Эпилог

POV Драко

Спустя пять лет.       Я стою на этом продуваемом всеми ветрами холме уже в пятый раз, и каждый раз ветер пахнет одинаково — прелой листвой и вечностью. Только в этот раз почему-то не хочется уходить. В этом году я пришёл без цветов. Знаю, ты бы посмеялся над этой маггловской сентиментальностью, сказал бы, что я превращаюсь в Хагрида с его дурацкими букетами. Но в кармане моего пальто лежит то, что важнее любых лилий — горсть серебряных сигаретных колец, которые я собирал весь год, потому что помню, как ты любил превращать их в крошечные созвездия и пускать над озером.       — Привет, Тео.       Голос всё ещё срывается на первой фразе. Смешно. Я репетировал всю дорогу, пока шёл от ворот, а теперь стою как идиот и не могу подобрать слов, которые не звучали бы как дешёвая панихида. Ты ненавидел пафос. Однажды, когда МакГонагалл произносила речь памяти погибших, ты наклонился ко мне и шепнул: «Они говорят так, будто мы уже призраки, Малфой. А мы ещё живы — вот в чём фокус».       А теперь ты не жив. И я до сих пор просыпаюсь по ночам с мыслью, что это неправда.       — Помнишь, ты однажды сказал, что мне повезло иметь мать.       Я закрываю глаза и вижу тот вечер. Сырой подвал Нотт-мэнора, запах плесени и старого табака, бутылка огневиски на двоих. Ты сказал это без зависти, без злобы — просто как факт. У тебя была мать-портрет, холодная рама с движущимся изображением, которое никогда не смотрело на тебя с теплотой. А у меня была Нарцисса Малфой, которая лгала Тёмному Лорду, глядя ему в глаза, потому что её сын был жив, и этого было достаточно. Ты был прав, Тео. Это была не просто удача. Это была единственная причина, по которой я не стал тем, кем должен был стать по всем законам этой чёртовой войны. Я не стал чудовищем. Не до конца.       — Ты был прав, это была большая удача. Её уже полгода как нет.       Полгода. Сто восемьдесят три дня. Я считал. Гермиона говорит, что это дурацкая привычка — вести календарь потерь, но я ничего не могу с собой поделать. Малфои всегда вели счёт: деньгам, врагам, долгам. Теперь я веду счёт дням без неё. И это единственный счёт, который мне действительно больно подводить , но в конце я сожгу его , если моя рука не дрогнет .       Сперва было больно так, что я не мог дышать. Я просыпался среди ночи и шёл в её комнату — пустую, с нетронутыми флаконами духов на туалетном столике, — и стоял там, как потерянный первокурсник. А потом в дверях появлялась Гермиона, босая, заспанная, и ничего не говорила. Просто брала меня за руку и вела обратно в постель. И Скорпиус... он чувствовал, ты знаешь. Он в свои три с половиной уже понимает, когда отцу плохо. Однажды утром он принёс мне плюшевого дракона — того самого, с оторванным крылом, которого мама подарила ему на первый день рождения, — и сказал: «Папа, он будет тебя охранять, пока бабушка не вернётся». Я тогда впервые за долгое время почувствовал, что кто-то ещё помнит, как это — быть уязвимым. Я сел на пол и разревелся. Прямо там, на ковре в гостиной. Малфой, который плачет в обнимку с игрушкой. Видел бы меня мой отец.       Но они не дали мне впасть в полный траур. Гермиона и Скорпиус. Моя банда, мой личный спасательный отряд. Я не заслужил их, Тео. Но они у меня есть — и это единственное, что удерживает меня на плаву. Ты даже не представляешь, каково это — быть спасённым человеком, которого ты когда-то называл грязнокровкой. Мне так стыдно за это. Я до сих пор иногда просыпаюсь с этим словом на губах, как с привкусом желчи, и смотрю на неё, спящую рядом, и не понимаю, как она смогла. Как из всей этой грязи, из всех этих лет взаимной ненависти выросло вот это — её голова на моём плече, её книги на моём столе, её зубная щётка в нашем общем стакане. Можешь себе представить — мы пользуемся магловскими щётками.       Скорпиусу уже три с половиной года. В прошлый вторник он впервые осознанно соврал — сказал, что не ел шоколадную лягушку перед обедом, хотя вся морда была перемазана. Гермиона пыталась сохранить строгое лицо, но я видел, как дрожали уголки её губ. Знаешь, что я почувствовал в тот момент? Облегчение. Дикое, иррациональное облегчение. Потому что я врал отцу каждый божий день с тех пор, как научился говорить. Врал, чтобы избежать наказания, врал, чтобы соответствовать, врал, чтобы выжить. А мой сын врёт о шоколадной лягушке. И это лучшее доказательство того, что я делаю что-то правильно. Жаль, что ты с ним так и не познакомился. Иногда я ловлю себя на мысли, что рассказываю тебе о нём вслух — здесь, на этом холме, — потому что ты единственный, кто понял бы, как это странно и страшно — быть отцом. Я часто думаю, каким бы ты стал дядей. Наверное, ужасным с точки зрения педагогики — ты бы учил его шутить над учителями и подсовывал бы ему запрещённые заклинания под видом фокусов. Но он бы тебя обожал. У него твои глаза, Тео. Нет, правда — иногда он смотрит на меня, и я вижу в этом взгляде что-то такое знакомое, насмешливое и острое, что у меня перехватывает горло. Но он не такой, как мы. Я смотрю на него, когда он играет в саду — с маггловскими детьми соседей, с дворовыми эльфами, с кем угодно, — и понимаю: он никогда не узнает, что такое расти в доме, где за обедом обсуждают чистоту крови. Он никогда не будет стоять на коленях перед безумным тираном. Он никогда не станет таким, как я. И это, пожалуй, единственное, что действительно меня радует. И единственное, от чего мне иногда становится немного одиноко.       Ты не поверишь, но крёстным моего ребёнка стал Гарри Поттер. Гарри Поттер, Тео. Мальчик-который-выжил, а теперь — мужчина-который-приходит-к-нам-на-воскресные-обеды. Что может быть прозаичнее? Помню, как я стоял в гостиной и мялся, не зная, как произнести это вслух, а Гермиона пинала меня под столом. И я наконец выдавил: «Поттер, у нас есть к тебе разговор». Он сначала побледнел — решил, наверное, что я вызываю его на дуэль или что-то в этом роде. А когда понял, о чём речь, он... он заплакал, Тео. Гарри Джеймс Поттер, герой магической Британии, стоял посреди моей гостиной и плакал, а Джинни обнимала его и смеялась. Я тогда подумал: как же легко ему даётся то, что для меня — пытка. Просто чувствовать. Просто быть. Это был самый нелепый и самый прекрасный вечер в моей жизни. Мы напились огневиски — старого, из отцовских запасов, — и Поттер рассказал мне, как боялся когда-то стать отцом. Я слушал его и думал: мы все, оказывается, просто напуганные дети, которые притворяются взрослыми.       ...В общем, с днём рождения, Тео.       Я сажусь прямо на холодную землю, не заботясь о брюках. Какое это теперь имеет значение? Я сижу и смотрю на твоё имя, выбитое в сером камне. Теодор Нотт. Даты, которые уместили твою жизнь в чёрточку между двумя числами. Я провожу пальцами по углублениям букв, и камень под ними холодный, как твои руки в тот последний раз, когда мы виделись. Только теперь я понимаю: я держал их в своих, но так и не сказал главного.       Я надеюсь, ты сможешь простить, что мы с тобой так и не попрощались.       Я приходил на твои похороны. Пять лет уже прошло, представляешь. Стоял у самой ограды, под старым тисом, и не решался подойти ближе. Глупо, конечно. Я стоял там, потому что не знал, имею ли вообще право называться твоим другом. После битвы ты исчез, а когда объявился снова, между нами легло что-то, чего я не смог перешагнуть. Ты предал меня тогда, Тео. Ты отдал им то, что я доверил только тебе — и я выжег тебя из своей жизни. Мы почти не разговаривали после этого. Я не отвечал на твои совы. Я вычёркивал твоё имя из записных книжек. Я убедил себя, что ты для меня мёртв задолго до того, как ты на самом деле заперся в мэноре. Да, я знаю, ты мне помог тогда. Но ты солгал. Сказал, что переходишь на другую сторону — но какой ценой? Ты чуть не убил Забини.       А недавно Грейнджер нашла старый протокол допросов в архиве в Министерстве — ты же знаешь мою жену, не останавливают правила. Оказалось, ты спас не только себя, но и меня. Чтобы те, кто тебя шантажировал, замолчали навсегда. Те самые люди, которые грозили уничтожить нас обоих, — ты заставил их закрыть рты ценой собственного имени, собственной свободы, собственного будущего. Ты взял на себя достаточно, чтобы я и все остальные смогли уйти.       Ты просто исчез. Тихо, без скандала, без предсмертной записки. Заперся и... В газетах потом написали «несчастный случай», но первое, что они писали, — это ведь правда было убийство. Это был последний акт твоего дурацкого, бессмысленного, совершенно на тебя похожего благородства. Ты ушёл, даже не дав мне шанса сказать, что я всё понял.       Я должен был сказать тебе спасибо ещё тогда. Должен был подойти к гробу, положить руку на дерево и сказать всё это в твоё застывшее лицо. Но я не смог. Я был слишком зол. Слишком горд. Слишком раздавлен тем, что ты ушёл, не дав мне шанса ответить. Я не мог выдавить ни слова. Потому что если бы я начал говорить, я бы признался и тебе, и себе самому, что ты был лучшим из нас. И что я потерял тебя дважды. И что второй раз — моя вина целиком.       Я хреновый друг, Тео. Это самое мягкое слово, которое я заслуживаю. Я был слишком занят собой, своей драмой, своей искупительной аркой, чтобы понять, что ты не предавал меня в том смысле, в каком я это себе напридумывал. Ты сделал то, что считал единственно верным. Ты выбрал меня, даже когда я тебя вычеркнул. А я... я просто стоял под тисом и не мог заставить себя сделать шаг вперёд.       И всё же. Знаешь, зачем я пришёл сегодня? Не только ради дня рождения. Я пришёл сказать тебе то, что не успел ни пять лет назад, ни в те два года, когда мы играли в молчанку. Я тебя простил. Давно. Ещё при жизни — просто не знал об этом. А когда узнал, было уже слишком поздно что-либо менять. Простил за тот поступок, который я тогда считал предательством. Простил за молчание в момент, когда нужно было говорить. Мне понадобились годы и одна гриффиндорская ведьма, чтобы понять простую вещь: мы оба были заложниками. Просто в разных камерах одной и той же тюрьмы.       Я очень скучаю. И я рад, что хотя бы на похороны я всё-таки пришёл. Это была единственная правильная вещь, которую я сделал за всё то время. Теперь я могу смотреть на твою могилу и знать, что я хотя бы стоял там, когда тебя опускали в землю. Это не искупает многих лет молчания. Но это всё, что у меня есть.       Это самое простое и самое сложное, что я могу сказать. Скучаю по тому, как ты пил кофе — с таким видом, будто это величайшее одолжение Вселенной. Скучаю по твоим письмам — ты единственный, кто всё ещё пользовался совами, когда все перешли на Патронусы. Скучаю по тому, как ты мог сидеть со мной молча целый час, и это не было неловко. Мне не с кем теперь молчать, Тео. Гермиона слишком много говорит, Скорпиус слишком много спрашивает, Поттер слишком много пытается быть хорошим другом. А ты просто был. И теперь, когда я сижу здесь, в тишине, я понимаю, как много ты занимал места — просто тем, что дышал рядом. А ты просто был. И я надеюсь, что ты тоже скучаешь. Где бы ты ни был сейчас — в каком-нибудь загробном пабе, где наливают лучший огневиски, или в новом воплощении, с новым именем и старой душой, — я надеюсь, ты иногда вспоминаешь того дурака-Малфоя, который так и не научился вовремя говорить «спасибо». И которому теперь приходится говорить это на ветер.       Я вытаскиваю из кармана серебряные кольца и кладу их на могильную плиту. Они звенят на ветру, и мне кажется, что это смех. Твой смех, Тео. Или мне просто очень хочется так думать. Я встаю, отряхиваю брюки и замечаю, что дождь кончился. Над холмом висит радуга — банальная, как открытка из маггловского магазина, которую Грейнджер заставила меня однажды купить, — и я улыбаюсь. Потому что ты бы эту радугу обязательно как-нибудь обыграл. Сказал бы, что даже природа надо мной издевается.       С днём рождения, друг.       Я иду обратно к воротам кладбища, и у калитки меня ждут. Гермиона держит Скорпиуса за руку, и он, завидев меня, вырывается и бежит навстречу — маленький, светловолосый, с перепачканными грязью коленками. Я подхватываю его на руки, и он обнимает меня за шею.       — Папа, ты грустный? — спрашивает он, заглядывая мне в лицо твоими глазами.       — Немного. Но это хорошая грусть, Скорпиус. Иногда она нужна, чтобы понять, что ты кого-то действительно любил.       — И тебя услышали?       Я смотрю на небо, на радугу, на серебристые облака. И на секунду мне кажется, что одно из колец на могиле блеснуло чуть ярче.       — Знаешь, Скорпиус, мне кажется, да.       Гермиона подходит ближе, берёт меня под руку. От неё пахнет чернилами, пергаментом и домом. Я сжимаю её пальцы чуть сильнее, чем обычно — потому что если её сейчас отпустить, я могу не выдержать и обернуться.       — Пошлите домой, Драко, — тихо говорит она. — Я приготовлю какао.       И мы аппарируем — втроём, в нашу маленькую жизнь, которая не стала простой, но стала нашей. А ты остаёшься здесь, на продуваемом холме, с серебряными кольцами на могиле и с моей благодарностью, которую я наконец-то научился произносить вслух. Только почему-то легче не становится.       Прощай, Тео. Или нет — до встречи. Когда-нибудь, за тем самым столом в загробном пабе, я закажу нам по огневиски и скажу всё это лично. Когда-нибудь это случится…