Часть 32

POV

( От 3-его лица )

      Ледяные иглы дождя, словно миллионы крошечных кинжалов, пронизывали тонкую ткань платья, впиваясь в кожу, добираясь до самых костей. Вода ручьями стекала по лицу, смешиваясь с соленым потоком слез, но Гермиона почти не ощущала ни того, ни другого. Весь мир, весь грохочущий, мокрый и враждебный Лондон, сжался до одной острой, леденящей сердцевины ужаса. Этот ужас пробивал теплую, сладкую дымку, оставшуюся после его поцелуя – поцелуя, который был как глоток огня в этой ледяной пустыне, как признание в самой гуще войны. Теперь же этот огонь грозил ее испепелить.       Она стояла, вжавшись спиной в шершавую, холодную и мокрую насквозь кирпичную стену глухого переулка. Запах сырости, гнили и городской грязи заполнял ноздри. Перед ней, заслоняя скудный свет фонаря где-то наверху, был Драко Малфой.       Его обычно холодные, как утренний туман над озером, серые глаза, еще мгновение назад полные непривычной, почти болезненной нежности, теперь пылали странным, лихорадочным огнем. В них читалось нечто первобытное, хищное. Его палочка – тонкий, смертоносный и изящный инструмент из полированного черного дерева – была направлена прямо на ее висок, неподвижная, как скала. Каждая капля дождя, скатывающаяся по ее длинному стволу, казалась отсчетом последних секунд.       – Драко... – ее голос сорвался на предательский шепот, дрожащий, хрупкий и беззащитный, как разбитое стекло. Он застрял где-то в горле, перехваченный комом страха и непонимания. – Что ты...? Палочка... Зачем? – Каждое слово обжигало губы, как лед.       Он не отвечал. Его грудь вздымалась часто и поверхностно, как у загнанного, раненого зверя, оказавшегося в ловушке. Каждый вдох был резким, каждый выдох – коротким и влажным. Он всё видел. Не просто видел – почувствовал.       Почувствовал ее ответ на поцелуй – не только пьянящую, огненную страсть, которая заставила ее забыть о войне, о врагах, о самой себе, но и тот внезапный, леденящий спазм, мгновенное окаменение в ее теле, когда его рука скользнула по ее спине, чуть ниже лопаток. Уловил микроскопическое, инстинктивное отпряхивание, едва заметный рывок прочь, прежде чем она снова утонула в нахлынувшей волне ощущений, пытаясь затопить этот всплеск паники. Этого мимолетного отторжения оказалось достаточно. Достаточно, чтобы ледяная волна пробежала по его жилам и зажгла этот опасный, безжалостный огонь в глазах – огонь подозрения и ярости, направленной на невидимого врага.       – Грейнджер, – его голос был низким, сдавленным, лишенным прежней хрипоты от страсти, но от этого звучащим еще более угрожающе, как шипение змеи перед ударом. – Что с тобой случилось? Что именно? – Каждое слово было отчеканено.       Она отрицательно мотнула головой, пытаясь отодвинуться, найти хоть сантиметр пространства, но стена была неумолима позади, а его тело – спереди, создавая тесную, душную, абсолютную ловушку из мокрой ткани, тепла его кожи и холода его взгляда. Отвращение – гнетущее, тошнотворное – к тому утру на кухне , к навязчивой, липкой памяти о грубых, требовательных прикосновениях Рона, к публичному унижению и собственному бессилию, смешалось с новым, острым страхом. Страхом перед ним. Перед этой холодной палочкой у виска. Перед вторжением в самое сокровенное, в те уголки души, куда она боялась заглядывать даже сама.       – Ничего, – выдохнула она, отводя взгляд в мокрый, грязный асфальт под их ногами, где лужи отражали размытые блики фонаря. – Я же сказала... Это неважно. Просто... отставь это , Драко. Пожалуйста.       – Неважно? – Он резко, почти яростно шагнул вперед, сократив и без того ничтожное расстояние до нуля. Его свободная рука молниеносно сомкнулась вокруг ее запястья – не больно, не до синяков, но с такой железной, неоспоримой силой, что исключала любое сопротивление.       Это был захват хищника, утверждающего власть. Кончик палочки прикоснулся к ее виску – ледяной и жгучий одновременно, как прикосновение смерти.       – Ты дрожишь как осиновый лист на ветру. Вздрагиваешь от моего дыхания. Ты думаешь, я слепой ? – Его голос сорвался на хрип. – Кто это с тобой сделал? Кто? И ты будешь тащить это с собой? Как заразу? Как грязь под ногтями? – В его глазах мелькнуло что-то дикое, почти отчаянное – боль за нее? – тут же поглощенное вспыхнувшей, всепоглощающей яростью. – Я могу помочь тебе стереть это. Вырезать. Хоть на время. Леглименс, Грейнджер. – Он произнес заклинание шепотом, но оно прозвучало громче грома. – Дай мне заглянуть. Дай мне увидеть. Я... – он сделал резкий вдох, – я буду аккуратен. Только этот эпизод. Только боль. Только то, что причинило тебе вред.       Его слова повисли в промозглом воздухе, сладким и страшным ядом, затягивающим в бездну. Стереть. Избавиться от этого мерзкого, сдавливающего горло комка стыда и отвращения. Вырвать из памяти навязчивые прикосновения чужих, грубых рук, пошлый, пьяный шепот в ухо. Забыть. Забыть, чтобы здесь и сейчас, под этим ледяным, очищающим ливнем, в его объятиях, чувствовать только его. Только чистоту этого невероятного, невозможного, как вспышка молнии в кромешной тьме, чувства, прорвавшегося сквозь года ненависти и вражды. Это был соблазн невыносимой силы.       Но ее разум, ее рациональное, перепуганное «я» кричало об опасности. Леглименс. Грубое, насильственное вторжение в самое святое – в мысли, в воспоминания. Абсолютная уязвимость. Распахнутая душа перед врагом. Он – Малфой. У него палочка у ее виска! Доверить ему свои самые темные, болезненные мысли? Свою унизительную боль? Это было чистейшее безумие. Самоубийство.       Но его глаза... В них сейчас не было привычной злорадной усмешки, не было холодного, отстраненного любопытства или желания унизить. Была какая-то исступленная, почти болезненная потребность знать, понять, а потом... уничтожить источник ее боли. Это было страшно, опасно, но... искренне? Или лишь хитрая иллюзия, порожденная ее собственным отчаянием.       Усталость навалилась на нее внезапно, тяжелая, липкая, как мокрое платье, прилипшее к телу, невыносимая. Усталость от бесконечной войны, от вечного страха за себя и за друзей, от бесконечной борьбы, от необходимости быть сильной, непробиваемой, всезнающей Гермионой Грейнджер. От Рона и его метаний, его пьяных выходок и невысказанных обид. Она так отчаянно хотела просто... перестать чувствовать эту грязь, эту боль. Хоть на мгновение. И он предлагал выход. Опасный, страшный, но выход.       – Только... только этот момент, – прошептала она, голос едва слышный сквозь оглушительный грохот дождя по крышам и мусорным бакам и гул собственной крови, бешено стучащей в висках. Она зажмурилась, не в силах больше видеть блеск черного дерева палочки, его напряженное, бледное, прекрасное и в этот миг абсолютно чуждое и страшное лицо. – Только утро. Только кухня. Только... это. Больше ничего. Ни слова. – Она сжала кулаки, ногти впились в ладони, пытаясь найти хоть какую-то опору в физической боли.       — Только утро, – его дыхание, горячее и влажное, коснулось ее ледяной щеки. – Леглименс.       Мир не просто ослеп – он взорвался изнутри ослепительной, всепоглощающей белизной. Не светом снаружи, а ярчайшей вспышкой, рожденной в самой глубине ее сознания, безжалостной и пронизывающей. Она ощутила холодное, чуждое, металлическое присутствие в своем разуме – осторожное, почти что учтивое вначале, словно змея, скользящая по гладким камням, но неумолимое в своем движении к цели. Оно пронзало слои текущих мыслей, мимолетных образов, легко минуя все, что не было пропитано острым, свежим запахом боли и стыда этого утра, целенаправленно устремляясь к ране, еще кровоточащей унижением и отвращением.       И вот оно. Кухня . Давящий гомон голосов, перекрывающих друг друга в попытке перекричать радио, треск дров в камине. Тяжелый, удушливый запах подгоревшего бекона, перекипевшего чая и пыли. Ее руки, автоматически месящие липкое тесто для пирожков, пальцы покрыты мукой. Гулпи, суетящийся у плиты. Миссис Уизли, мелькнувшая в дверях коридора с озабоченным лицом.       И он. Рон. Бледный, невыспавшийся, с лихорадочным, нездоровым блеском в запавших глазах. Его шаг – слишком быстрый, слишком уверенный для его обычной неуклюжей походки, преградил ей путь к раковине. Запах от него – резкий, лекарственный, с кислой ноткой пота и чем-то чужим, агрессивным, как запах дикого зверя.       «Подумал… мы же сегодня можем поговорить? Как взрослые люди? О нас? »– его голос был сиплым, натянутым.       « Рон, не сейчас ... Здесь люди…»– ее собственный голос в памяти звучал глухо, отстраненно.       Его руки – грубые, властные – обхватили ее талию сзади, прижали с силой к холодному, мокрому краю мойки. Горячее, тяжелое, спиртовое дыхание обожгло кожу на шее. Волна отвращения, тошнотворный ком, сдавивший горло, перехвативший дыхание. Его пальцы скользнули вниз по животу, к поясу джинсов. Нащупали пряжку. Пошлый, влажный шепот, пропитанный безумием и похмельем, прямо в ухо, заставляя содрогнуться до глубины души:       «Я же помню, как тебе нравилось… на балконе… помнишь? Как ты стонала...»       Гермиона не просто увидела это вновь – она ощутила всем телом. И одновременно она физически ощутила, как холодное, аналитическое присутствие Драко в ее разуме взорвалось. Не просто гневом, а черной, первобытной, неконтролируемой яростью. Это был не просто просмотр памяти. Это был вулкан чистой, нефильтрованной, животной ненависти, такой разрушительной силы, что ее собственное сознание содрогнулось от удара, как от заклятия. Она услышала его внутренний рев, немой для внешнего мира, но оглушительный, рвущийся изнутри, в ее голове:       Он до нее дотронулся. Этот грязный, жалкий предатель крови осмелился коснуться того, что принадлежит МНЕ. Трогать ее своими паршивыми лапами?! Он сдохнет. Я его убью. Медленно. Болезненно. Сожгу дотла       — Прекрати, Драко! Остановись! — ее мысленный крик, отчаянный и испуганный, прорвался сквозь бурю его ярости. — Уйди из моей головы! Сейчас же!       Он не слышал, или не хотел слышать. Его присутствие резко отхлынуло, как прилив. Когда она открыла глаза, промокшие от дождя и слез, он смотрел на нее. Но смотрел не видя. Его лицо было каменной маской, абсолютно пустым, лишенным каких-либо эмоций. Лишь бледность кожи да легкая дрожь в руке, сжимавшей палочку, выдавали бурю, только что бушевавшую внутри. Он выглядел чужим. Другим. Опасным в своей ледяной отстраненности.       — Это неважно, да, Грейнджер? — его голос был ровным, металлическим, без интонаций. Как у автомата.       Сердце Гермионы бешено колотилось. Она видела это раньше – когда он надевал маску Малфоя перед Пожирателями. Но сейчас это было направлено на нее. И это пугало больше палочки у виска.       — Это моя проблема, — выдохнула она, пытаясь вложить в голос твердость, которой не чувствовала. — И я в состоянии решить ее сама. Ясно?       — Ты не в состоянии, — он отчеканил каждое слово, его пустой взгляд все еще прикован к ней, будто изучая незнакомый экспонат. — Я видел твою беспомощность. Твою жалость. Ты боишься навредить Уизли, серьезно? — В его голосе впервые прорвалось что-то – презрительная усмешка. — Он лапает тебя, он хочет тебя, черт возьми, Грейнджер! Прямо на глазах у всех! И ты позволяешь!       — Ему нужна помощь, Драко! Он болен! Травма, темная магия... Это не он, ты должен понять! — ее голос сорвался, в нем зазвучала мольба. Она пыталась достучаться до того Драко, что был минуту назад, до того, что целовал ее со страстью, смешанной с нежностью.       — Разве это что-то меняет? — он резко перебил ее, пустота в глазах сменилась холодным, аналитическим блеском. — Никто не может тебя защитить. Никто даже не пытается. — Его взгляд стал пронзительным. — ГДЕ БЫЛ Поттер? Где твоя рыжая подружка? Они издалека смотрели, как по-гриффиндорски героически? Или просто не заметили?       Гнев вспыхнул в Гермионе, смешиваясь с болью и стыдом.       — Не приплетай сюда Гарри и Джинни! Не приплетай Гриффиндор! — ее голос окреп, в нем зазвенели стальные нотки. — Рон сейчас не в себе, он не контролирует...       — Тогда что было на том балконе, а? — он впился в нее взглядом, как шипами. — Тот раз, о котором он так сладострастно вспоминал? Когда ты стонала?       Она замерла. Воздух перестал поступать в легкие. Она знала, что нужно что-то сказать. Что-то объяснить. Просто выговорить правду. Но слова застряли в горле, сдавленные новой волной стыда и гнева на Рона, на ситуацию, на себя.       — Он был пьян, — наконец выдавила она, глядя куда-то поверх его плеча, в мокрую темноту переулка. — А сейчас из-за болезни искажает реальные воспоминания . Я не вмешиваюсь в твою личную жизнь, Малфой, — добавила она, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, хоть тень контроля. — Так будь добр, не переходи черту. Оставь все как есть       — Ответь мне, — его голос упал до опасного шепота. Он снова приблизился, его дыхание смешалось с ее. — Да или нет. Вы переспали тогда, на балконе?       — Нет, — угрюмо, сквозь стиснутые зубы, произнесла она. Одно слово, тяжелое, как камень.       —Это было... против твоей воли? — следующий вопрос прозвучал тише, но был острее ножа.       И тут все вспыхуло. Она не смогла сдержаться. Не смогла больше носить этот груз молча, под его испепеляющим, всевидящим взглядом. Горячие, горькие слезы хлынули из глаз, смешиваясь с ледяным дождем, катясь по щекам, попадая в уголки губ. Она не всхлипывала – она плакала молча, всем телом содрогаясь от рыданий, которые не могли вырваться наружу, запертые где-то глубоко внутри. Плакала от унижения, от страха, от бессилия, от несправедливости всего этого.       Он смотрел на нее. Пустота на его лице дрогнула, растаяла, как дым. В его глазах – впервые за все время их вражды , за все время этого странного, невозможного сближения – мелькнуло что-то неожиданное, почти шокирующее. Жалость. Искренняя, глубокая, болезненная жалость. Она увидела, как его челюсть сжалась, как он отвел взгляд на мгновение, будто не в силах вынести вид ее слез. Когда он снова посмотрел на нее, в его глазах была только решимость и странная, нежная твердость.       — Он не стоит твоих слез, — произнес он тихо, почти нежно, его голос потерял металлический оттенок, став глубже, теплее. — Он заплатит. За каждую твою пролитую слезу . Поверь мне. — Его рука, все еще державшая ее запястье, ослабила хватку, пальцы скользнули вверх по ее мокрой руке, успокаивающе. И вдруг она почувствовала его дыхание совсем близко, теплый воздух коснулся ее губ.       — Мы будем лететь вместе, Грейнджер. Через этот ад. Я не дам больше тебя в обиду. Никому. Слышишь? Никому и никогда. — Его слова были клятвой, выжженной в ночи.       — Я заберу тебя, — он добавил еще тише, его губы почти касались ее уха, шепот был горячим и влажным, как обещание рая. — Только дождись меня. Дождись . Ты будешь жить. Я сделаю всё , чтобы ты была счастлива.       Она вытерла слезы тыльной стороной дрожащей руки, оставив грязную полосу на щеке. Посмотрела на него – на его бледное, решительное лицо, на серые глаза, в которых теперь горел не гнев, а какая-то странная смесь жалости, обладания и непоколебимой воли. Мне хотелось, чтобы он прекратил так смотреть – этот взгляд прожигал ее насквозь, заставляя сердце бешено колотиться не только от страха, но и от чего-то другого, запретного и сладкого.       — Я не могу... — начала она, голос все еще дрожал. — Не могу просто оставить своих друзей сражаться одних, пока я... пока я ничего не делаю. Прятаться.       — Я знаю, что не можешь, — он кивнул, без тени удивления или осуждения. Его рука поднялась, длинные пальцы осторожно вплелись в ее мокрые, спутанные волосы, отодвигая прядь со лба. Прикосновение было неожиданно нежным.       — Ты очень очень упрямая ,Грейнджер. но без него ты не ты. Осталось чуть-чуть, — прошептала он, глядя ей в глаза, ища в них подтверждение, надежду. — Совсем чуть-чуть. И все это... весь этот кошмар...       Тень промелькнула в ее взгляде. Глубокая, тяжелая тень.       — У Ордена... не лучшие времена, — признал она с неохотой, его пальцы замерли в ее волосах. — Потери. Страх... Мы боимся потерять всех. Каждого. — Она сделал паузу, ее взгляд стал отрешенным, будто она видел что-то ужасное вдалеке.        — Я отдал Ордену Эссенцию Древних — вдруг произнес Драко       Гермиона ахнула, глаза широко раскрылись от шока.       — Значит, это был ты! — вырвалось у нее. Но тут же ужас охватил ее. — Но ведь она жизненно необходима твоей матери! Постоянно! Она же поддерживает ее жизненные показатели, сдерживает действие проклятия!       — Это не поможет, если тётя Белла или сам Темный Лорд решат добить ее Круциатусом, — его голос был резким, в нем звучала горечь и холодная ярость. — Да и Снейп... он сумел изготовить из небольшой частицы ее ядра зелье-аналог. Кажется, оно работает. Не идеально, но... держит. Пока. — Он отвел взгляд. — Темная магия... она делает свое дело. Ей придется покинуть поместье . Может, однажды... может, она вернется туда. Не знаю. — В его голосе прозвучала беспомощность, которую он тщательно скрывал.       — Как ты смог изъять частицу? — спросила Гермиона, ум уже анализировал проблему, отвлекаясь от собственной боли. — Это же крайне опасно и сложно... Ритуал...       Его губы тронула едва заметная, усталая усмешка.       — Твои драгоценные мозги и сейчас работают на полную катушку, да, Грейнджер? — в его тоне появились знакомые нотки старого высокомерия, но без злобы. Скорее с уважением. — Хитрость. Обман. И помощь одного... весьма сомнительного домового эльфа. Риск был.       — Драко, прекрати! — она тронула его руку, все еще лежавшую у ее виска. — Ты рассказал Ордену, что именно ты отдал? Что это была за эссенция? И что ты из нее изъял?       — Нет, — он покачал головой, его взгляд снова стал острым, скользнув по ее лицу. — И не собирался. Им нужен инструмент, а не история болезни моей матери.       — А вдруг... вдруг что-то пойдет не так? Вдруг ничего не получится с их планом? Ты хоть думал об этом? О последствиях? — ее голос дрожал от тревоги за него, за его безумную, отчаянную жертву.       Он смотрел на нее. Дождь стекал по его высоким скулам, по изгибу губ. Пустота и ярость окончательно ушли из его глаз. Осталось что-то тяжелое, усталое и... невероятно сосредоточенное на ней.       — Последнее время, Грейнджер, — произнес он тихо, почти задумчиво, его палец нежно провел по ее мокрой щеке, смазывая след слезы, — я думаю лишь о тебе. Как уберечь тебя. И как дожить до того дня, когда все это кончится.       Его слова, простые и страшные в своей откровенности, обожгли ее сильнее любого заклятия. Он обнял ее сзади, его руки сомкнулись на ее талии, притягивая ее спину к своей груди, создавая иллюзию защиты от дождя и мира. Он опустил лицо к ее шее, вдыхая запах ее мокрых волос, смешанный с дождем и слезами.       — Что ты будешь делать... потом? — спросила она шепотом, поворачивая голову так, чтобы видеть его профиль. — Когда все закончится? Если... если выживешь?       — Ты однажды уже спрашивала об этом, — он улыбнулся в ее волосы, легкая дрожь пробежала по его телу – от холода или от эмоций.       — Ты точно мне не сказал, — настаивала она. — Отделался философией. Он задумался на мгновение, его дыхание было теплым на ее коже. — Я стану собой, — сказал он наконец. —Создам что-то... что-то новое. Что-то приносящее пользу. И прибыль, да. — В его голосе зазвучал знакомый деловой тон. — А потом... потом буду спонсировать квиддич в Англии. Возрождать команды. Может, даже свою создам. — В его глазах мелькнул азарт, тень того мальчишки, который боготворил игру.       — Твои планы по заработку галеонов меня просто убивают, Малфой, — фыркнула она, но в голосе прозвучала невольная нежность. Услышать его строить такие... нормальные, мирные планы было странно и обнадеживающе.       — Ну не всем же быть профессиональными спасителями мира, Грейнджер, — он парировал, и его губы коснулись ее мокрой кожи у виска. — Одной такой ведьмы хватает с лихвой.       Она замолчала. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неотвратимый. Она боялась его задать, но еще больше боялась не знать.       — А что... что будет с нами? — прошептала она так тихо, что слова почти потонули в шуме дождя. — После всего?       Он замер. Его руки крепче сжали ее талию. Он отодвинулся чуть-чуть, чтобы посмотреть ей в глаза. Его взгляд был серьезным, изучающим.       — А что ты хочешь, сладкая? — спросил он в ответ, его голос был низким, обволакивающим.       — Я не знаю, — честно призналась она, глядя в его серые, непроницаемые глаза. — Иногда... иногда мне кажется, что все это – ты, я, этот переулок, этот дождь – просто мираж. Что когда закончится война, закончится и это. Вернется реальность. — Голос снова предательски задрожал.       — Я же сказал, — он перебил ее, его голос стал твердым, как сталь, в нем не осталось места сомнениям. — Я заберу тебя. Когда придет время. — Он снова притянул ее к себе, его губы почти касались ее уха. — Но для начала... стань собой, Гермиона. Выживи. Стань той, кем ты должна быть – сильной, умной, неустрашимой. А потом... жди меня. Жди, когда я вернусь за тобой. Тебе будет очень хорошо, — его шепот стал бархатным, обещающим неземное блаженство, — я обещаю. Клянусь.       — Значит... ты меня бросаешь? Сейчас? — в ее голосе прозвучала горечь, которую она не смогла скрыть. Она отвернулась.       — Я не бросаю, — он резко повернул ее лицо к себе, заставив смотреть в глаза. В них горела решимость и... страх? Страх потерять ее? — Я просто... не тороплю события. Не хочу строить замки на песке, пока вокруг рвутся проклятия. Я от тебя без ума, Грейнджер. С ума схожу. Но я не хочу... не хочу, чтобы ты плакала из-за меня. Из-за ожидания. Из-за неопределенности. Хочу найти тебя целой и невредимой, когда все станет на свои места . Вот и все.       Она увидела в его глазах искренность. И боль. И ту же усталость, что грызла ее саму. Он боялся надеяться. Боялся обещать то, что может не сбыться. Как и она.       — Я не заплачу больше, — сказала она тихо, но твердо, глядя ему прямо в глаза. — Только... только когда ты будешь рядом. Чтобы ты видел. — Она попыталась улыбнуться, но получилось криво.       — Надеюсь, это будут слезы счастья.— Он прошелся большим пальцем по ее нижней губе, его взгляд смягчился.       Она кивнула, чувствуя, как комок подступает к горлу снова. Но она сдержалась. Взяв свой портключ – маленький, холодный, спасительный кусочек металла – в дрожащую руку, она встала на цыпочки. Ее руки обвили его шею, пальцы вцепились в мокрые волосы у его затылка. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя его сердцебиение под мокрой рубашкой, его тепло сквозь холод ткани.       — Не трогай Рона, — прошептала она ему в ухо, вкладывая в слова всю мольбу. — Обещай. Ладно? Он... он болен. Не он. — Она отодвинулась чуть-чуть, чтобы увидеть его реакцию. В его глазах мелькнуло нечто темное, но он кивнул, почти неохотно. — Я буду по тебе скучать, Драко. Каждый день. Каждую минуту. — И прежде чем он успел ответить, прежде чем страх или разум могли остановить ее, она прильнула к его губам, оставив короткий, легкий, но бесконечно нежный поцелуй. Поцелуй прощания. Поцелуй обещания.       А потом щелчок портключа разорвал ночь. Пространство сжалось, дернуло, и она исчезла. Оставив его одного посреди ледяного ливня, в глухом переулке, с губами, все еще хранящими тепло ее прикосновения, и с душой, внезапно опустевшей до бездонной, промозглой тишины. Дождь лил и лил, смывая следы ее слез, но не смывая ни боли, ни ярости, ни безумной, опасной надежды, что осталась в его сердце.