах. Подходишь, отходишь, щуришься и "О! Наконец-то!", появляется картинка. Четкая. И ты стоишь, как дурак, и думаешь: "А ведь все это время я предавался поверхностным рассуждениям, а стоило подождать и вникнуть в самую суть вещей". Ты – моя маленькая фрактальная картинка. Во тьме где ты бродишь сейчас есть Выход заметен в переплетениях зеленых Ветвей плюща слишком много чтобы продираться Сквозь плющ виден слепящий Свет покалывает кожу лица и я позволяю себе пройти напрямик и сквозь пока трезвая часть рассудка… пока? Это прощание или союз который соединяет сложноподчиненные части предложения? Неужели все кончилось? Казалось, длится мой путь вечность, но, если обернуться – прошла лишь жалкая секунда жизни, и плевать, что тюль на гардине был золотым, когда ты сказала: «Верно!» а потом мелькнул цветами алого, как флаг, когда тебе надоело кататься по ковру и ты все же вышла на свет. На контрасте с абсолютной тьмой под веками эта расщелина в ветвях казалась мне чистым светом, но сейчас ты понимаешь… Я в кольце сухой земли. Под подошвой у меня – единственный зеленый росток, вмятый в трещины, но, когда я убираю ступню, его нет. Похоже, за некие мнимые грехи меня скинули в ублиет. Когда я привыкаю к темноте, замечаю эмалевый блеск почти отражающих меня стенок и понимаю, что это – тело огромной белой змеи, свернутой колодцем вокруг меня. – Ну и фокусы у тебя.

– Это не ловушка, дорогая, ты в безопасности.

– Знаешь, если кинуть беззащитную девушку в темный колодец, удерживать ее там силой и не предоставлять возможностей выбраться, а потом сказать «это не ловушка», это, блин, по-прежнему ловушка! Змей молчит. Головы его не видно, рокот голоса пульсирует у меня в висках, и увидеть его хитрую мордочку можно, только если забраться наверх. Наверху сияет кружок неба цвета потолочных досок. Подняться по змеиным кольцам не представляется возможным – их широкий обхват не позволит, схватившись, преодолеть перевес своего же тела. Я буду постоянно откидываться назад.

– Я так боюсь, что ты уйдешь.

– Я-то никуда не собираюсь. А вот ты… Я снимаю тряпичные туфли – их подошва для задуманного мной маневра достаточно твердая – и подхожу к змеиным кольцам. Просовывая подошвы между кольцами, я держусь за них, как за крюки, и на удивление легко забираюсь наверх. Змеиное тело становится все более освещенным.

– Зачем ты уходишь? Я просто хотел оставить тебя себе. Я думал, ты любишь меня.

– Ты не Бай Чжу. Он никогда не стал бы ныть и жаловаться, если бы его бросила девушка. А ты – всего лишь проекция моих воспоминаний и фантазий о Бай Чжу на мое же подсознание. Старайся, сколько хочешь, им ты не станешь.

– Я могу стать им ради тебя. И когда настоящий уйдет, я стану единственным твоим одиноким утешением.

– Ха-ха! Я же сказала. Ты – всего лишь ограниченная копия, ограниченная моим же разумом. Видишь ли, Бай Чжу идеален, – я подтягиваюсь без усилий, но горло все равно изображает уместное в ситуации кряхтение. – А поскольку мое подсознание не способно познать саму концепцию идеала, ты никогда не сможешь расширить границы нынешнего своего обиталища, то беж моей тупой головы. Последнее кольцо приходится преодолеть резким выверенным прыжком. Я сажусь на край змеиного колодца и глубоко дышу. Огромная змеиная голова игриво толкает меня, стараясь делать это аккуратно, но с ее масштабами толчок, пришедший в солнечное сплетение, вышибает из меня дух. – Дурашка, – говорю я, придя в себя. Персиковое небо в мареве горячего воздуха отражается на песке иллюзией, опрокинутой вниз, а когда я оборачиваюсь, вижу все то же самое: ветер, перегоняющий песчаные волны по гребням дюн, позолота, стелющаяся в низинах, а вдали на песчаной выси – чья-то фигура в легких одеяниях, которая множится в моих глазах и машет мне сотней иллюзорных рук. Я машу в ответ. – Здесь красиво, – говорю я, кончиками пальцев отлепляя от тела взмокшую рубашку.

– Да. Это ведь твоя заслуга.

– Знаю, блин. Сам себя не похвалишь – никто не похвалит. Фигура плывет и становится иссиня-прозрачной. Фата-моргана. Стоит вдали на зыбком хребте дюны, лица не видно, но я душой чувствую, что он улыбается. Не радушно. Это – одна из тех чудовищно жестоких улыбок, что бросают на прощание тому, кто и не подозревает, что эта встреча последняя. «Я хочу, чтобы вы запомнили меня таким», сказанное мимикой. Мне становится невыносимо больно, но понять, почему, я не в силах. Это подсознание пытается защитить меня, очень мило с его стороны, не понимая, что неопределенность пытает меня посильнее, чем непростая и мне неизвестная судьба человека в песках. В прострации, как-будто замедленно, я поднимаю руку и указываю на фигуру. – Я хочу к нему.

– Не хочешь.

Мое лицо и не мое вовсе – я не чувствую его – только легкое скользящее прикосновение к щеке, и слеза капает на колени. Я не моргаю.

– К сожалению, тебе пора возвращаться.

Ублюдская змеиная морда подпирает меня и настойчиво толкает, пока я не соскальзываю с кольца, и только тогда до меня очень невовремя доходит ужас моей ситуации; когда я лечу вниз, закрывая голову руками, прикрываю глаза, чтобы распахнуть их в ужасе, и каждый такой раз круг сухой земли внизу все шире и шире, пока, перед тем, как я закрою глаза окончательно, он не будет единственным, что я вижу перед собой. Я осторожно открываю глаза и вижу потолочные доски. Я не чувствую ворс ковра, что ожидалось, вместо него подо мной – мягкая обивка дивана. Голова болит так, будто я и правда приложилась ей о землю. В комнате – тьма синего цвета. Липкая духота, которую я чувствовала, теперь отступает. Прохладный вечерний воздух колышет тюль. Рубашка прилипла к телу, я начинаю зябнуть. – Я познала трансцедентальный опыт, – выдавливаю я с трудом пересохшими губами пересохшие слова. Сначала никто не отвечает. Быть может, меня оставили? Быть может, кое-кто разочарован во мне, или не может простить себя, или все сразу? – Это всего лишь трава, – слышу я знакомый голос, бодрый на контрасте с тем, что было до. – Приходи в следующий раз, я тебе псилоцибе покажу. А потом шевеление в закутке переходит в позвякивание чего-то стеклянного обо что-то не менее стеклянное. Бай Чжу выходит из-за ширмы и протягивает стакан воды. – Я говорил тебе, что меру нужно соблюдать, разве нет? – он садится на колени рядом и кладет тыльную сторону ладони мне на лоб. – А что в итоге? Кажется, кое-кто получил ценный урок сегодня. Я делаю глоток, но это как будто не помогает. – Что я делала? Говори немедленно. Я говорила что-то очень странное? Точнее, это не вопрос, это факт, но мне нужно знать, насколько все плохо. – Начну с конца – ты уснула на ковре. Перед этим добрых десять минут рассказывала мне, как ты любишь этот ковер. Ты, и тебе это не понравится, также сказала, что ушла бы от меня к этому ковру, если бы была уверена, что я из-за этого не покончу с собой. Были какие-то глупые анекдоты, но тут ты не удивила, – Бай Чжу улыбается одной из своих «хрен ты поймешь, я рад или разочарован в тебе» улыбок. – Мы говорили о моем детстве, но я и сам был тогда не в той кондиции, чтобы вести светский диалог. – Это… все? Бай Чжу пожимает плечами. – Я не помню. Он кажется невозмутимым, но сквозь эту невозмутимость пытается пробиться какая-то недомолвка. И я знаю, что он недоговаривает. Когда-нибудь, может, завтра, может, через месяц, он решится вернуться к этому разговору. Ты скажешь: «Я давно должен был поговорить с тобой об этом. Знаешь, я боюсь касаться тебя, я боюсь быть настойчивее – мне все кажется, что это спугнет тебя, мне кажется, что я все испорчу», а я отвечу: «Знаешь, я очень люблю тебя, ты даже не представляешь, как сильно. Но я так устала видеть кошмары, в которых ты умираешь». Но к этому разговору я пока не готова.