Этери

Встает луна, и мстит она за муки

надменной отдаленности своей.

Лунатики протягивают руки

и обреченно следуют за ней.

На крыльях одичалого сознанья,

весомостью дневной утомлены,

летят они, прозрачные созданья,

прислушиваясь к отсветам луны.

Мерцая так же холодно и скупо,

взамен не обещая ничего,

влечет меня далекое искусство

и требует согласья моего.

Смогу ли побороть его мученья

и обаянье всех его примет

и вылепить из лунного свеченья

тяжелый осязаемый предмет?...

Белла Ахмадулина

– Вы не думайте, что мы... Мы друзья. Можно даже сказать, приятели. Не настолько близкие. – Будешь пытаться врать мне в глаза – завтра же вылетишь отсюда, – не повышая голоса, но достаточно убедительно предупреждает Этери. – А если ты настолько наивен, что думаешь, будто я не знаю, что происходит у меня под носом, в моих же раздевалках, то вряд ли у нас приживёшься.       Андрей сидит красный, будто ошпаренный кипятком. – Мы ничего плохого не делали, – говорит он злым голосом. И впервые смотрит прямо в глаза, дерзко, с обидой и с вызовом.       А руки-то дрожат, а на щеках-то красные пятна. – И не сделаете, – от пристального взгляда Этери Георгиевны не укрыться. – Пообещай прямо сейчас, что вы не наделаете глупостей. Ты – мужчина, это твоя ответственность. Она мне очень дорога, я не позволю парням с ней играть, как с игрушкой, особенно… особенно сейчас, когда она так уязвима. Клянись, что пальцем её не тронешь!       Андрей то краснеет, то бледнеет и по-прежнему смотрит исподлобья волчонком. Кажется, его распирает злость оттого, что о нём вообще подумали такое, что самые чистые порывы его души расценили как что-то грязное и низкое, как желание залезть девчонке под юбку. – Я никогда, – очень сердитым и хриплым голосом отвечает он, судорожно вцепившись в подлокотники кресла, – никогда не сделаю ничего, что ей повредит. Я её ценю и очень уважаю. И вообще, мы… – Только друзья, а точнее, приятели. Если быть точным, просто знакомые. – Этери качает головой: – Мне она не рассказывает ничего. Даже мама не может понять, что у неё в душе творится. А с тобой она почему-то откровенничает. Почему так, не скажешь? – Наверное, – багровея, будто ошпаренный, отвечает Андрей, – наверное, просто подошёл к ней в нужный момент. С чужими проще откровенничать, чем со своими. – И что же она тебе рассказала? – Всё рассказала. Но я не… – Не можешь передать ни одного слова, потому что это не твоя тайна. Хорошо. Но ты ведь можешь описать свои ощущения, ты не обещал ей молчать об этом. Что ты думаешь о ней, о её состоянии? Как она по-твоему? – Было плохо, – добросовестно подумав, отвечает Андрей. – Очень, очень плохо. Сейчас стало… – тщательно подбирает слова, – вроде немного полегче. Но всё равно очень нехорошо. – Что она чувствует? Злится? Отчаялась? Винит себя? – Злится. Винит себя. Отчаялась. Всего понемногу. Но, кажется, она потихоньку справляется со своей бедой. – Ты так думаешь? – Надеюсь. Она… она как будто нашла, за что уцепиться. Какую-то соломинку или даже бревно. Ей важно, – Андрей, увлёкшись, не замечает, как подаётся всем телом вперёд, почти вываливается из этого неудобного пластикового кресла. Ему ведь тоже хочется с кем-то об этом поговорить, поделиться переживаниями, он рад, что представился случай. – Ей очень важно, что люди за неё, что они верят в её невиновность, хотя у неё и нет доказательств. Это её поддерживает. – И ты. – Мама в первую очередь. А я, ну… я так… Этери смотрит и качает головой. Эх, Андрей, Андрей.

***

      Когда она его впервые увидела? Это было на первенстве, году, кажется, в шестнадцатом или семнадцатом. Кого они тогда выводили – Алёшу, Гошу? Вроде бы Гошу. Андрей катал произвольную как раз перед ним, Этери настраивала своего спортсмена и краешком глаза посматривала на лёд, где неизвестный ей неуклюжий подросток заваливал прыжки и старался, не поддаваясь отчаянию, докатать программу. Ничем Андрей тогда её не впечатлил, она даже не запомнила его фамилию, но профессионально отметила, что конёк у этого лоботряса очень хороший, для его возраста так вообще. Мальчика она видела в первый раз, фамилия тренера была не на слуху, и как-то он быстро позабылся.       Однако она видела мальчика снова, и снова, и снова, и на всероссийских юниорских стартах, и на международных соревнованиях. Мальчик пережил пубертат, перестал расти, освоил квад, он «выстрелил», упорно карабкался вверх, выбивался в лидеры. Выиграл один этап гран-при, потом – другой. Но даже не это поразило Этери. На первом международном старте, когда ей случайно довелось увидеть короткую программу Андрея под музыку Фрэнка Синатры, она не удержалась и, повернувшись, шепнула Дане, толкнув его локтём: – Посмотри, он ведь наш. – В каком смысле? – он даже не понял, о чём речь. – Разве он у тебя занимался? Это питерский мальчик. – Де-юре, – она рассердилась, что её не понимает даже Даня, – Де-факто же он наш, ну посмотри! Какие руки, какие движения! Как будто у нас всю жизнь тренировался. – По-моему, ты преувеличиваешь, – Даня отреагировал философски. – А парень очень хорош. Хочешь пригласить его в свою группу?       А Этери и не хотела. Тренер у Андрея был почти неизвестный, но глядя на них, на их искренние объятья в КиКе, она замирала, и сердце наполнялось теплом. Вот что ещё было прекрасно в Андрее – их отношения с тренером. Такие же тёплые, как были когда-то у них с Женей. Взять и влезть, разрушить это? Преступление! Грех! Непростительный поступок!       Андрей продолжал взрослеть, карабкаться вверх по карьерной лестнице и уже наводил шороху на самой верхушке юниорского мирового топа. Они в это же время выводили Даню Самсонова, и по сути каждый раз любовались своим же прямым конкурентом и поддерживали его, хоть это было и неправильно. Хорошо, что сами мальчики нормально относились к этой ситуации, что они отлично ладили и даже сдружились. Вместе они проехались по всем главным юниорским стартам сезона и везде взяли медали. Жаль, что Даня заболел и не смог поехать на тот чемпионат мира. – Будем болеть за Андрея, девочки, – сказала Этери Камиле, Даше и Майе. И Андрей их всех не подвёл, он стал чемпионом мира. Среди юниоров пока что, но лиха беда начало!       Конечно, ей бы хотелось видеть на пьедестале своего ученика. Но Андрей на подиуме был прекрасен: скромный, притихший и страшно взволнованный, словно бы не понимающий, что происходит. Эти не по-детски серьёзные и полные слёз глубокие глаза, отливающие синевой, так красиво сочетались с тяжёлой золотой медалью на шее! Ты это заслужил, мальчик, ты сам этого добился.

***

      Для кого-то это могло стать красивой точкой в карьере, но Андрей стремился к большему, он пробивал себе путь, строил карьеру взрослого спортсмена. Возмужал и расцвёл он как-то сразу, в одночасье. Сейчас Этери смотрит на него и не может понять: где прежний круглолицый неуклюжий подросток, откуда взялся этот красивый молодой человек? С узким лицом и изящным благородным профилем, с красивыми руками и длинными тонкими музыкальными пальцами?       Этери всегда ценила в мужчинах красоту, особенно такую – неброскую, спокойную, благородную, без слащавости и женоподобности, без показной брутальности и мачизма. Не выставляемую напоказ. Андрей не делал культа из своей внешности, не пользовался этим. Ну есть и есть.       В каком-то полуофициальном интервью журналист зачитал ему вопрос поклонницы: «Почему ты такой красивый?». «Не знаю. Спасибо родителям!» – с усмешкой ответил Андрей, привычно поглаживая себя по волосам. Есть у него такой жест самоуспокоения. Простой такой ответ, но хороший. И с юмором, и с уважением.       Родителей она видела, разговаривала с ними. Довольно прозаическая внешность у обоих, простые и светлые русские люди, приземистые, круглолицые. Возможно, Андрей получил благородную красоту в дар от более далёкого предка? Какой-нибудь прабабки – коренной петербурженки «из бывших», из недобитых дворян?       Потому что возьми Андрея (особенно с этой его причёской с полубаками), переодень в мундир офицера восемьсот двенадцатого года и поставь на Сенатскую площадь – и увидишь перед собой настоящего декабриста, какого-нибудь Бестужева или Муравьёва-Апостола.       И ведь Андрей в той ситуации смог бы вывести своих солдат на Сенатскую. Сам бы вышел, не струсил, не цеплялся бы за жизнь и за мещанское благополучие – и за ним бы пошли, не боясь ничего, как зачарованные.       Конечно, он бы оказался среди тех, кого повесили, а как иначе. Благородная храбрость отчаянного бунта не делает его менее бессмысленным.       Этери долго отгоняет невольно пришедшее на ум видение невысокого, но крепкого и подтянутого Андрея в офицерском мундире, в треуголке, стоящего с саблей наголо перед взводом верных солдат у здания Сената. Хмурое небо в низких тучах, порывистый ветер треплет знамёна, заставляет всех зябнуть – но на лицах написана хмурая сосредоточенность и непоколебимая решимость держаться до конца. В двух шагах от них тяжёлая свинцовая вода Невы – свидетельница событий – неохотно шевелится, волнуется, хмуро ворчит и иногда празднично вспыхивает искорками, отражая падающие из-за туч яркие лучи солнца, неуместно легкомысленные в этой суровой обстановке, но всё же такие приятные и желанные.       Скажи она ему сейчас, что ради возвращения Камилы на лёд надо вывести народ на улицы – и он выведет, и ведь за ним пойдут. Чем-то эта девочка его зацепила, раздраконила. Дело в чувстве справедливости, но может быть, и не только в нём?       Этери мысленно чисто по-женски поздравляет Камилу. Девчонка девчонкой, а ведь прекрасно знает, что делает. Уговорила ведь перейти, перевела поближе к себе, наныла, добыла себе и няньку, и жилетку, куда можно поплакать, и друга. А может, и больше, чем друга, кто знает. Похоже, она крепко цепанула Андрея, затронула какие-то глубоко спрятанные струны молодой мужской души – а там кто знает, как у них сложится и что получится.       Почему так? Они же ни в чём не сходятся: пол, возраст, интересы, вкусы, привычки, темперамент…       Камила для неё – ветер. Лёгкость, невесомость, радость, беспечность, но в то же время упорство и сила, уничтожающие все преграды на пути. Непрерывное хаотичное движение, которое то усиливается, то затухает, то возобновляется. Она может быть нежным приятным бризом, нести запах весны и цветов, обдувать, лелеять, радовать, а может превратиться и в вихрь, бурю, в могучий ураган, смерч, разметать, уничтожать всё на своём пути.       Андрей другой, он ассоциируется у неё с водной стихией. Вода плотная, основательная, в ней прощупывается и визуально определяется глубина, в ней, как говорят в народе, даже если она на вид совсем прозрачная и тихая, прячутся разные сущности, от которых можно ждать всякого. За неподвижной и ровной поверхностью скрываются глубокие внутренние процессы – холодные и тёплые течения; разные скрытые сложности – водяные ямы, воронки. Вода может быть журчащим ручейком, но обычно течёт плавно, двигается неспешно, её энергия тягучая и сонная, размеренная. Вышедшая из берегов вода не налетает мгновенно, как вихрь, она уничтожает неотвратимо, поднимаясь постепенно, сантиметр за сантиметром, неостановимо, занимая, затопляя, захватывая, поглощая – и оставляет после себя разрушения, которые восстанавливают годами.       Что может дать взаимодействие двух настолько разных по природе энергий?       Если это случайное и неглубокое взаимодействие, когда слабый ветерок слегка колышет воду, то получится только лёгкая рябь на водной поверхности. И воде, и ветру становится немного приятно от этого, но их природа, их структура не трансформируются. В этом случае вообще ничего не изменилось для них, можно только констатировать факт, что они соприкоснулись. Вода поняла, что может быть и лёгкой, и подвижной, танцевать и кружиться. Воздух поиграл с массой воды, с её глубиной, обрёл материальность, замедлился, отяжелел, проявил себя вовне зримо и грубо. Однако они остались теми, кем и были, и существуют автономно.       Но если они глубоко погрузятся друг в друга, объединятся в едином порыве… Когда вода, подгоняемая воздухом, взбаламученная, тёмная и грязная, тяжёлая, зловещая, бурлит, поднимается из глубин ввысь, набирает бешенную скорость и получает разрушительную силу, а воздух, поддержанный другой стихией, обретает угрожающую материальность, подхватывая массы воды, становясь объёмным, весомым, плотным, это ничто иное, как…       Шторм. Беспощадный и уничтожающий всё.       В этот момент Этери становится интересно, а как бы Андрей скатал шторм. Нет, не ту программу Камилы. Та программа была поставлена для девочки-ветерка, и Рэдфорд писал музыку как для ветра. А если рассказать про шторм с точки зрения воды? Она ведь тоже равноправный участник процесса.       Смог бы Андрей выразить это телом на льду – как возникает шторм, начинаясь с небольшого смущения, волнения, лёгкой ряби на поверхности и заканчиваясь безудержной яростью, огромными волнами размером с небоскрёб, которые налетают, обрушиваются всей массой и крушат всё, и сами разбиваются, чтобы тут же воскреснуть?       Надо предложить Дане подумать над этим. Несмотря на недолгий срок совместной работы, он чувствует и любит Андрея, он точно скажет, получится такая программа или нет. Ей кажется, что может получиться. И если идея ему понравится, пусть думает, какую музыку лучше взять – может быть, что-то из Мендельсона? Вивальди – красиво, но слегка банально.

***

      Андрей прерывает неловкое молчание и её творческий процесс, неловко заёрзав на стуле, старательно привлекая её внимание. Явно хочет что-то сказать, но не решается.       Ей становится немного стыдно перед ним. Она в раздрае, и он сейчас недополучает тренерского внимания, которое ему в данный момент очень нужно. Все ученики недополучают. Нехорошо. Они ведь ни в чём не виноваты.       Впрочем, они все должны сказать «спасибо» Андрею. Если бы не он, скорее всего, она бы вообще не приходила на тренировки. Что ж, приходится признать: у неё появился новый тайный любимчик. – У тебя ко мне какой-то вопрос?       Он смущается, краснеет и смотрит вниз, на побелевшие костяшки переплетенных длинных пальцев. – Простите, пожалуйста, но только вы что-то знаете... Камиле нельзя помочь? Уже никак, ничем? – а в голосе слышится старательно приглушённое, но искреннее страдание и мольба.       Снова Камила. Опять Камила. Да зачем он вообще лезет в это дело, ну посочувствовал – и хватит! Все так и делают, сочувствуют и отходят в сторону. Каждый за себя, так заведено. Почему его это так тревожит? Почему он вслед за этой девочкой смотрит на неё и надеется на чудо? Она заблудилась в тёмном лесу, в панике оглядывается, не видя среди чёрных ветвей ни намёка на дорогу или даже узкую тропинку, не понимая, как отсюда выбраться – и двое детей хватаются за её подол, хныкая, и с мольбой смотрят в глаза, искренне веря в то, что она сможет им помочь, что она самая сильная, самая умная, самая добрая и справедливая, всемогущая, что она обязательно найдёт выход. А она не знает, не может, не представляет, что делать, как вывести отсюда и их, и себя саму. – Я не сейчас готова ответить на этот вопрос, – холодно говорит Этери и пристально смотрит на него, смущающегося, уже жалеющего, что вообще затронул эту тему. – Значит, никак, – под нос себе бурчит Андрей, не с тем, чтобы позлить, а так, для себя, стараясь услышать, понять и зафиксировать в сознании. И моментально расстраивается. По его лицу всё видно, он ведь совсем, совсем ещё ребёнок, хоть и считает себя взрослым.       Почему всегда так? Бьют ведь не по ней, пережившей всякое, а по беззащитным детям, по самым талантливым, по самым лучшим… По лучшей девочке, по лучшему мальчику…       Мальчик, мальчик… Другая женщина носила его в животе, волновалась, тревожилась, сможет ли он родиться в срок и здоров ли будет. Другая женщина рожала его в муках, волнуясь и радуясь, и заплакала от счастья и от облегчения, когда услышала первый крик младенца, когда ей положили на грудь красный и пищащий комочек – её сына. Другая женщина его растила и выпустила в жизнь, перекрестила на дорогу, волнуясь, и долго глядела вслед.       Сын… Может быть, в этом дело? У неё никогда не было сына, она не знает, как это – быть матерью мальчика, будущего мужчины. Может быть, ей этого не хватает? Появления внуков ещё ждать и ждать, вокруг всегда только чужие дети, чужие малыши и подростки… Отчего так щемит сердце, откуда такое сильно желание опекать почти взрослого парня, заботиться, помогать ему во всём? – Андрей, тебе нужно думать о себе. У тебя-то что происходит? Ты ведь тоже не в лучшем положении. – Она кладет ему руку на плечо. Он очень тактильный, восприимчивый ребёнок, ему очень нужен такой контакт, чтобы чувствовать поддержку. – Ну, в сравнении с ней… – Давай-ка без сравнений. Расскажи про себя, только не приукрашивай. Всё плохо? Или уже забрезжил свет в конце туннеля? – и тут нужно его погладить по голове, по густым русым волосам, словно случайно.       Это не любовь, конечно. Другая женщина будет его любить, просыпаться рядом по утрам и ждать с работы домой по вечерам, смотреть в серые глаза и думать, что он самый умный, самый красивый и других таких на свете больше нет. Может, это и вправду будет Камила, их дело молодое. А может, другая девушка. Это сейчас неважно. Но что же это с ней тогда? Какое-то непорочное, абсолютно не половое, платоническое чувство. Как у скульптора, оживившего свою статую, – но разве она эту статую изваяла? Он ведь пришёл к ней уже готовым спортсменом, и она, по сути, занимается им всего-то две недели. Ничтожный срок для любой человеческой жизни и карьеры. Но откуда такое чувство давящей ответственности за него, за его судьбу?       Его – и Камилы. Почему-то они воспринимаются одинаково, почти как нечто целое, как соединение двух частей. Хотя это два разных человечка с совсем разными историями. Но сейчас надо думать не о ней – о нём. – Андрей, что нам нужно сделать, чтобы тебе было у нас хорошо? – Спасибо, меня всё устраивает. У вас прекрасные условия, я даже не ожидал… – Я не о том. Видимо, я неправильно сформулировала. Что нужно сделать, чтобы ты стал совсем счастливым? Кроме того, чтобы решить одним махом все проблемы Камилы, это невозможно. Как мы уже проговорили, это не твоя головная боль. Скажи, чего тебе самому не хватает? Почему ты не можешь успокоиться и радоваться жизни? – Это нелегко объяснить. Просто… – Просто что? – нависает над ним, смотрит пристально, требуя ответа. Он поднимает на неё глаза, влажные, тревожные, немного растерянные: – Вы столько для меня делаете, спасибо большое, я вам очень благодарен. Вы не думайте об этом, пожалуйста. А это… Это, наверное, уже не исправить. Это нормально, что я не могу привыкнуть. Я привыкну к тому, что не могу привыкнуть, обязательно справлюсь с этим. – Да что же тут такого? К чему тут нельзя привыкнуть? – Ну я не знаю, как это объяснить-то, – горячится, взмахивает руками, – вот, например, чайки. В Москве вообще есть чайки? Этот вопрос ставит её в тупик и заставляет почувствовать себя в дурацком положении. Она замирает, всерьёз задумавшись. – Не интересовалась. Есть где-то, наверное. В зоопарке, например. – Просто я привык, что просыпаюсь оттого, что во дворе кричат чайки… Такие глупости, извините. Не обращайте внимания, пожалуйста, я полную чушь несу. – Нет, это важно. Всё, что ты думаешь и чувствуешь, важно.       Андрей недоверчиво косится и слегка округляет глаза. Явно не ожидал услышать такое от тренера. В прежнем штабе его наверняка на этом месте уже заткнули бы словами «кончай ныть, ты мужик или тряпка, выйди, вытри сопли и вернись, когда будешь готов работать». – Говори, говори, тебе нужно выговориться. А я должна понять масштаб бедствия. – Да нет никакого бедствия, – Андрей чувствует себя очень неловко и спешит её успокоить. – Просто питерские плохо приживаются в Москве, мы прикипаем душой к Питеру, к его атмосфере. Мы немножко другие. Но Москва мне тоже нравится, нравится тут жить. Я приспособлюсь, обязательно приспособлюсь. – I`m an alien, I`m a legal alien. I`m Englishman in New York…       Андрей не слушает Стинга и плохо знает английский, но общий смысл улавливает и кивает. – Скучаешь по своим? – Да. – просто признается он. – По всем скучаю. Сестру сто лет не видел, но я её и дома редко видал, она всегда в разъездах. Я её очень люблю, вот её сильно не хватает. Друзей, приятелей… Но я привыкну, освоюсь. Буду ездить к ним на выходные. Всё наладится. – Мне б твою уверенность, – Этери внезапно резко отворачивается от него, идёт к своему письменному столу и падает на стул, почти ложится головой на стол, закрыв лицо руками.       Оторопевший Андрей внимательно наблюдает за ней. – Боюсь, что ты ошибся, – глухо говорит она из-под сложенных раковиной ладоней, избегая смотреть на него. – Ты думал, что попадёшь в лучший штаб – а пришёл в штаб с самой плохой репутацией, где детей кормят допингом, где все медали получены нечестно. К тренеру – мошеннице и преступнице. Весь мир сейчас это обсуждает. Ты сделал неправильный выбор, мальчик.       Андрей начинает догадываться, что она вот-вот заплачет, и ему становится не по себе. Он осторожно косится на дверь, борясь с искушением выбежать из комнаты и судорожно прикидывая, что полагается делать в таких случаях. Позвать кого-нибудь на помощь? Не будешь же вешать куртку на стену и играть в домики, это же не девчонка Камила, взрослая, солидная женщина, тренер…       Он даже теоретически не мог представить, что Этери Георгиевна может так расклеиться. Она? Заплачет? Да скорее она сама заставит громко плакать всех на льду. И что делать в такой ситуации? Вроде бы он должен искать у неё поддержки, а не наоборот. Но ведь он мужчина, мужчина всегда должен помогать женщинам, защищать их. Даже если это дамы взрослые, умные и сильные, а он совсем ещё молодой. И он сам назвался её рыцарем, он должен что-то сделать. – Но ведь… Ведь это всё неправда. Мы ведь знаем, что это не так. И все знают. – закусывает губу. – Это несправедливо… – Справедливость… – глухо звучит из-за сложенных рук. – Ты всё ещё веришь в справедливость? Её нет. Её не бывает. Лучше сразу забудь об этом. Не будет никакой справедливости ни для Камилы, ни для меня. Ни для тебя. Чем скорее поймёшь, тем лучше.              Андрей думает, что и сам вот-вот разревётся. Он ощущает, как привычный мир расползается по швам, покрывается тёмными пятнами и разрывается по сгибам, как кораблик из газетной бумаги. Бумажные латы расползлись на мелкие склизкие комочки, как намокший тетрадный лист, а меч оказался простым огрызком картона, которым никого не защитишь, не убережёшь, можно только насмешить. Рыцарь стоит на ристалище потерянный, пытаясь прикрыть собой двух испуганных дев, а вокруг него туман, и в ушах гремит язвительный многоголосый хохот. Противник многолик, всеведущ и непобедим, никаких сил не хватит, чтобы не то, чтобы сразиться, а хотя бы сбежать, укрыться от него. Они у невидимого врага как на ладони, он отлично видит каждое движение и может делать с ними что хочет. Они же тыкаются наощупь, как слепые котята. Откуда придёт беда, где нанесут удар – кто знает? Камила разве могла догадаться, что у неё вдруг найдут допинг? А Этери Георгиевна разве могла это предсказать? Но удар был нанесён, и отразить не удалось, даже уклониться или сгладить последствия.       Этери Георгиевне плохо, очень плохо. Наверное, никто не знает, насколько, она никому и виду не показывает. Что она расчувствовалась в разговоре с ним – это случайность. Заговорили о Камиле, вот её и понесло… А ему, раз так вышло, самое время показать свою преданность, сделать для неё подходящий «домик» и достать все погремушки, которые у него припрятаны. Не в буквальном смысле, конечно.       С Камилой всё куда проще, она ещё маленькая, с ней можно говорить с позиции старшего, утешать, успокаивать, растолковывать, что всё наладится. Она хоть и напуганный, но ребёнок, она ему верит во всём. А Этери Георгиевна… Для неё он сам – малыш. Она же для него – женщина-загадка. Андрей добросовестно шевелит мозгами, пытаясь справиться с головоломкой, которую не смогли решить многие мужчины гораздо старше и мудрее его. Но интуитивно находит подходящее решение: – Этери Георгиевна, а вы помните, что сказали мне тогда, ну, когда я к вам впервые сюда пришёл… – Что именно? – глухой голос из-под сложенных ладоней звучит почти как шум моря в раковине. – Говори поконкретнее, будь любезен. – Вы сказали, чтобы я перестал беспокоиться о том, что думают другие. Что у меня всё есть, чтобы стать чемпионом, всё это при мне, нужно только об этом помнить и верить в себя. – К чему ты это сейчас? – Так ведь у вас сейчас такая же ситуация. Вы ведь остаётесь той же самой Этери Тутберидзе. Лучшим тренером, и я пришёл заниматься к лучшему тренеру, какого только мог найти. И я сейчас вижу перед собой лучшего тренера. А что там говорят, это совершенно неважно. Вам бы тоже всё это не надо слушать, ни к чему это.       Этери откинулась на спинку стула, убрала руки от лица и изумлённо поглядела на него абсолютно сухими глазами. Разумеется, она не позволила бы себе плакать при ученике. – Считаешь, мне не из-за чего переживать? – Абсолютно. Пусть себе болтают. Теперь понятно, что Камила в нём нашла. Точнее, чем он её взял, кроме красоты. Красивых мужчин много. Понимающих и преданных – единицы. – Думаешь, всё пройдёт и всё наладится? – складывает руки на груди, задумавшись. – Конечно. Со временем. Всё встанет на свои места. Работаем дальше.       Этери устало вздыхает и растирает виски – и фиксирует то самое знакомое ощущение, лёгкое покалывание и словно бы небольшое головокружение. Вот оно, начинается.

***

      Она никогда не стала бы той, кем стала, если бы не умела предвидеть будущее. Все эти видения всегда случались невпопад, надолго выбивали её из колеи и редко сулили что-то хорошее. Обычно показывали полный провал на каком-нибудь старте или печальный конец отношений. Так было с Женей, с Липой, да много раз было. Теперь ей явно что-то хотят сказать про Андрея. Или всё-таки про Камилу?       Почему эти двое в её сознании связаны, словно части единого целого? И почему, если это так важно, она не может собрать их вместе?       Сейчас нужно не упустить момент и чётко задавать вопросы, иногда это работает и ей показывают то, что её интересует. Плюс Камила – минус Андрей. Плюс Андрей, значит, минус Камила. Всего-то две недели вместе у неё занимались. Плюс Андрей плюс Камила будет… видимо, минус она сама. Где-то, но не у неё.       А если бы всё-таки ей удалось собрать их у себя? Повезти на Олимпиаду обоих сразу? Что бы тогда было?       Теперь она как будто снова на Олимпийских играх. По левую руку от неё, как тогда, сидит потерянная Камила с застывшим лицом биоробота, по правую – бледный как мел, даже чуть зеленоватый, но на вид очень спокойный Андрей. Только пальцы скрещенных рук немного подрагивают. – Ну ничего и не случится, – нарочито весело говорит он со своей фирменной ухмылочкой, и как всегда, непонятно, шутит он или серьёзен, – ну и выйду, и откатаю. Мало ли что хейтеры в Интернете пишут, не полезут же они меня взаправду убивать.       И он выходит на лёд, и катает программу, и даже успевает сделать несколько прыжков, прежде чем внезапно падает. Сначала никто даже не ахает, видимо, с противоположного конца выглядит так, будто он просто упал с прыжка. Но Этери как в замедленной съемке ясно видит его лицо в момент падения: ошарашенное, совершенно детское, с обиженной гримаской малыша и внезапно закатившимися под лоб глазами. Какой-то тёмный предмет, явно инородный, не нужный здесь, с громким звуком разбивается о лёд. Вздрагивают и вскрикивают все, кроме Андрея, который беспомощно лежит на льду и даже не пытается встать. Музыка не стихает.       Зал молчит, а потом взрывается многоязычным бестолковым криком. Здесь нет зрителей, только журналисты и волонтёры, но, видимо, и среди них нашёлся нездоровый на голову фанат Ханю, который таким образом выразил свою ненависть к юному русскому фигуристу.       Кто принёс на арену бутылку, кто допустил, чтобы её бросили на лёд?       Потом она будет орать на организаторов и волонтёров так, как никогда ни на кого не орала в жизни, будет пересматривать видеозаписи с камер наблюдения – но это потом. За минуты, пока Андрея выносят со льда, везут в медицинский кабинет, приводят в сознание, она, кажется, успевает постареть, умереть, воскреснуть, снова умереть и опять воскреснуть. К счастью, Андрей снова открывает глаза, он слаб, но всех узнаёт, на вопросы отвечает осмысленно, только не помнит, что произошло. Ему сбривают прядь волос, чтобы обработать рану на виске и наложить швы, и он становится похож на всклокоченного воробушка. Соседние пряди густых русых волос обильно перемазаны подсохшей кровью, и это придаёт ему вид ещё более несчастный и потерянный. Он бодрится, пытается острить и не показывать, как сильно расстроен и напуган, но получается не очень убедительно. Звонит с её телефона своей маме, которая, конечно, смотрела трансляцию и которая, разумеется, сейчас пьёт сердечные лекарства. Долго убеждает её, что всё с ним в порядке. Полдня уходит, чтобы сделать в Пекине снимок МРТ, и к счастью, не увидеть ни внутричерепного кровоизлияния, ни сотрясения мозга. Журналисты несколько расстроены, что Андрей пострадал так незначительно, но в любом случае, его история облетает весь мир. Произвольная, конечно, завалена, никаких надежд на высокие результаты. Оба получают важный опыт, который следует обдумать, долго и мучительно его обдумывают и в следующем сезоне, придя к совместному сложному решению, прекращают сотрудничество.       И это ещё благополучный исход ситуации. Ей и другой вариант показали, когда она летит обратным чартером рядом с большим свинцовым ящиком на борту. Везёт домой гроб, коньки и рюкзачок с Бинь Дунь Дунем. Ваш сын на редкость удачно съездил на Олимпиаду, дорогие родители.       Значит, не судьба. Всё равно не сложилось бы, и Андрею тогда было бы ещё хуже. Тогда для чего его к ней привели сейчас? И почему она всегда видит этих двух детей рядом, какая между ними связь?

***

      Этери на мгновение подносит руки к лицу и снова их убирает.       Теперь мальчик и девочка стоят перед ней близко-близко, на расстоянии двух шагов. Стоят, свободно опустив руки по бокам, как на утреннем построении, и смотрят не на неё, а в никуда, в пространство за ней, на что-то, видимое только им. Возможно, глядят в своё будущее. Их лица спокойны, но не радостны. Они одеты в форменные олимпийские курточки, те, в которых фотографировались для профайлов на Олимпийских играх в тот самый счастливый и фатальный день своей жизни. Одинаковая одежда стирает половые различия – молодые люди теперь кажутся бесполыми, как людские души. Волосы Андрея уложены гелем, зачёсаны назад и кажутся почти каштановыми, глаза на фоне окружающей их сплошной черноты тоже выглядят темнее обычного. Глаза Камилы, наоборот, отливают синевой. Они почти сравнялись во всём и превратились в идеальных двойняшек.       Брат и сестра. Гензель и Гретель.       Два алмаза. Две кристально чистых души.       Парочка.       Так и должно было бы случиться, думает Этери. Как бы, ох, как бы они могли бы дополнять друг друга на льду, стремиться догнать другого и стать ещё лучше, и каждый из них становился бы примером для другого.       А возможно, со временем из них вышла бы идеальная танцевальная пара, которой люди восхищались бы и вспоминали бы их и многие годы спустя.       Вот оно! Вот ответ! Вот для чего всё это было нужно!       Они словно бы ждали, пока Этери догадается, и врываются в видение резко, словно порыв холодного зимнего ветра, кружатся в танце – а близняшки расступаются, пропуская их вперёд, уходят на задний план, скрываются из виду. Красивый молодой мужчина и очаровательная девушка – вот, значит, какими они станут через пару лет, когда повзрослеют. А их танец под щемящую музыку не просто прекрасен, это что-то, что нельзя описать обычным словом…       Вечная красота отобрала их. Вечная красота выбрала их своими проводниками и определила их путь на всю жизнь. Вечная красота послала эту пару в мир, чтобы дотронуться до человеческих душ, напомнить им о себе, о том, что они смутно знают с рождения: всё преходяще, всё мимолётно и суетно – и только красота изначальна и постоянна, всепроникающа и непобедима. Потому что красота и гармония и есть основы мироздания. Всё это звучит так высокопарно, но если подумать, на деле очень просто и естественно.       Отдайте их мне, мысленно умоляет Этери неизвестные ей силы, управляющие судьбами людей. Пусть они останутся у меня, если пришли. Я всё для них сделаю, найду им лучших тренеров, лучших специалистов, они станут первой парой в мире…       Танцоры исчезают. Близняшки в олимпийской форме снова стоят на расстоянии вытянутой руки от неё, глядя ей в лицо, но не видя.       Потом Камила разворачивается и молча идёт к приоткрытой двери. Этери провожает её безумным взглядом. Девочка моя, куда же ты… Не забирайте её у меня, оставьте!       Андрей остаётся на месте, ненадолго задерживается, потом тоже поворачивается и тоже идёт к выходу. Ненадолго встречается с ней глазами – и Этери читает в них чувство вины.       Оба ушли. «И никого не стало». – Это что, Рахманинов? Кто-то у нас на этаже Рахманинова играл? Да так красиво, как в филармонии, – негромко рассуждает живой и реальный Андрей. Она почти и забыла, что он сейчас здесь, в одной комнате с ней – и с призраками будущего. Неужели тоже всё видел? Или только что-то краем уха слышал? – Тебе показалось. – Нет, кто-то точно играл Рахманинова, – горячась, начинает доказывать Андрей, – моя тётя музыкант, она концертирует с оркестром, я всю эту классику на слух узнаю… – и вдруг замолкает, смущённый. Дошло-таки, с кем он спорит.       Этери, морщась, растирает пальцами виски. Насколько легче была бы жизнь без этих видений.       А ведь Андрей действительно слышал. Он вообще многое слышит и ощущает лучше остальных. Возможно, и в её видение тоже проник каким-то образом.       Наверное, это к лучшему. Она как жрица вечной красоты провела неофита в её храм, помогла прикоснуться к сакральному. Этот момент он запомнит надолго. – Что мне сделать, чтобы ей помочь?       Опять он об этой девочке. Как будто она здесь, с ними, сидит на соседнем стуле. Совершенно не хочет подумать о себе. – Ты и так делаешь всё, что нужно. Просто будь рядом. – Да, но только… – Андрей, пожалуйста… – устало просит Этери. Именно просит, и это его удивляет и пугает. – В этом я не могу тебе указывать, это только ваши дела, просто по-человечески прошу: не шути с её чувствами. Она сейчас очень уязвима, хватается за тебя, как за соломинку, для неё ты самый лучший, потому что выслушал, безоговорочно поверил и помог в самые тяжёлые дни. Она такая неопытная девочка, может заиграться и решить, что это что-то большее, влюблённость или даже любовь. Такое часто бывает. – Знаю. – Пообещай, что не будешь играть её чувствами. Что не перейдёшь эту грань. – Я ничего не сделаю ей во вред, ну правда же.       Дети, дети. Как мало стоят ваши обещания, и как искренне вы в них верите. – Странный какой-то у нас вышел разговор, – тем же усталым голосом продолжает Этери. После видений она всегда какое-то время чувствует себя одинокой и несчастной. Вот и сейчас хочется поскорее выставить ученика за дверь, чтобы побыть одной. – Я ведь совсем не затем тебя позвала. Не о Камиле хотела поговорить, а только о тебе. – А-а… а что обо мне? – Андрей не на шутку пугается. – На вчерашней вечерней тренировке один мой ученик только и делал, что пытался прыгать квадфлип. Заходил, падал и снова заходил. Конечно, у него ничего не получилось. Не подскажешь, кто бы это мог быть?       Андрей краснеет и закусывает нижнюю губу. – А ведь клялся, что не сдаст, – ворчит он в пространство. – Даниил Маркович ничего и не рассказал, можешь на него не дуться. Он прикрыл тебя. Просто я всё знаю, это моя обязанность. Андрей, зачем ты это делаешь? Ты должен беречь себя, а не убиваться.       Андрей вздыхает и отводит глаза. – Я ведь вижу, что происходит. Не старайся показать себя с лучшей стороны, не пори горячку. Мы взрослые люди, мы всё понимаем. Для того мы и нужны, чтобы помочь тебе прыгать стабильно. Будь поспокойнее. Не волнуйся, мы примем тебя любым.       Андрей широко улыбается, впервые за всё время разговора. – Спасибо, Этери Георгиевна. – Ты меня понял? Будешь меня слушаться? – Куда ж я денусь с подводной лодки. Я же ваш, – просто говорит он и снова широко улыбается, –де факто, а теперь уже де юре.       Этери вздрагивает. Ну не мог он слышать тот разговор. Как догадался? –Никаких больше самоистязаний, понял? Иначе отстраню от занятий. Иди и подумай хорошо о том, что я сказала. До свидания. – До свидания. До следующего сеанса самоистязания, – Андрей скороговоркой прощается, нервно смеётся и с улыбкой выскакивает за дверь. И Этери тоже не может удержаться от улыбки. Юморист, так его.

***

      Этери уходила с работы поздним вечером. В сумерках она не сразу разглядела молодую парочку, оживлённо болтающую у входа.       Потом по низкому гортанному смеху она узнала Андрея. Он показывал что-то, видимо, забавное, на экране телефона своей спутнице, и Этери, как и любой женщине, стало интересно, кто же это с ним. Но не настолько, чтобы окликнуть его и смутить, вторгнуться в личные дела своего спортсмена.       А потом и девушка, стоявшая к ней спиной, засмеялась, и у Этери пробежал холодок по коже. Потому что рядом с Андреем стояла Камила.       Теперь ей ещё больше хотелось подойти и заговорить с ними, осторожно узнать, как у неё дела. Но её останавливает не только нежелание лезть в личное пространство, но и страх. Страх увидеть на лице Камилы вежливую маску, а то и откровенное презрение или злобу.       Но они так искренне, так непосредственно смеются… Как будто ничего и не случилось. Им весело и очень хорошо вдвоём.       Они выбрались. Двое маленьких детей, заплутавших в тёмном лесу, нашли свою тропинку. Без её помощи они нашли выход и бегут теперь на огонёк, обгоняя друг друга и сверкая босыми пятками.       И вдруг ей становится страшно за них, хочется побежать за ними, схватить за руки, остановить, уберечь, закричать: «Дети, дети, куда вы бежите, постойте! Вы же не знаете, что это за свет, куда вас приведёт эта тропинка! Может, там солнечная дорога, которая приведёт к людям, а может, светятся окошки домика людоедки! Постойте, не спешите!»       Но она тут же одергивает себя.       Не нужно никого останавливать.       Эти дети знают, что делают, лучше, чем ты.       Опусти их. Они справятся.       Они обязательно выберутся на верную дорогу.