Камила

      

Люби меня, люби, холодная луна! Пусть в небе обо мне твой рог жемчужный трубит, Когда восходишь ты, ясна и холодна. На этой злой земле никто меня не любит. Да будет ночь твоя в мерцании светил! Отверженец земли, тоскующий и кроткий, О, сколько раз во тьме я за тобой следил, Любуяся твоей стремительною лодкой! Потом я шел опять в докучный рокот дня,— И труд меня томил, и путь мой был бесцелен, Твой свет в моей душе струился мглисто-зелен. Холодная луна, люби, люби меня! Фёдор Сологуб

***

      Среди всего потока сообщений со словами поддержки, напутствиями, пожеланиями удачи, которые Камила получила в этот понедельник, глаз почему-то зацепился за два сообщения от Андрея, совершенно будничные, незначительные и деловые:       «Здравствуй *эмодзи-цветок*»       «Во сколько у тебя тренировка закончится?».       Можно было бы и совсем не обратить на них внимания. Но она знает Андрея, он почти никогда и никому не пишет первым. Если пишет, то причина серьёзная. Поэтому Камила, подумав, набрала и отправила короткий ответ: «Привет! В шесть».       Если Андрей свободен и настроен на переписку, он отвечает сразу, но в этот раз ответа почему-то нет. Очень долго нет ответа. Камилу это отчего-то слегка злит.       «И что, больше ты ничего не напишешь? Зачем тебе знать про мои тренировки?»       На какое-то время она отвлекается на чтение других сообщений, но чувство недосказанности неприятно царапает и заставляет возвращаться к разговору с Андреем.       Новых сообщений нет.       Камила уже всерьёз собирается написать: «Почему ты спрашиваешь?», даже начинает набирать текст, когда видит непрочитанное сообщение:       «Даже не думай загоняться. Ты круче их всех *эмодзи – рука, показывающая V, знак победы*»       Камила со вздохом откладывает телефон. Против воли она начинает проматывать историю их переписки в мессенджере, смотрит самые ранние сообщения и фотки и освежает в памяти все перипетии их с Андреем взаимоотношений за последние два года.       Что ж, это гораздо приятнее, чем тупо ждать приговора.       Сейчас полдень, у неё есть ещё пять часов на воспоминания и размышления.

***

      Единственное светлое пятно в воспоминаниях из Пекина, – это поддержка мальчиков. Камила много времени проводила с ними, и они честно пытались её развлечь, отвлечь, растормошить. Марк был весельчаком и душой компании, Женя радовал всех широкой улыбкой, они постоянно придумывали какие-то движухи, веселили народ. Андрей на их фоне казался слишком тихим, закрытым, погруженным в свои мысли – но и он оказался редким юмористом, причём Камила внезапно обнаружила, что Андрей обладает талантом шутить с самым серьёзным выражением лица; он мог рассмешить компанию буквально в любой момент, а они даже не сразу понимали, что он шутит. Никто от него, всегда такого серьёзного и скромного, ничего подобного не ожидал. Камила так уж точно, хотя они и были на тот момент немного знакомы. В Пекине они как будто встретились и познакомились заново.       Но выделила она Андрея и привязалась к нему не поэтому. И даже не после того эпизода, когда Андрей помог ей, выручил в неловкой ситуации с порвавшейся верёвочкой. Кстати, мама, посмотрев то видео, замучила её шутливыми (или не очень) наставлениями: «Когда будешь выбрать себе мужа, ищи такого, как Андрей. Только на таких и можно положиться. Он ведь даже не думал, нужно тебе помочь или нет – подошёл и помог». Надо же, присмотрела себе потенциального зятя! Но это было так, забавно. Не этим он запомнился.       Две самые сильные эмоции, которые соединились в её сознании с образом Андрея – отчаяние и ненависть. Это очень странно, потому что более спокойного, дружелюбного, милого парня просто не отыскать. Но именно он страдал и ненавидел так сильно, как никто другой, кого она знала, и всё это происходило у неё на глазах.

***

      Сначала – отчаяние. Это было в день, когда Андрей завалил короткую. Тогда ребята впервые пришли на встречу без него, сказали, что он расстроен и весь день не выходит из своей комнаты. Камиле от этого стало тоже как-то не по себе, она убежала от ребят, сказала, что пойдёт в номер отдыхать, а сама пошла потихоньку навестить страдальца.       Так-то двери и в номер, и в спальни должны запираться, но измученный Андрей, видимо, курсировал на автомате из ванной в спальню и просто не подумал, что нужно закрыться. Да и зачем, если дома больше никого нет. Он вообще оставил все двери открытыми, не понимая, что это просто опасно. - Андрюха, - тихонько зовёт Камила, заглядывая к нему в комнату. Андрей лежит на кровати, свернувшись в клубочек, ей видна только выгнутая горбом спина с торчащими позвонками. Не отзывается – не слышит, спит, похоже. Она потихоньку подходит к нему на цыпочках.       Тогда Камила впервые увидела и определила для себя, как вживую выглядит человек, мечта которого разбилась.       Андрей прекрасно видел, что у него не получается. Не очень шло в Красноярске, из рук вон плохо шло здесь на тренировках. Он понимал, что будет тяжело, что скорее всего не пойдёт чёртов сальхов. Но всё равно мечта не умирала, заставляла двигаться вперёд, верить, что всё как-нибудь наладится, только ты соберись, дотяни, напрягись, поборись. Сдюжишь, вытащишь на зубах.       А сейчас олимпийская мечта окончательно испустила дух и отдала концы. Рухнула, разбившись на мелкие осколки.       Завтра Андрей проснётся опухший, посмотрит на себя в зеркало с отвращением – и начнёт собирать себя по кусочкам, убеждать себя, что всё ещё будет, что бывает всякое, что жизнь не закончена. И сам не сможет до конца в это поверить. Прежнего солнечного, улыбчивого, весёлого, приятного Андрея больше не будет.       Камиле самой хочется зареветь от этого, как будто у неё отняли дорогого человека.       «Но ведь это же не так страшно? Он ведь справится, выправится, вытянет, соберёт себя, всё снова наладится… - хаотично проносятся в голове одна за другой смятые и куцые мысли, - он же так хорошо, так красиво катается, так аккуратно прыгает… Говорил нам, что не представляет жизнь без фигурного катания. Андрей еще совсем молодой, он же поедет на следующую олимпиаду. Не может быть, чтобы такой талантливый парень не поехал. Не может быть, чтобы он из-за этого сломался, перестал верить в себя, чтобы закончил, это же не настолько безнадежная ситуация…».       Почему она так близко к сердцу это принимает? Это же даже не её одногруппник, всего лишь немного знакомый питерский мальчик, какая ей разница, будет он продолжать или пропадёт, закончит карьеру…       Камила качает головой, включаясь в мысленный диалог с самой собой. Андрей талант, он прекрасно катается, может быть, как никто из ровесников. Что значит – закончит? Такие таланты не должны заканчивать. Он должен кататься ещё долго.

***

      Телефон, который спящий Андрей держит в вытянутой руке, соскальзывает по гладкой синтетике покрывала и с глухим стуком падает на пол. Камила почему-то сразу вспоминает открытые прокаты в Челябинске, зал ожидания в аэропорту, когда все летели обратно. Андрей тогда так же заснул с телефоном в руках, сидя в кресле, и телефон падал, а Кирилл Анатольевич его всё время подбирал и вкладывал Андрею в руку – и это было так мило.       Она тоже подбирает телефон и хочет вложить в полусогнутые мягкие пальцы, но останавливается с телефоном в руке. Смартфон не заблокирован, на экране всплывают уведомления из инстаграмма – и их много, они приходят почти каждые несколько секунд. Что это? Пожелания смерти? За что, откуда, почему так много? Что он всем вам сделал? Это что, всё из-за заваленной короткой?       Может, Андрей включился в какую-то игру вроде «Синего кита», специальную, для топовых фигуристов? Она нервно хихикает. «Привет, я твой куратор в игре! Твоё сегодняшнее задание – завалить короткую на олимпиаде, главном старте четырёхлетнего цикла. Задание на завтра – настроить против себя как можно больше оголтелых фанатов, не меньше полумиллиона, стать объектом всеобщей травли».       Камила быстро пролистывает уведомления – и ей становится жутко. Ей приходилось читать всякое и о себе, и о других фигуристах, иногда это было очень неприятно и откровенно грубо, иногда глупо и смехотворно, но такой неприкрытой, жгучей ненависти, такого желания уничтожить совершенно незнакомого спортсмена, скромного и приятного молодого парня, который никому ничего плохого не сделал, она не встречала никогда.       Камила быстро замечает имя Юдзуру и понимает, откуда ветер дует. Проклятые фаню, больные на голову! Им показалось, что их кумир упал из-за следа, оставленного юным русским фигуристом! Андрюхе и так хреново до невозможности, а если он ещё и это увидит…       Успел ли он что-нибудь из этого прочитать, прежде чем загрузился снотворным? Засыпал ли с мыслью, что его ненавидит весь мир, или это прошло мимо него? Может, всё-таки он ещё не видел?       Камила смотрит на Андрея, – сморщенного, заплаканного, глубоко несчастного даже во сне, – и думает о том, что стоит ему только проснуться и взять в руки телефон, как на него обрушится вся ненависть мира, и он с ума сойдёт, пытаясь понять, что он такого сделал, чтобы заслужить такой поток оскорблений и проклятий. И точно решит закончить, потому что невозможно продолжать, когда тебя ненавидит весь мир. Это его доконает.       Они добьют его, уничтожат. Светлого, улыбающегося Андрея, которого она знает, который ей нравится, больше не будет. В лучшем случае останется дёрганный невротик.

Этого нельзя допустить, это нужно предотвратить.

***

      Камила больше не колеблется, она представляет, что нужно делать. Понимает, что совершает дико ребяческий поступок, но ей не стыдно и никогда не будет за это стыдно. Камила садится на пол, держа в руках телефон Андрея, и внаглую залезает в его Инстаграм, хозяйничает там как в своём. Закрывает директ, запрещает писать комментарии – и начинает их шерстить, удалять всё, что ей не нравится. Только поддержка, только позитивные эмоции, ничего, что может расстроить, огорчить, заставить сомневаться в себе, потерять уверенность.       А позитивных комментариев хватает: у Андрея много поклонников по всему миру, они пишут тёплые слова, просят не сдаваться, собраться, откатать произвольную как можно лучше. Расписывают, как им нравится его катание, как он их вдохновляет, наполняет их жизнь эмоциями. Кто-то пишет, что только увидев его на льду, снова захотел следить за мужским одиночным. Кто-то пишет, что потерял любимого человека, и только увидев прокаты Андрея, вернулся к жизни. Если бы можно было, Камила поставила бы возле каждого такого сообщения восклицательный знак, чтобы адресат уж точно прочитал, погордился и перестал заниматься самоуничижением. Ты нужен, дурак. Ты значим. Тебе нельзя вот так взять и всё бросить.       Камиле не по себе оттого, что она держит в руках чужую, ранее закрытую для неё жизнь, проникает в личное, неприкосновенное. Постоянно всплывают уведомления из мессенджеров: какие-то люди спрашивают, как у Андрея дела, беспокоятся, волнуются, пытаются подбодрить, вспоминают какие-то общие истории, задают вопросы, которых она не понимает, потому что не знает предыстории. Камила старается не обращать внимания, сосредоточившись на своей задаче, но всё равно глаз зацепляется за эти сообщения, и она чувствует стыд, как будто влезла в кожу другого, примеряет на себя чужую жизнь. Это странно, это жутко неловко и в то же время почему-то приятно. Она постарается забыть обо всём этом сразу, как только вложит смартфон в руку владельца.       Когда телефон слабо вибрирует и на экране появляется надпись «МАМА», Камила так пугается, что роняет телефон и виновато взглядывает на Андрея, как бы спрашивая: ответишь матери? Тот лежит, свернувшись клубочком, подтянув колени к животу, и тихо и сонно сопит – видимо, основательно закинулся снотворным. Решил, что утро вечера мудренее, проснётся с утра – и вдруг жить станет чуть полегче. Нет, сейчас он точно не может взять трубку. А вызов не прерывается, мама волнуется, мама переживает… может, наоборот, сердится и хочет поругать.       Камила вспоминает свою маму, которая сейчас в больнице, и всхлипывает, перекатывая внутри, как горькую пилюлю, причиняющее боль чувство глобального сиротства. Они ведь совсем ещё дети, подростки, брошенные в мясорубку спорта высших достижений, в битву за топ, где все средства хороши, где никто с ними не церемонится. И они привыкли ко всему, они уже чувствуют себя самостоятельными и взрослыми, но как же хочется иногда снова ощутить себя маленькими, прижаться к маме, всё ей рассказать, впитать тепло и поддержку, уверенность в том, что они самые-самые, любимые, несмотря ни на что.       Вызов завершается, на экране всплывает красная телефонная трубка: пропущенный. Извините, мама Андрея, он обязательно перезвонит вам утром, когда готов будет разговаривать.

***

      Камила наконец удаляет последний хейтерский комментарий и кажется самой себе вымазанной в липкой грязи. Это писали не ей, но читать всё равно больно и противно, и после всего этого остаётся неприятное давящее чувство в груди. Как же хорошо, что Андрей всего этого не увидит, у него бы точно крыша поехала – а ему ведь еще произвольную катать.       В номере совсем тихо и темно, слышно, как капает вода из неплотно закрытого крана в ванной. Ребята ещё не вернулись с прогулки, Андрей по-прежнему глубоко спит, совсем маленький и несчастный, но как будто слегка успокоившийся. Она кладёт смартфон на тумбочку, бросает прощальный взгляд на его хозяина, лежащего в позе эмбриона и слегка вздрагивающего во сне. Глазные яблоки шевелятся под сомкнутыми веками – наверное, видит сон. Камилу почему-то тянет улыбнуться: её собачка точно так же подёргивает лапками, когда ей что-то снится. Только Андрей не скулит, как Лёва.       Словно угадывая её мысли, Андрей вдруг вздыхает и произносит хриплым голосом: - Какие прекрасные цветы. На лунной дорожке они самые красивые. Только их не сорвать, не трогай, смотри так.       Камила даже вздрагивает от неожиданности. Сначала ей кажется, что он проснулся и разговаривает с ней, потом только становится ясно, что Андрей разговаривает во сне. Ребята об этом не предупреждали.       Ей почему-то становится гораздо светлее при мысли о том, что сейчас, когда здесь у него всё так плохо, Андрей в своём сне гуляет по лунной дорожке и разглядывает красивые цветы. Значит, хотя бы во снах у него всё хорошо. Может, и проснётся с хорошим настроением.       Час сорок пять. Пора собираться на заминку, потом – лёд.

***

      Утром следующего Саша Трусова будит её громким стуком в дверной косяк и сразу же заглядывает в спальню: - Доброе утро! Слышала новость? На нашего Андрюху долбанные фаню ополчились, засрали ему всю инсту угрозами и проклятьями. Придумали, что Ханю из-за него с сальхова упал. Смерти ему желают, запрещают произвольную катать. Козлы! – Саша добавляет длинный ряд крепких выражений: она девушка импульсивная и за своих всегда стоит горой. Сейчас она просто пылает негодованием и готова порвать всех фанатиков, что попадутся ей на пути, за то, что издевались над Андрюхой.       Перепуганная Камила вжимается головой в подушку. Ей почему-то очень страшно, что её вдруг разоблачат, схватят за руку, и что придётся как-то объяснять недоумевающему Андрею, зачем она залезала в его соцсети и хозяйничала там. - А он что, как? – несмело спрашивает она, косясь на Сашу одним блестящим карим глазом.       Ведёт себя крайне подозрительно, но к счастью, Саша, распалённая благородным гневом, ничего не замечает. - Почём я знаю, он вчера весь день из своей спальни не выходил. Если прямо сейчас поднимешь задницу, оденешься и пойдёшь вместе с нами на завтрак, может, что и узнаем. Парни сказали, что Эндрю притащат обязательно. Страдания – страданиями, а кушать иногда надо.       Камила собирается в рекордно короткие сроки, так что Саша даже присвистывает, когда видит её одетой, накрашенной, причёсанной и стоящей на пороге в верхней одежде. -Ну ты даёшь! Вот что значит – любопытство! Пошли, что ли, Нэнси Дрю!       Но Камила и Саша не успевают расспросить Андрея первыми: когда они подходят к столовой, Аня Щербакова уже оживлённо беседует с ним у входа. Если уж дипломатичная и мягкая Аня приступила к допросу, то надежды что-либо утаить нет, ей парень всё расскажет как на духу.       Саша коротко ругается сквозь зубы, но любопытство сильнее досады, она ускоряет шаг и спешит присоединиться к беседе, узнать первой что-нибудь интересное. Камила нарочно отстаёт, выжидающе замирает чуть поодаль – Саша замечает это только после того, как, вдоволь наслушавшись, оглядывается по сторонам в поисках потеряшки. Сразу спешит к ней поделиться свежими новостями: - Прикинь, он даже не знает, что его забуллили. Говорит, что не заходил в социальные сети с тех пор, как приехал в Пекин. А сейчас посмотрел свою инсту – всё вычищено, директ закрыт, комменты тоже. Кто-то у него там прошёлся банхаммером и всю гадость поудалял. - Да кто? - Сам не знает. Говорит, ни у кого доступа нет. Ни у тренера, ни у кого. Мистика какая-то.       Только много лет спустя Камила признается Андрею, что это она тогда взяла его телефон, чтобы почистить инсту, закрыла комменты и директ и удалила все злобные сообщения. Андрей тогда долго смотрит на неё и изумленно моргает, хлопая ресницами, а затем искренне говорит: - Как же хорошо, что это была ты. Я ведь тогда все мозги сломал, думая, кто бы мог это сделать. Это было так… странно.       Аня продолжает беседовать с Андреем. Камила смотрит на него – и ей не нравится, каким он стал. Он как будто гвоздь проглотивший, весь ершистый, взъерошенный и пришибленный, ходит, немного втянув голову в плечи, и словно извиняется за то, что вообще существует. Как будто его провал в короткой – нечто настолько ужасное, позорное, что ему как честному самураю оставалось только сделать себе харакири, а он вот самым непростительным образом продолжает жить. Нельзя, нельзя так реагировать!       Как же правильно она поступила, что вычистила комменты, лишила его повода ещё сильнее возненавидеть себя. Страшно представить, как бы Андрей чувствовал себя, прочитай он это всё. А так он ничего не видел и только остался в лёгком недоумении. Три часа. Пора уходить со льда и бежать в зал, заниматься ОФП.

***

      Камила не знала тогда ещё, что через день-два поддержка понадобится уже ей самой, и тогда она с истерическим смехом будет говорить себе, что с Андреем прошла полную подготовку и теперь может продемонстрировать ему, как правильно переживать и спортивные провалы, и полномасштабную травлю. Андрей сразу признаётся, что на фоне её проблем его собственные сразу стали казаться мелкими и незначительными, почти смешными.       Тогда она узнаёт, как выглядит его ненависть – и это ужасает.       В те кошмарные дни между командником и личкой она почти всё свободное время проводит с мальчиками: девочкам не до неё, они напряжены, готовятся катать короткую, всё время «искрят». Она же чувствует себя маленькой, никому не нужной, совсем потерянной. Мальчики развлекают её, как могут, но всё это уже не то, как было в первые дни в Пекине. Шутки, смех, приколы – всё как будто совсем другое, не весёлое совсем. Они точно чувствуют себя виноватыми, ведут себя чуть скованно, и это немного раздражает.       Марк по-прежнему развлекает её – и она тянется к нему, старается напитаться его весёлостью, взбодриться. Женя всё так же улыбается, но как будто чуть виновато, ему словно неловко, что у него всё хорошо, а у Камилы – нет. Андрей погружён в себя и почти всё время молчит, только иногда нервно покусывает губу. Он высыпает перед ней кучу кубиков «Лего» – и они играют, как малыши в детском саду, строят башенки, замки и разрушают, занимаются всякой милой ерундой, лишь бы отключить мозг и не думать о плохом.       Камила в Пекине хотела, чтобы рядом с ней всегда был Марк. Но в тот день почему-то ближе всех оказывается Андрей.       Они неожиданно сталкиваются на пустой спортивной площадке. - Почему ты не на тренировке? - Мне не дали пропуск, - с нервным смешком отвечает Камила. – не пустили в здание. Так что я абсолютно свободна. Этери Георгиевна ругалась с оргами, орала, как никогда, хотела провести меня с собой, но ей не позволили. Я сказала, что чем сидеть на трибуне, лучше пойду пройдусь. - Она разрешила? - Сказала быть здесь, не выходить за ворота. Как, помнишь, мама в детстве говорила: гуляй так, чтобы я тебя из окна видела, и не вздумай зайти за угол. - Давай составлю тебе компанию… если ты не против. - Тоже боишься за меня? – нервно хихикает Камила. - Нет, просто вдвоём веселее же. Хоть поболтать можно, не просто в телефоне залипать. Правда? - Правда.       Сначала они шагают рядом, держа руки в карманах, упорно глядя себе под ноги и изредка перебрасываясь словечком. Болтают всё о каких-то пустяках, и разговор не клеится. Потом Камиле приходит в голову пройтись по бордюру, раскинув руки в стороны – просто так, чтобы хоть как-то себя развлечь. Андрей сначала держит её за руку, потом ему кажется, что этого недостаточно, нужно подстраховать понадёжнее, и он кладёт руку ей на талию, придерживая, спасая от падения. Камила немного вздрагивает, хотя ничего такого в этом нет, и Андрей настолько деликатен, его рука лежит на талии так осторожно, так вежливо, что ли, что не возникает никаких посторонних мыслей. Андрей умеет прикасаться к знакомым девушкам так, чтобы их не смущать. Он вообще очень хорошо воспитан, что редкость для спортсмена.       У Камилы в памяти почему-то всплывает юниорский чемпионат мира, когда их, медалистов и победителей, собрали после гала-концерта и фотографировали для сайта федерации. Её, тринадцатилетнюю девчонку, тогда поставили с краю, рядом с Андреем, и он вот так же деликатно положил руку ей на плечо – а ей почему-то тогда кровь бросилась в лицо, отчего щёки загорелись, и захотелось, совсем как маленькой, эту тёплую руку погладить своей ладошкой, прижать к себе и не отпускать долго-долго. Камила и сейчас не понимает, что это было – не влюблена же она в Андрея, нет, ничего такого. Но как тогда ей хотелось, чтобы их фотографировали как можно дольше, чтобы он всё так же стоял за спиной, не убирал руку, так и сейчас хочется, чтобы бордюр не заканчивался никогда, тянулся вдоль всей Великой Китайской стены. И тёплый плотный пуховик не спасает, не делает руку на талии менее ощутимой, горячей и приятной.       Она находит выход: спрыгивает с бордюра, и, не дожидаясь, пока Андрей сообразит отодвинуться, сама прижимается к нему, также кладёт свою руку ему на талию, и дальше они разгуливают, прижавшись друг к другу, почти в обнимку. Наверное, так можно, они же друзья, ничего такого в этом нет. Камила не видит в этом ничего плохого.

***

      Это почти как в детстве, когда ходишь по двору со своим старшим братом, ну или кузеном – и Камила сама не замечает, как рассказывает Андрею всё: как ей было плохо все эти дни и как она до сих пор не в себе; как её допрашивали много часов без тренеров и вообще без взрослых, и ей было так страшно, так страшно, как в полиции, будто её хотят посадить в тюрьму; как сильно напугали журналисты, подкараулившие её после тренировки, накинувшиеся со своими вопросами; как её теперь никуда не пускают, как будто она прокажённая, и вот теперь даже не дали пропуск на тренировку, и она вообще не знает, надо ли ей тренироваться, выпустят ли её соревноваться в личке или нет. Делится с ним наболевшим, точно младшая сестрёнка. Андрей редко что-то переспрашивает, почти всё время молчит, но слушает очень внимательно, как-то уважительно, почему-то чувствуется, что ему не всё равно, и хочется рассказывать ещё и ещё. И легче становится оттого, что она всё это облекает в слова, выпускает наружу, и оттого, что он слушает. Камила чувствует, что ей уже значительно лучше, что она уже практически в порядке.       Только один раз Андрей её пугает – неожиданно останавливается и шумно вздыхает, втягивает в себя обеими ноздрями морозный пекинский воздух, и замирает, зажмурившись, как бы считая про себя. - Что с тобой? – наивно спрашивает Камила. - Ничего, всё нормально. - легко отвечает Андрей, открывая глаза. - Просто я их всех ненавижу и хочу, чтобы они были наказаны. Желательно, чтобы сдохли в мучениях.       И от этих страшных слов, сказанных самым обыденным тоном, Камиле становится настолько не по себе, что она даже забывает про собственные переживания и испуганно тормошит его, уговаривает отказаться от злобных мыслей. Андрей молчит, смотрит на неё внимательно и вежливо улыбается, и от этого становится совсем жутко.       «Ненавижу» ребёнка – это дикая истерика со слезами, с катанием по полу, с рёвом и дёрганьем руками и ногами, с обиженной моськой и долгими всхлипами в тёмном углу, с несмелыми «прости», покаянным «я больше не буду» и сладким примирением.       «Ненавижу» подростка – это крик на весь подъезд, громкое хлопанье входной дверью, бродяжничество и бесприютность, ночёвки у друзей и подруг, возвращение с потупленными глазами, долгие неприятные разговоры и непростой путь к мирному сосуществованию на одной территории.       «Ненавижу» взрослого – это рука, подписывающая приговор и спокойно держащая оружие, недрожащий голос, отдающий команду «Пли!». Никаких личных эмоций, никаких сомнений и сожалений. Раздавить, уничтожить, не оставить и следа. Именно такое «ненавижу» у Андрея. Абсолютно безэмоциональное и совершенно осознанное. Он не передумает, бесполезно взывать к стыду и к совести, к милосердию – тут другое, на этом уровне такие категории не работают.       Камила берёт с Андрея обещание, что тот не наделает глупостей. - Я и не смогу, – пожимает плечами он, шагая рядом, и снова кладёт руку, придерживая Камилу за талию. – Что я кому сделаю? Даже если я кого-то там, например, застрелю, это будет глупо и всё равно никому не поможет. Это всё равно что оторвать Змею Горынычу одну голову: остальные-то останутся. Тебя уничтожает не отдельный человек, а система. Но я буду радоваться, когда они все некрасиво сдохнут – а это неизбежно, такое злодейство не проходит бесследно для человека. И я надеюсь, что система тоже рухнет, что ты станешь тем самым камешком, который застрянет в шестерёнках и заклинит их, зёрнышком, сломавшим жернова – а на обломках люди построят что-то новое, более справедливое. Смотри, девочки с разминки выходят, тебе надо идти к ним.       Камила даже не отвечает, обдумывая его слова, и ему приходится повторить, напомнить, что пора возвращаться, Этери Георгиевна, наверное, уже беспокоится, ищет её.       Зёрнышко сломает жёрнов, говоришь…       Три сорок пять. Надо быстро перекусить и бежать на хореографию.

***

      Спокойная и непоколебимая ненависть к её обидчикам – вот чем ещё запомнился Андрей.       Впрочем, нет. Есть ещё кое-что, связанное с ним. Может быть, самое важное.       Мальчики откатали свои программы и улетели быстро: пандемия, большая опасность заразиться – никому не хочется застрять в Пекине и высиживать карантин. Камилу радует, что Марк остаётся ещё на пару дней: его пригласили участвовать в гала-шоу. Он разбирает чемодан, а Андрей и Женя улетают завтра одним чартером. «Ну хоть рядом с Женей Андрея не побьют», - почему-то думает Камила. Ему, должно быть, реально непросто возвращаться домой и гадать, что же его там ждёт, как сильно ему достанется от руководства, от прессы и вообще ото всех.       Впрочем, Андрею повезло, из-за скандала с ней его ругают меньше, чем могли бы, с самоиронией думает Камила.       Они с ребятами тепло прощаются, делают множество совместных фото, желают друг другу всего-всего, обещают непременно встретиться в Москве или в Питере, как уж там получится, не теряться, поддерживать связь. Так и вышло: Марк начал встречаться с Сашей и немного отдалился от них, перестал общаться, а Женя с Андреем по-прежнему с ней дружат.       На прощание парни по очереди обнимают её. Женя молча, а у Андрея для неё припасено маленькое послание, наставление, что ли, и он негромко говорит, наклоняясь к её уху: - Оставайся собой. Не дай им себя сломать, изменить. Если предашь себя, это будет очень плохо.       И, выпустив Камилу из объятий, смотрит на неё так серьёзно, испытующе, что становится немного не по себе. Как в тот раз, когда он так легко признался, что ненавидит её мучителей.       И эти слова, и эти строгие, тревожные глаза надолго застревают в сознании и становятся своеобразным камертоном, хотя казалось бы – что значит для Камилы мнение Андрея, зачем ей его слушать и что такое она для него, почему для него это важно? А ему важно, и она вот слушается.       Камила заваливает произвольную в личке, чувствует себя совершенным ничтожеством – и эти глаза всплывают в памяти, помогают вернуть уважение к себе. Много кто пишет ей слова поддержки, но короткое «Не сдавайся» от Андрея ценнее, чем многие пространные пожелания верить в себя.       Камила возвращается домой, окунается в пёструю, полубезумную жизнь народной любимицы, светской львицы, пропадает на разных мероприятиях – но как только в памяти всплывает его серьёзный взгляд, она чувствует, что начинает заигрываться, сердится на себя, злится на него и упахивается на тренировках, бросаясь то на квадтулуп, то на триксель, прыгая, прыгая и прыгая до изнеможения, так, что её даже останавливают, чтобы не убивалась.       Не изменяй себе. Будь той, кто ты есть – фигуристкой. Лучшей фигуристкой.       Половина пятого. Жить осталось полчаса. Пора на лёд.

***

      Похожий серьёзный взгляд этих же глубоких глаз – но уже гораздо суше, строже, сердитее, ведь за два года они оба повзрослели – преследует её после произвольной на декабрьском чемпионате России.       Камила очень ждала Андрея, даже – виданное ли дело! – упрашивала его прийти посмотреть её прокат. Она ни за кем не бегает, а его вот уговаривала лично, глядя в глаза. Потому что Андрей – её друг, потому что ей хочется, чтобы он смотрел. Короткую пропустил, так пусть хоть произвольную увидит. Она места себе не находит, пока не выходит на разминку и не замечает, что Андрей сидит на первом ряду сектора для фигуристов, между Гришей Фёдоровым и Семёном Соловьёвым, и внимательно следит за ней. После этого настраиваться на прокат становится гораздо проще, легче, веселее.       Камила готовится к прокату, а сама украдкой посматривает на первый ряд. Андрей следит за прокатами девочек, но за всеми по-разному. На некоторых вообще почти не обращает внимания. Долго хлопает Ксюше Гущиной (ну конечно, они же из одной группы); очень внимательно следит за прокатом Ксюши Синицыной (Андрей, чего ты к ней прицепился? подумаешь, вместе на юношеские олимпийские игры ездили!); немного хлопает Яметовой, когда та исполняет дорожку шагов (хорошая дорожка, правда, он разбирается). Всё время сидит в телефоне, но Камила успевает заметить, что у него там открыто – красная страничка онлайн-табло. Андрей волнуется, следит за перемещением девочек вверх и вниз по таблице, болеет за Ксюшу Гущину, и, как надеется Камила, за неё.       Камила тогда впервые замечает, какие у Андрея красивые руки с длинными пальцами. Просто смотреть, как он держит телефон этими руками, и то невероятно приятно.       Она выходит, зная, что Андрей болеет, сидит тут, в зале – и заваливает произвольную. Вот буквально заваливает, не получается буквально всё, косяк за косяком. Самое обидное в этом то, что после каждого косяка она представляет себе, как морщится и вздрагивает от огорчения Андрей, как ему неприятно и больно видеть её такой.       После такого проката Камиле физически трудно посмотреть в сторону трибуны фигуристов. Случайно встретившись с Андреем взглядом, даже на таком расстоянии она буквально читает в его грустных глазах, как в открытой книге, немой вопрос:       «Камила, как же так? Что с тобой случилось? Ты же можешь кататься лучше их всех».       «О себе бы подумал! – сердито отвечает ему Камила мысленно, совсем как капризный невоспитанный ребёнок. – Одиннадцатое место! Тебя вообще никто уже лидером не считает, болтаешься в середине таблицы!»       Но Андрей, по счастью, не умеет читать её мысли, и в его серьёзном, озабоченном взгляде застыл всё тот же вопрос:       «Что с тобой происходит? Что пошло не так, девочка?»       «Устала, - отвечает Камила и ему, и самой себе. – Перегорела. Не знаю, зачем катаюсь».       И тут же вздрагивает, понимая, что говорит его словами, вспоминая абсолютно безнадёжные глаза Андрея вчера. Именно после того его проката, после этих грустных глаз крупным планом на экране она забила в набат, бросилась строчить ему сообщения, уговорила на личную встречу. Ей стало по-настоящему за него страшно.       Она увидела в глазах Андрея то же, что видела в Пекине после провала в короткой – безнадёжность и полную разочарованность в себе. У него были глаза того, кто не видит больше смысла бороться. А это неправильно, он должен продолжать, должен кататься. Ему ведь всего двадцать.       «Андрей, поговори с Этери Георгиевной, пока она здесь!» - она умоляюще смотрит на него прямо из КиКа. – «Используй шанс, ну!»       И ей буквально становится физически легче, когда они все идут в подтрибунку, и она замечает Андрея, который пробирается к ним, догоняет и, кажется, сильно волнуется.       Этери Георгиевна идёт последней, и Камила уже из коридора, уходя, оборачиваясь, замечает, как они о чём-то разговаривают, и Андрей сильно сжимает руки, видимо, это нервное, переживает.       Вернуться и послушать или спросить потом у Этери, о чём говорили, как прошёл разговор, Камила почему-то не решается.       Без четверти пять. Лёд. Прыгай, пока можешь.

***

      На показательные Андрей не остаётся, да его никто и не приглашал. «Пыялу» Камила катает в отсутствие одного из главных зрителей, для которых ей хочется выходить на лёд, и по этой причине у неё очень странное настроение: немного злое, немного слезливое.       «Глаза в глаза, рука в руке, пусть ему будет стыдно, пусть он посмотрит, что наделал – хрупкое и прозрачное стекло разбил на колючие осколки…» - подпевает Камила по-татарски.       Дружба же хрупка, она трещит и разбивается на осколки так же легко, как и любовь.       «Прости, прости, прости! – слёзно умоляет Андрей в мессенджере. – Мне нужно было срочно улетать, я никак не мог остаться».       «У тебя что-то поменялось?»       «Пока ничего не могу сказать».       «В смысле – не можешь?!!!»       «Ничего пока не понятно. Этери Георгиевна обещала подумать. Сам не представляю, какой будет ответ».       «И что будешь делать сейчас?»       «Пока в шоу Плющенко покатаюсь. Меня пригласили»       «В большое шоу? В тур?»       «Не, только в Москве, на катке в парке Горького. Приходи на меня посмотреть*улыбающийся смайлик*»       «На открытом катке в морозы?!!!»       «Ну ты оденься потеплее».       «А ты как будешь кататься в такую холодину?»       «Неудачники с одиннадцатых мест не выбирают, где кататься.       Это привилегия лидеров»       Прочитав это сообщение, Камила краснеет, как будто Андрей прочитал её глупые и злые мысли тогда, на катке, и набирает сердито:       «Не смей так думать. Ты не неудачник. Ты – чемпион. Просто тебе не везёт. Надо вылезать из ямы».

***

Пять часов. Наверное, уже пять часов.       Камила выбрасывает эту мысль из головы.       Тройной лутц. Отличная попытка. Неплохая. Ещё. Похуже. Еще. Вроде неплохо.       Как здорово, что Андрей сейчас занимается в их школе. Ещё бы Женя и Марк приходили почаще, было бы просто идеально. Снова вместе, снова рядом, как было в Пекине.       Краем глаза она замечает, что все, кто свободен, достали телефоны и внимательно в них уткнулись.       Плевать! Каскад с тройным лутцем.       Я не хочу знать, что там происходит.       Андрей бы сказал, что нужно оставаться собой, чтобы ни случилось. Хоть на всю жизнь отстранят, всё равно надо быть собой. Фигуристкой. Лучшей фигуристкой.       Он всё понимает лучше меня. Хорошо, когда есть такой друг.       Хоть бы он пришёл, был здесь со мной.       Тренеры тоже достали телефоны.       Я. НЕ ХОЧУ. ЗНАТЬ.        -Камила, - негромко зовёт Этери Георгиевна, - подойди, пожалуйста. Камила сердито встряхивает головой и не торопясь подъезжает к бортику.       Я ведь даже не закончила тренировку.

***

      Камила сама не помнит, как на автомате добралась до своей раздевалки, где её уже подкарауливает Андрей, накинувший капюшон на голову и старательно затянувший завязки под подбородком. Откуда он тут взялся? Ах, да, он же утром спрашивал, когда закончится тренировка... Вместо «привет, как дела?» он крепко хватает её за руку. - Быстрее, быстрее, - шепчет Андрей, оглядываясь по сторонам, и тянет её за собой, запихивая в раздевалку,- собирай шмотки и сваливаем! - Куда? – апатично спрашивает она. - Отсюда, блин! Не хватало ещё, чтобы начали болтать, что я по женским раздевалкам шляюсь и девчонкам в лифчики заглядываю!       У Камилы вырывается смешок, на этот раз не нервный, а вполне себе искренний. До чего же он забавный! Но она мысленно просила его прийти, поддержать – и вот он, пришёл. Чудо, что ли. Машинально подчиняясь его указаниям, она не глядя хватает вещи и со злостью сбрасывает их в большую спортивную сумку. Туда же летят коньки в матерчатом мешке, зимняя куртка, наушники, прорезиненные бинты для тренировки растяжки, бутылка с водой, всё подряд, всё, что под руку попадает. - Не раздевайся, - Андрей караулит снаружи у приоткрытой двери, судя по голосу, он очень напряжён, - не трать времени, там переоденешься. Где – там? Ей даже не хочется спрашивать. Просто становится чуть спокойнее оттого, что он здесь, живой, настоящий, рядом с ней. - У тебя лёд сейчас? - Был с утра, - рассеянно отзывается Андрей, закидывает на левое плечо её рюкзак, забирает у неё тяжёлую сумку и вытягивает правую руку ладонью вверх, смотрит выжидающе и требовательно. Она не сразу понимает. – Телефон? Она вспоминает и вытаскивает телефон из кармана. - Маме звонила? – уточняет Андрей. Камила кивает и хлюпает носом. Андрей быстро ставит её телефон на беззвучный режим и кладёт себе в карман, с такой уверенностью в том, что делает, что она даже не успевает возразить. Одной рукой он легко подхватывает сумку, другой решительно приобнимает её за плечи и настойчиво тащит за собой. - Пошли, пошли, потом, всё потом…

***

      Он приводит её в … другую раздевалку. Ну а куда ж ещё. - Тут нам никто не помешает. - Это твоя? – Камила осматривается. Всё-таки так красиво и просторно в этом новом дворце в Ясенево. - Моя и Сени. Сени и моя, - Андрей говорит стихами, пока пристраивает её вещи на длинную лавку. – Не бойся, он не придёт, я узнавал. Сеня сейчас дома, с репетитором занимается. Вот теперь можешь переодеться, я покараулю.       Камиле не хочется ворошить кое-как сброшенные в сумку вещи, но переодеться всё-таки надо. Поэтому она вяло приводит себя в порядок и заодно осматривается.       Андрей обосновался в дальнем углу, в закутке, подальше от двери, чтобы никто, зайдя, не смог его сразу увидеть. Там по всем крючкам развешаны его красивые спортивные куртки, подаренные организаторами разных соревнований, и две простецкие чёрные курточки с капюшонами, которые он обожает носить в любую погоду. На полу стоит большая спортивная сумка, на скамейке полулежит прислоненный к стенке расстегнутый рюкзак, валяются небрежно скомканные треники, наспех снятые носки и брошенный без внимания телефон, экран которого то и дело тихо вспыхивает. В углу – матерчатый мешочек, по очертаниям которого любой фигурист, даже не заглядывая внутрь, определит, что в нём лежат коньки. От вида этого лёгкого бардака у Камилы появляется тёплое ощущение, будто она находится в обжитом пространстве, как бы в Андреевой комнате у него дома, и от этого почему-то становится спокойнее.       Она знает, что Андрюша как хорошо воспитанный мальчик топчется там, снаружи. Не прямо под дверью, чтобы Камила вдруг не решила, что он подглядывает, но и не слишком далеко, чтобы успеть подать знак, если кто-то пойдёт по коридору. Камила слышит его приглушенный голос, но не может разобрать ни слова. Наверное, разговаривает с кем-то по телефону. Кажется, она слышит имя своей мамы. Возможно, Андрей разговаривает именно с ней.       Женское кокетство побеждает даже самое глубокое горе, поэтому Камила придирчиво смотрится в зеркало, прежде чем осторожно выглянуть за дверь. Конечно, она не собиралась флиртовать с Андреем, но всё-таки. В зеркале отражается нежная девичья мордашка с тёмными глазками, красноватыми от рыданий и чуть припухшими, вздёрнутым носиком и опухшими губками. Милейшее личико, но Камила остаётся не вполне довольна.       Она осторожно выглядывает в коридор и тихонько свистит. Андрей слышит сразу. Он стремительно забегает в раздевалку и плотно захлопывает дверь.       Камила снова нервно хихикает. Всё это очень похоже на детскую игру в прятки или в шпионов и потому забавляет её. Неправдоподобность игры подчеркивает абсурд всего, что с ней сейчас происходит, и она легко принимает её. - Меня что, хотят украсть? – заговорщицки спрашивает она вполголоса. - От кого ты меня прячешь? - От жалельщиков и кровопийц, - нервным шёпотом отвечает Андрей, снова открывая дверь, выглядывая в коридор и убеждаясь, что там никого нет. Закрывает дверь на ключ и рассудительно объясняет: – Здесь тебя никто не будет искать, а в твоей раздевалке уже достали бы вопросами и причитаниями. Никто же не догадается, что ты сейчас здесь, у нас. - А с чего ты решил, что… - Я пришёл без четверти пять – там у входа уже стояла толпа с камерами и микрофонами. Слетелось вороньё! Нельзя тебе сейчас выходить, совсем нельзя. Посиди здесь хоть немного, ну не до ночи же они будут там торчать.       Камила прикусывает губу и хочет на него разозлиться, но почему-то не получается. - А сам-то ты как мимо них пробрался? Ты же у нас тоже… герой дня. - Меня Даниил Маркович прикрыл. – нервно усмехается Андрей. – Пока он что-то там журналистам говорил, я капюшон накинул поглубже и в дверь проскользнул. Вроде не узнали, за мной не побежали. - Он-то что делал у входа? - Догадайся, а! Бегал дышать свежим воздухом…

***

      Андрей за руку отводит её к скамье и заставляет присесть. Камила скидывает кроссовки, поджимает под себя ноги и угрюмо забивается в уголок. - Можно сделать домик. Смотри, вот так, - Андрей садится чуть подальше, прислоняется к стене, берётся за край одной из курток, висящих на крючке, приподнимает её и накрывает ей голову. Теперь куртка наполовину скрывает его лицо, видна только щека, часть улыбки и один смеющийся глаз. – Чур, я в домике!       Камила приглушенно смеётся. - Давай и тебе домик сделаем? – он так же накрывает её голову полой висящей рядом куртки. Видимо, эту куртку он носил не один день, потому что она слегка пахнет, она успела впитать запах тяжелого трудового пота, аромат его тела. Но это запах Андрея, он не раздражает, скорее, успокаивает. Камила сидит, прислонив голову к стене, зажмурившись, спрятавшись от всех в домике, и ей становится невыносимо, невозможно, невыразимо легче.       Вот если бы можно было просидеть в этом домике ближайшие два года…       Она вспоминает и всхлипывает. К горлу подкатывает комок, на глазах выступают слёзы, душе становится очень больно, но только на миг.       Андрей деликатно вторгается в её уединение, заботливо подсовывая ей под щёку импровизированную подушку из сложенной вчетверо нежно-голубой футболки. Ткань недавно постирана и не пахнет его телом, но всё равно это очень приятно. Боль немного стихает и постепенно отступает, оставляя только печаль.       Она чувствует прилив благодарности и решает немного с ним поболтать, чтобы не быть букой.

***

      Сквозь полуопущенные веки она видит, как Андрей отвернулся от неё, склонился над своей сумкой и деловито копается в ней, что-то ещё разыскивая. - Ты что, всё своё барахло сюда перетащил? - Я же этот, как его, понаехал. Сам не местный, отстал от Сапсана. Живу как бомж: ночую на вокзалах, ем дошики, стираюсь в Нев… в Москве-реке. - Андрей проговаривает всё это скороговоркой, а сам копается в сумке, сидит нагнувшись, поэтому она не видит его лица. Даже если бы и видела, это бы не сильно помогло. Он всегда стебётся с самым серьёзным выражением лица, а правду говорит с полуусмешкой, мол, несерьёзно это – вот и пойми его. - Январь же… как стирать в реке... – в полудрёме возражает Камила. - Так фигуристы льда не боятся. Да и я ведь мастер ледокольных работ, ты не забыла? Если надо, коньком любую дырку пробурю. Спроси у Ханю, он подтвердит.       Вот такой он. Вот поэтому у него так мало приятелей. Чтобы его понимать, его нужно хорошо узнать и хотя бы немножко полюбить.       Камила смотрит на слегка сгорбленную спину Андрея, на точащие под футболкой позвонки и рёбра и, поддавшись внезапно нахлынувшему тёплому чувству, резко поднимается, прижимается к нему сзади, обнимает и мурлычет. Какой же ты хороший, какой же ты тёплый. Добрый, честный, стойкий юморист Андрюша.       Теперь даже по тому, как подрагивают его оттопыренные уши, Камила может заметить, как расползаются уголки рта, как он широко улыбается своей открытой и немного смущённой совсем не идеальной улыбкой, которую она сейчас не видит – и всё равно может себе представить.

***

      Вдруг он вздрагивает, настороженно поднимая голову, а пару секунд спустя и Камила слышит далёкие, но приближающиеся шаркающие шаги. - Можно выключить свет? – спрашивает он шёпотом. – Они увидят свет из-за двери и поймут, что здесь кто-то есть. В дверь стучать начнут, вопросы задавать. Так, может, не заметят.       Камила сначала машинально кивает, а потом вздрагивает от странной, но логичной мысли, внезапно пришедшей ей в голову. Они ведь уже не дети, чтобы невинно играть в темноте в забавные игры и рассказывать друг другу секретики. Когда девушка и парень запираются вдвоём и выключают свет, это всё ведёт известно к чему. И в девяносто девяти процентах случаев известно что благополучно происходит.       Дверь уже закрыта, свет он сейчас погасит, ведь она разрешила. Охрана уйдёт и вернётся ещё не скоро, они одни, может быть, на всём этаже. Что он дальше будет делать? А готова ли она к такому повороту событий? Камила внимательно прислушивается к себе и не может понять. Её мир и так рушится на глазах, распадается на кусочки, что ещё может с ней сегодня произойти? Будет ли иметь значение, если произойдёт именно то, о чём она подумала?       Андрей, получив согласие, тихонько гасит свет, и некоторое время они молча сидят в темноте. Шаркающие шаги проходят мимо, из коридора под дверь проникает мертвенно-бледный свет, и кажется, всё это длится мучительно долго. Но никто не стучит в дверь и не останавливается, чтобы посветить фонариком. Потом они ещё долго прислушиваются к тишине.       Глаза привыкли к темноте, и Андрей снова начинает рыться в своей сумке. Камила напряженно следит за ним, но какой-то внутренний голос подсказывает ей, что бояться нечего. - Мама говорит, что я никогда не женюсь, - бурчит Андрей недовольно. - Почему? (Неужели действительно начнёт подкатывать?) - Потому что на пути к загсу потеряю кольца, паспорт и невесту, - ворчит Андрей, но уже довольным тоном, с радостью вытаскивая из сумки какие-то предметы. – Блин, еле нашёл, эта сумка бездонная! Он включает электрическую свечу. В её уютном свете Камила видит его красивое и доброе лицо – и все её подозрения рассеиваются, как туман. - Смотри, что у меня для тебя есть, - и Андрей протягивает ей пластиковый контейнер с кубиками Лего, маленькую красную китайскую игрушку-трещотку и крошечного пластикового Бинь Дунь Дуня – брелок для ключей. - Ну что, вспомним прошлую жизнь? – говорит он, встряхивая трещоткой, а глаза – серые, тёплые, серьёзные – внимательно изучают её лицо.

***

      Камила улыбается, берёт китайскую трещотку, пару раз ею встряхивает – и внезапно даже для самой себя начинает громко плакать, вспомнив пекинский командник. Андрей в ужасе оглядывается. - В домик, - хриплым голосом просит он, нет, приказывает, - Камила, спрячься в домик! - Да не хочу я! – яростно кричит Камила, отпихивая его резким ударом в грудь. Внезапно ей кажется, что уютный домик, в котором ей только что было так хорошо – это тот самый позорный капюшон, приподнятая над головой куртка, которым она накрывала голову во время того самого одинокого прохода мимо журналистов, известного на весь мир. Она хочет выбросить всё из памяти, избавиться от всего, что ей об этом напоминает.       Андрей не обращает внимания на протест, наваливается, быстро накрывает её голову полой висящей сверху куртки и одной рукой осторожно, но крепко прижимает её голову к стене, другой заботливо поправляет футболочную подушку под щекой. Она чувствует на лице его прерывистое и учащенное дыхание, смотрит на него затуманенными от ярости взглядом – и замечает, что губы у него дрожат, как у ребёнка, а из его красивых, глубоких, как осеннее небо серых глаз катятся слёзы отчаяния. - Камеры, - прерывисто говорит он, глядя на неё умоляюще и гладя рукой по щеке сквозь плотную ткань куртки. – Тут могут быть камеры. Пожалуйста, оставайся в домике. Никто никогда не должен плакать перед камерами. Никто не должен этого видеть. Если хочешь, и я не буду смотреть. Отвернуться?       И в этот момент она осознаёт, и это осознание острейшим ножом разрезает душу до крови.       Андрей знал, он отлично понимал, что делает, заранее продумал план, поэтому и увёл её из женской раздевалки, и развесил здесь заранее куртки, и затеял весёлую игру в домики. Он же говорил, что умрёт на льду, но не будет плакать перед камерами – и её берёг от этого же. Сделал всё, чтобы в этом укромном местечке, вдали от посторонних глаз, она могла побыть собой, поплакать, покричать, и никто бы об этом не узнал. В памяти всплывает детское лицо Андрея, плачущего в комнате ожидания на Чемпионате России три года назад, понимающего, что внезапно включившаяся камера сейчас показывает на весь мир его маленького, опухшего и красного, жалкого, тщетно отворачивающегося и пытающегося победить слёзы; её заплаканное лицо на всех видеосъёмках из олимпийской деревни, тот самый эпизод с капюшоном…       Мы маленькие для этого мира. Мы беззащитные, мы полностью раздеты перед ним. Мир смотрит на нас миллионами жадных глаз, тычет в нас пальцами. Наши слёзы, наши самые болезненные эмоции будут для него только развлечением, поводом пожалеть или позлорадствовать. Мы не можем этого изменить, и всё, что нам остаётся – только закрыться, спрятаться в домик, в условную приватность, в сильное и надёжное плечо друга.

***

      И она плачет, до одури, до сладкого забвения плачет на этом твёрдом и тёплом плече, с легким чувством вины замечая, что футболка уже мокрая насквозь от слёз. Самая знаменитая фигуристка России, девушка, которую в этот день разыскивают все, совсем как обычная школьница спряталась в раздевалке и рыдает на плече своего друга, которому всё равно и на то, что ей интересуется весь мир, и на то, что этот мир о ней думает. Да и на весь мир в целом тоже пофиг. Она важнее.       Она то жалуется кому-то, даже не Андрею, просто кому-то – судьбе, кому-то, следящему за ней свыше; то просит её пожалеть, то посылает проклятия, то кричит от ярости, как она ненавидит всех, всех, всех, то обессиленно утихает и чувствует себя маленькой и несчастной. И он всё это выносит. Гладит по голове, подаёт салфетки, поит водой из бутылки, заставляет принимать успокоительное, утешает, укутывает. Снова она ощущает его тёплую, твёрдую, поддерживающую ладонь у себя на спине – и от этого так хорошо. Он здесь, рядом с ней в её горе. - Почему ты такой? – спрашивает она в очередном припадке ярости. – Нет, скажи, почему ты такой!!! - А каким мне надо быть? – удивляется Андрей. Камила смотрит на него пристально, подбирая определения, и он немного тушуется. - Сильный, но справедливый. Упёртый, но не дурак. Невероятно умный, но до невозможности добрый. Добрый, но не размазня. Ты совсем не красивый и при этом самый красивый парень из всех, кого я видела, но тебе самому как будто совсем не нужна красота! Как такое может быть вообще? Что за гремучая смесь такая? Андрей не знает, что сказать, и разводит руками. - Ну вот так-то так получилось, - отвечает он со своей фирменной усмешечкой. Камила только вздыхает и машет рукой. - Дай салфетку – сердито просит она.

***

      Она приходит в норму очень долго, и потому они засиживаются почти до утра, точнее, до самой поздней ночи. Несколько раз снова слышат шаркающие шаги, и тогда сидят в темноте, молча, обнявшись, смотрят на полоску лунного света на полу под дверью. Убедившись, что шаги стихли, снова включают свечу и начинают разговаривать, плакать, шуметь, перебирать детали Лего и строить башню, хихикать по поводу и без, спорить, обниматься, клясться, что никогда не оставят друг друга в любой беде, стоит только одному из них позвать на помощь, как другой примчится.       Половину из того, что было сказано во время этих горячечных разговоров, она, к счастью, не помнила уже на следующее утро. Но кое-что всплыло в памяти, и от этого стало вдруг и глубоко стыдно, и очень неловко, и почему-то торжественно и радостно.       Во время ещё одного припадка ярости в ней просыпается спящая стервочка Камила, и ей вдруг овладевает желание отомстить всему миру – вместе с Андреем и через него. В тот момент Камиле хочется сделать вдвоём с ним что-то странное, что-то опасное, то, что никому не понравится и всех шокирует. Это будет отличной местью всем, почему-то думает она. - У тебя же нет девушки? – спрашивает она вне всякой связи с предыдущим разговором. Андрей молчит, но она даже не хочет знать правильный ответ на вопрос. - Поцелуй меня, - требует она. Он продолжает молчать и не спешит приближаться. - У тебя нет девушки, - повторяет она уже как утверждение, начиная злиться. – Я знаю. Ты никого не придаёшь, не изменяешь, в чём же дело? Молчание. - Дело во мне? Не хочешь быть парнем допингистки? Стыдишься? Андрей удивленно выгибает бровь. - Может, тебе ещё водички? – совершенно спокойно спрашивает он.       В этот момент она думает, что если он не согласится сию же секунду, она либо сама накинется на него, либо расцарапает и изобьёт.       В этот момент он прикидывает, что если они продолжат разговор в том же духе, придётся, пожалуй, её немного облить водой. Но она вдруг меняет стратегию. - Пожалуйста! Ты не представляешь, до чего мне это нужно, - почти умоляет она.       И тогда Андрей делает то, за что она будет уважать его всегда, возможно, сильнее, чем любого другого мужчину, который встретится ей в жизни. Он осторожно приближается, игнорируя призывно приоткрытые губы, и осторожно и нежно целует её в висок (потом она долго будет гадать, краснея, был ли это дружеский поцелуй или всё-таки выражение тайной влюблённости). Потом заключает в объятья, успокоительно и вместе с тем строго поглаживая по спине – нарочно твёрдой ладонью, с нажимом. - Всё хорошо. Тебе это просто померещилось, понимаешь? Показалось. Ничего тебе ведь этого не надо на самом деле. - Да, да, - признаётся Камила, обмякая в его руках и шмыгая носом. Ей невероятно стыдно, уши и щёки пламенеют, как в лихорадке. Гроза миновала, наваждение прошло. - Прости, пожалуйста, прости, - всхлипывает она покаянно, снова превращаясь в растерянного ребёнка, - я такая глупая, я сейчас была такая дура… Никогда, никогда себе больше такого не позволю.       И ощущает, как он тихонько вздыхает с облегчением, и теперь спокойно обнимает её уже без всякой настороженности. Не сомневается в ней.

***

      Камила не помнит, во сколько она успокоилась и начала засыпать – телефон ей до утра так и не вернули. Должно быть, где-то около трёх часов ночи. Или в четыре утра, в пять? Но точно раньше шести. Сквозь полусон она замечает, что Андрей негромко и спокойно разговаривает по телефону – наверное, с её мамой. Потом мучительно долго светит экраном телефона – видимо, вызывает такси. Измученная, она даже не просыпалась до конца, когда он натягивал на неё обувь, просовывал её руки в рукава пуховика, осторожно приподняв голову, натягивал шапку. Как он дотащил до такси и её, и все их сумки, как охранники выпустили их из здания посреди ночи, Камила рассказать не может. В тот момент она была в глубоком забытьи и в процессе не участвовала, а уточнять детали постфактум было и неловко, и стыдно.       Она ненадолго приходит в себя на заднем сиденье автомобиля, когда видит за окном огни ночной Москвы, ночное небо, уже светлеющее, синее с бордовыми полосами, и яркие огни. Луна – большая, круглая, ярко-жёлтая – кажется одним из этих огней. Поток жизни плавно несёт её куда-то вперёд, и она внезапно понимает, что некое важное, бесконечно значимое, но мучительное событие жизни остаётся позади. - Андрей, - шёпотом зовёт она, опасаясь, что он пропал, оставил её одну. Но вдруг ощущает, как её левую ладонь сжимает твердая и крепкая рука с длинными тонкими пальцами, мозолистыми от постоянного завязывания и развязывания шнурков на коньках. - Я здесь, - слышит она ответный хриплый шепот прямо возле уха. Кажется, его тоже вырубило, и мгновение назад он дремал. – Всё хорошо. Скоро будешь дома.       И она снова погружается в сон, с удовольствием понимая, что всю дорогу спала у него на плече. Кажется, таксист, пожилой и солидный, несколько раз оглядывается на них и как будто хочет спросить, почему такие приличные на вид и вежливые мальчик и девочка, очень юные, совсем непохожие, по виду не брат и сестра, шатаются неизвестно где по ночам и куда смотрят их родители. Ей становится сразу немного стыдно, и смешно, и горько – знал бы он, через что им сегодня пришлось пройти, сразу бы изменил отношение, не думал бы ни о чём таком.

***

      Просыпается она ближе к обеду, дома, в своей постели. Долго с изумлением смотрит на башенку из кубиков Лего, возвышающуюся на прикроватной тумбочке, и пытается понять, откуда она здесь взялась и что это значит. Башню украшает маленький флажок, но не белый, а яркий, красный, безусловно победный. Рядом с флагом стоит крошечный оловянный солдатик с миниатюрным ружьём. Судя по его потёртому, но опрятному виду, по аккуратно раскрашенной кисточкой вручную форме, по тщательно прорисованным неумелой детской рукой мелким деталям (даже глазки, рот и нос обозначены), Андрей очень любил играть им в детстве и не без сожалений с ним расстался.       Сообщение считывается моментально: «Держаться! Мы ещё повоюем!». Камила улыбается.       Найдя рядом китайскую трещотку и маленький брелок с Бинь Дунь Дунем, она окончательно вспоминает события прошлой ночи, и смущается до слёз на глазах, и радуется до учащенного сердцебиения.       Когда она идёт в ванную чистить зубы – растрёпанная, опухшая от сна и от слёз, уставшая, но почему-то умиротворённая и почти счастливая – её останавливает мама, строгая и чем-то сильно озабоченная. Камила ожидает любых вопросов про что угодно – про отстранение, тренировки, контракты, про то, как она планирует жить дальше, – но Алсу смотрит на сияющее лицо дочери и сразу задаёт единственный вопрос, на который у неё нет однозначного и внятного ответа:

- Что у тебя за отношения с Андреем Мозалёвым?