So they become friends

Мы можем находиться в молчании

И нам обоим комфортно и спокойно.

Так происходит у настоящих друзей

И после ссор и грубых слов

Мы миримся друг с другом.

Так поступают настоящие друзья.

И времена счастливые и времена трудные

Мы преодолеем вместе и все переживём.

О, мне плевать, что будет завтра

Потому что мы столкнёмся с этим вместе.

Так поступают настоящие друзья.

Если нам придётся столкнуться с чем то,

Мы сделаем это вместе.

Так поступают настоящие друзья.

***

1 мая 2158 год       В окна спальни лился бледно-голубой лунный свет. Призрачное свечение экрана на прикроватной тумбочке озарило комнату. Тихое, но настойчивое жужжание вибрации заставило Инко вздрогнуть и медленно выплыть из объятий тяжелого, беспокойного сна. Она лениво протерла глаза и, с тихим стоном перевернувшись на живот, потянулась к назойливому гаджету.       На экране висело одно-единственное непрочитанное сообщение. От Хисаши. Любимого мужа, чье физическое присутствие в их жизни постепенно заменили цифровые следы — сообщения и денежные переводы из-за океана.       Ту самую должность в престижной американской фирме они когда-то называли «судьбоносным шансом». Глупо было отказываться, твердили все вокруг. Особенно когда у них на руках был крошечный комочек с огромными зелеными глазами — их Изуку. Ответственность, казавшаяся такой огромной, требовала жертв. Тогда им казалось, что они готовы принести эту жертву — расстаться на время ради стабильного будущего дочери. Теперь же Инко с горечью понимала, что никакие деньги не могли компенсировать тепло отцовских объятий, в которых так нуждалась их маленькая девочка. Ответственность, которая когда-то казалась общей, теперь целиком лежала на её плечах, и её тяжесть с каждым днём становилась всё невыносимее.       2:56 Хисаши: прости, любимая, я не смогу приехать к вам на праздники. На работе завал. Я вышлю деньги на карточку. Повеселитесь. Поцелуй от меня Изуку. Люблю вас!       Фраза «Я вышлю деньги на карточку» отозвалась горькой усмешкой где-то глубоко внутри — они давно стали универсальной валютой, которой он откупался от их одиночества. Когда-то, слушая восторженные рассказы Хисаши о заграничной должности, она, ослеплённая розовыми мечтами, сама подталкивала его к этому решению. Тогда им казалось, что ради будущего дочери можно пережить всё что угодно. Они строили воздушные замки из финансовой стабильности, забыв, что детям нужны не стены из денег, а тёплые объятия обоих родителей.       Пальцы сами потянулись к кнопке выключения, будто пытаясь стереть это жестокое сообщение. Глухой щелчок погрузил комнату в полумрак, и Инко рухнула лицом в подушку, вгрызаясь в ткань зубами, чтобы не издавать звуков. Горло сдавили спазмы, а слёзы текли по вискам, впитываясь в наволочку.       Она вспоминала первые месяцы разлуки — тогда Хисаши звонил каждый вечер, его глаза на экране сияли, он с воодушевлением описывал новый филиал, коллег, квартиру с панорамными окнами. Но постепенно энтузиазм в его голосе угас, видеозвонки сменились краткими аудиосообщениями, а её робкие намёки о переезде стали разбиваться о ледяную стену непонимания и ссор.       И теперь, вытирая влагу со щёк, Инко отчётливо понимала: корень этого одиночества — в ней самой. Это она позволила жизни превратиться в ожидание денежных переводов. Это она не сумела донести, что Изуку нужен не заграничный отец-спонсор, а папа, который сможет поднять её на плечи и рассмешить до слёз.       Она лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному прерывистому дыханию и мерному тиканью часов в коридоре. Горечь постепенно отступала, оставляя после себя пустоту и странное, почти физическое ощущение одиночества. В этой тишине её мысли прояснились, став безжалостно точными.       Да, она была виновата. Но не в том, что отпустила его — в конце концов, они оба тогда верили в эту авантюру. Её настоящая вина была в том, что она позволила этой разлуке превратиться в норму. Позволила дочери привыкнуть к тому, что папа — это голос из телефона и деньги на карточке для новых игрушек и мерча Всемогущего. Она закрывала глаза на то, как Изуку перестала спрашивать о нем по утрам, как перестала бежать к экрану, когда раздавался звонок.       Инко медленно села на кровати, проводя руками по лицу. Она встала и бесшумно подошла к окну, глядя на усыпанное звёздами небо, такое бесконечно чужое над крышами их тихого городка. Где-то там, под другим небом, был человек, являвшийся её мужем. Но сейчас её мир сузился до этой комнаты, до этого дома, до ее единственной и любимой дочери.       Инко глубоко вздохнула, и в груди что-то щёлкнуло, приняв решение. Хватит. Хватит жить в ожидании. Хватит позволять чужому выбору определять их счастье. Если Хисаши выбрал карьеру, это его право. Но её право — построить для их дочери полноценную жизнь здесь и сейчас. Жизнь, в которой будет достаточно любви, смеха и поддержки, чтобы компенсировать отсутствие одного человека.       Она отвернулась от окна. Не для того она растила дочь, чтобы та училась прятать свои детские обиды. Завтрашний день Золотой недели должен был стать настоящим праздником. Не благодаря деньгам с чужого континента, а вопреки всему. Они пойдут в парк, будут есть мороженое, и она сделает всё, чтобы её дочь встретила там друга. Чтобы она увидела, что мир не ограничивается стенами их квартиры и экраном компьютера.       Инко тихо вышла в коридор, по пути поправляя рамку с фотографией, где они все трое смеются, обнявшись. Боль от этой фотографии была уже другой — не свежей раной, а шрамом, который напоминал об ошибке, но больше не управлял её жизнью. Она подошла к двери детской, приоткрыла её и заглянула внутрь.       Изуку уютно устроилась в своём постельном гнездышке, укрывшись одеялом с изображением Всемогущего. Её лицо было спокойным, без намёка на дневные тревоги. Инко с умилением наблюдала за тем, как её дочь, сжимая в руках плюшевую игрушку, укуталась в одеяло, словно в защитный кокон. Изуку что-то пробормотала во сне и крепче прижала к себе плюшевую игрушку. Инко улыбнулась, вспомнив, как накануне дочь пыталась повторить боевую стойку Всемогущего, используя диванные подушки в качестве «злодеев». Эти наивные, но такие искренние попытки подражать герою трогали её до глубины души.       Она прикрыла дверь и направилась привести в порядок гостиную после бурного ночного «урагана». Инко с улыбкой вспомнила, как вчерашний вечер прошел в хаосе: игрушки были разбросаны по всему дому, а следы шоколада и крошек от печенья на столе напоминали о том, как Изуку устроила себе маленькое пиршество. Каждое новое достижение дочери Инко с радостью фиксировала в детском альбоме, и на страницах уже накопилось множество записей о первых шагах, словах и маленьких победах.       Рассвет уже размывал ночные тени за окнами, когда Инко закончила уборку. После чего она решила направиться в магазин, чтобы купить свежие ягоды и фрукты для завтрака. Её маленькая Изуку была настоящей поклонницей этих лакомств, особенно кислой ежевики и сладкой малины, которые всегда вызывали у неё восторг. Вернувшись домой с полными сумками, она принялась готовить завтрак. Однако, дойдя до середины процесса, Инко вдруг осознала, что пора разбудить свою яркую девочку, которая, похоже, не собиралась вставать.       Комната дочери была залита мягким золотистым светом. Пылинки танцевали в солнечных лучах, словно золотая пыль. Изуку спала, зарывшись носом в подушку, ее растрепанные зеленые волосы разметались по белой наволочке. Ее дыхание было ровным и безмятежным, а в уголках губ застыло что-то похожее на улыбку.       – Изу-чан, – голос Инко прозвучал тихо и ласково, – Просыпайся, моя героиня. Новый день ждет.       Девочка заворчала, зарывшись носом в подушку, и это было так трогательно, так привычно, что у Инко защемило сердце. Она повторила ласковый зов, на этот раз слегка покачивая маленькое плечико. Длинные ресницы Изуку дрогнули, затем медленно поднялись, открывая огромные, изумрудные, еще сонные глаза. Они смотрели на маму без понимания, но тут же взгляд Изуку прояснился, и её лицо озарилось утренней улыбкой, беззвучной, но яркой, как первый луч солнца.       – Доброе утро, мама, – прошептала она хриплым от сна голоском, и эти простые слова наполнили Инко такой силой, такой уверенностью, что все сомнения окончательно рассеялись.       – Доброе утро, моя радость, – Инко наклонилась и поцеловала её в лоб, вдыхая тёплый, сладкий запах детского тела. – Сегодня у нас особенный день. Пойдём завтракать? Я купила твои любимые ягоды.       Она помогла дочери подняться, и та, всё ещё вялая от сна, доверчиво прильнула к её плечу. Инко обняла её, ощущая под ладонью хрупкость маленьких лопаток, стук спокойного сердца. Это был её мир. Её единственная и нерушимая реальность.       За завтраком царила атмосфера лёгкости, которую Инко создавала с почти что отчаянной решимостью. Солнечные блики танцевали на столе, отражаясь в медной сахарнице, а тарелка с малиной и ежевикой напоминала коробку с драгоценностями. Изуку, уже полностью проснувшаяся, с восторгом уплетала ягоды, и её щёки быстро окрасились в лилово-малиновые разводы. Инко не стала её ругать.       Инко стояла у раковины, и ее пальцы, скользившие по гладкой поверхности тарелки, были единственным спокойным местом в бушующем внутри нее море. Из детской доносился знакомый гул толпы, взрывы и победные реплики Всемогущего — звуковой фон, без которого уже невозможно было представить их дом. Она всегда знала, что ее дочь не такой ребенок, как все. Ее восхищение героями было слишком интенсивным, ее глаза горели слишком ярко, а ранимость сквозила в каждом движении. Инко видела, как Изуку в парке замирала, наблюдая за играющими детьми, ее ладошки сжимались в кулачки, но шага навстречу она так и не делала. Инко не могла избавиться от ощущения, что её ребёнок слишком хрупкий для этого мира, как нежный цветок гортензии: достаточно лишь слегка надавить на стебель, и он сразу же сломается.       Тревога подступала к горлу кислым комком. А что, если она не сможет ее защитить? Не от злодеев с экрана, а от безразличия этого мира? От колких слов, от одиночества на школьной скамье? Мысли путались, накручивая друг друга:       Я недостаточно хорошая мать. Я не могу дать ей отца. Я не смогу научить ее быть сильной. Она одна, совсем одна, и это моя вина.       Посуда была вымыта до скрипа, но тревожные мысли не исчезали. Инко вытерла руки и направилась в комнату дочери. Под призрачным светом монитора, Изуку сидела, словно мотылек, приколотый к яркому экрану.       – Изуку, пора на прогулку, – голос Инко прозвучал мягко. Она подошла ближе, её шаги заглушал мягкий ковёр. – Если ты и дальше будешь вглядываться в этот экран, то заработаешь себе очки раньше, чем пойдёшь в среднюю школу.       Она настойчиво, но без резкости потянула за спинку чёрного компьютерного кресла, откатывая его от стола. Колесики подчинились с недовольным скрипом. Изуку, вырванная из мира пикселей и подвигов, болезненно моргнула, её пальцы инстинктивно потянулись к клавиатуре.       – Ну ма-а-ам, – она надула веснушчатые щёки, превратившись в рассерженного хомячка. – Ещё пять минуточек! Пожалуйста! Там же Всемогущий… он же сейчас… – Изуку попыталась подтянуться обратно к столу, ухватившись за его край обеими руками, всё её маленькое тело напряглось в порыве отчаянного сопротивления. – Он такой сильный! Я должна видеть!       Инко замерла, глядя на это маленькое, напряженное от возмущения существо. Внутри нее боролись два чувства: привычная тревога, шептавшая, что нельзя так резко прерывать увлечение дочери, и новая, только что созревшая решимость — нельзя позволять ей жить только в виртуальном мире.       – Этого героя можно посмотреть в другой раз, – Инко мягко высвободила крохотные пальцы Изуку из-за края стола, обвив их своими. – Давай прогуляемся в парке. Я куплю тебе новое мороженое в виде Всемогущего. Как тебе такая идея?       Она наблюдала, как внутренняя борьба отражалась на лице дочери: обида и желание досмотреть ролик медленно отступали перед соблазнительным образом. И вот, словно первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь тучи, в глазах Изуку загорелся восторг, а ее веснушчатое личико озарила широкая, сияющая улыбка, способная растопить любое материнское беспокойство.       – Правда-правда?! – голосок звенел, как колокольчик, наполняя комнату радостной энергией. Она тут же вскочила с кресла. – Мама, а я могу взять его фигурку с собой? Чтобы он нас охранял! Когда рядом Всемогущий — ничего не страшно!       – Конечно, – с улыбкой ответила Инко. – Что же ты наденешь сегодня?       – То жёлтое платье, которое мы недавно купили! Оно такое красивое! – Изуку потянулась к шкафу, и Инко вытащила оттуда жёлтое платье, украшенное расшитыми ромашками. Усадив дочь на кровать, она помогла ей переодеться и натянула на маленькие ножки белые носочки.       – Теперь мне тоже нужно быстро переодеться, – Инко погладила дочь по голове. – Подожди немного, я скоро вернусь.       Дверь притворилась с едва слышным щелчком, оставив в комнате звенящую, обманчивую тишину. Изуку, затаив дыхание, несколько секунд сидела неподвижно, словно маленький зверек, прислушивающийся к опасности. Затем она бесшумно соскользнула с кровати и на цыпочках подкралась к двери, прильнув щекой к прохладной деревянной поверхности. В щелочку было видно, как тень матери скользнула в ее спальню. На губах девочки расплылась торжествующая, хитрая улыбка. План созрел в голове мгновенно.       Она стремительно рванула к компьютеру, маленькие пальцы лихорадочно заработали, включая системный блок и запуская браузер. Один точный клик и экран озарился знакомым сиянием, а из динамиков полилась воодушевляющая музыка.       Изуку замерла, словно завороженная, ее огромные глаза впитывали каждое движение кумира. В эти мгновения собственная комната исчезала, а вместо нее возникали улицы города, где один человек бесстрашно бросал вызов любой опасности. В глубине души, там, где таятся самые сокровенные мечты, шевелилось горячее, пульсирующее желание: стать хоть чуточку похожей на него. Стать тем, кто приносит надежду.       – Изуку! – раздался осуждающий голос матери за спиной, и задумчивость девочки мгновенно исчезла. Она медленно, словно в замедленной съемке, повернулась на стуле, поднимая на мать огромные, полные вины зеленые глаза. На лице расцвела робкая, извиняющаяся улыбка, пытающаяся смягчить неизбежную нравоучительную беседу.       – Ой... – выдохнула она, и в этом коротком звуке звучала вся ее наивная надежда перевести стрелки. – Идем гулять?       – Ты моя маленькая проказница! – пальцы Инко пощекотали нежный бок дочери, и тишину комнаты разорвал звонкий хохот. Изуку забилась в ее объятиях, совершенно беспомощная перед материнским «наказанием». – Не слушаешься свою маму? Значит, получай наказание!

***

      – Кацуки Бакуго, если ты сейчас же не начнешь вести себя как цивилизованный человек, а не как дикий щенок, мы немедленно остаемся дома! – голос Мицуки пророкотал, подобно предгрозовому раскату.       Грозный крик матери не произвёл на маленького сорванца никакого эффекта. Кацуки лишь фыркнул – короткий, презрительный звук, полный непоколебимой уверенности. Прежде чем Мицуки успела сделать шаг, он, словно юркая ящерица, развернулся и рванул прочь. Кацуки нырнул под руку отца, проскользнув в узком пространстве между его ногами. Масару, в тот самый момент бравшего на себя роль вьючного ослика с целой горой коробок, пришлось резко отклониться. Он резко, почти с балетным изяществом, качнулся вперед, пытаясь поймать равновесие. Коробки заходили ходуном, их содержимое угрожающе загремело. На его широком, обычно невозмутимом лице застыла маска панического напряжения: брови взлетели к волосам, глаза расширились, а губы сложились в безмолвное «О». Он совершил немыслимый пируэт, едва не присев в нелепом шпагате, и лишь чудом, с тихим стоном облегчения, сумел восстановить шаткое равновесие, не выпуская из рук свой бесценный груз.       – ВИДИШЬ?! – новый вопль Мицуки был уже на грани истерики. Она запустила пальцы в свои собственные волосы, словно пытаясь вырвать их с корнем. Ее грудь вздымалась от ярости и беспомощности. – Масару, у нас растёт настоящий бандит! Он совершенно неуправляем! Это маленький монстр!       – Детка... дыши, просто дыши, – прохрипел Масару, осторожно, будто сапер, расставляя коробки на пол. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. – Он просто... гиперактивный. Энергии через край.       – Гиперактивный? – Мицуки застыла, уставившись на него с таким невероятным изумлением, словно он только что объявил о своем решении стать балериной. – Масару, он только что использовал тебя как полосу препятствий! Он... – ее голос дрогнул, и в нем вдруг проступила не только злость, но и отголосок какой-то глубокой, материнской растерянности. – Он не слушает вообще ничего!       Из глубины дома донесся новый оглушительный грохот, за которым последовал ликующий, победный крик Кацуки. Мицуки зажмурилась, проводя ладонью по лицу. Гнев отступал, оставляя после себя лишь знакомую, выматывающую усталость. Она чувствовала, как по вискам пульсирует раздражение.       Масару посмотрел на жену. И в глубине его глаз читалась одна-единственная, еще не сформулированная мысль: Он весь в тебя.       – Мы его слишком балуем, – тяжело вздохнул Масару и посмотрел на другую груду коробок, где были разложены многочисленные игрушки их сына. – Если это продолжится... он не просто выйдет из-под контроля. Он вырастет, уверенный, что весь мир обязан лежать у его ног. И мы будем виноваты в этом.       – Когда-нибудь мы пожалеем об этом, – голос Мицуки сорвался, стал тише и беззащитнее. Вся тяжесть этих лет, всех бессонных ночей и сражений за послушание, разом навалилась на ее плечи, и она, пошатнувшись, опустилась на ближайшую коробку. Отчаяние подступало комком к горлу. – Но как... как я могу ему в чем-то отказывать? – она подняла на мужа влажные от навернувшихся слез глаза. – Мне так хочется, чтобы он был счастлив. Чтобы у него было всё. Весь мир.       Масару подошел к ней, и его тень на мгновение укрыла ее от яркого света люстры. Он присел перед ней, чтобы оказаться на одном уровне, его большая, сильная рука мягко легла на ее ссутуленное плечо, пытаясь согреть его своей теплотой.       – Мицуки, – он произнес ее имя тихо, как что-то хрупкое и драгоценное. – Может, мы попробуем подарить ему не весь мир, а что-то более важное? Не вещи, а.… любовь, которая умеет говорить «нет». И понимание, которое помогает расти, а не ломаться.       Он нежно прикоснулся губами к ее щеке, и в этом поцелуе была не только ласка, но и обещание разделить с ней эту ношу, эту сложную, тернистую дорогу воспитания.       – Ох, бедная наша будущая невестка! – Мицуки фыркнула, и ее смех, сначала легкий и беззаботный, вдруг замер на полуслове. Мысль, зародившаяся как шутка, внезапно обрела вес и четкие очертания. Ее улыбка медленно преобразилась, растянувшись в озорной, почти хищный оскал, в котором читалось не только веселье, но и внезапное прозрение. – Точно! Ему нужна такая, которая не испугается этого балбеса. Та, что сможет надеть на него намордник и держать в ежовых рукавицах, когда это понадобится!       Масару лишь тихо посмеивался, глядя, как жена с азартом начинает рисовать в воображении далекое будущее их буйного отпрыска. В ее глазах горел огонек, предвкушающий драму и комедию, которые неизбежно сопровождали быт рядом с их сыном. Он поднялся, и его тень упала на Мицуки, а на его губах играла мягкая, понимающая улыбка.       – Не забегаем ли мы немного вперед? – игриво поднял он бровь, его взгляд скользнул по игрушечному хаосу, царившему в комнате. – Ему всего три года, ему бы с горшком до конца разобраться, а ты уже о свадьбах.       – Некоторые и в садике первую любовь находят! – парировала Мицуки. В ее голове тут же всплыли образы знакомых пар, чьи истории начались с детских групп. – Помнишь наших коллег? Они же с пеленок неразлучны.       – Мицуки, дорогая, – Масару мягко обнял ее, и его голос прозвучал как теплый, успокаивающий бархат. Он притянул ее к себе, чувствуя, как под его ладонью постепенно расслабляется ее напряженная спина. – Наш сын — не они. У него будет своя, уникальная и, я не сомневаюсь, очень громкая история. И я буду счастлив, когда он встретит ту единственную, что сможет выдержать его напор. Но все это... – он ласково потрепал ее по плечу, – в далеком-далеком будущем. А пока, если мы сейчас же не выйдем из этого дома, наша единственная возможность увидеть, как он носится по парку, будет безвозвратно упущена. Давай, лови момент.       – Точно! – Мицуки вдруг резко вскочила, как будто её ударило током. Она замерла, вслушиваясь в звенящую, неестественную тишину, внезапно воцарившуюся в доме. – Кацуки, ты маленький, распоясавшийся дьяволенок, немедленно иди сюда! Мы идем гулять! – ее голос прозвучал громче.       Ответ пришел не сразу, и когда донесся, то был обдуманным и ясным, словно маленький торг на поле боя.       – Только если ты купишь мне мороженое! В виде Всемогущего! С двумя палочками!       Мицуки застыла с открытым ртом, ее глаза расширились от изумления, смешанного с возмущением. Этот ребенок не просто не слушался — он вел переговоры. Он осмелился выдвигать условия. Ей.       – Ты шантажируешь собственную мать, ты... ты мелкий, манипулятивный гавнюк! – крик вырвался из самой глубины души. Она ринулась вглубь дома, ее шаги громко стучали по полу. – Кацуки Бакуго! Я не шучу! Где ты прячешься?!       Масару, наблюдая за этой бурей, с тихим стоном опустился на ближайшую коробку. Он провел рукой по лицу, ощущая накопившуюся усталость в каждой мышце.       – О боже, – прошептал он в гробовой тишине, которая вновь опустилась на прихожую. В его голосе не было злости, лишь глубокая, знакомая до боли покорность судьбе. Он бессильно покачал головой, смирившись с неизбежным. – В нашем доме снова полный и абсолютный дурдом. Как всегда.       Мицуки металась из комнаты в комнату, безрезультатно заглядывая под кровати и в шкафы, и с каждым пустым углом ее сердце сжималось все сильнее. Эта игра в прятки внезапно перестала быть забавой и превратилась в невыносимое испытание для ее и без того истощенных нервов.       – Кацуки! Ты где?! – голос, сначала громкий и властный, постепенно начал срываться, становясь хриплым от напряжения.       Из-за угла гостиной донесся сдавленный смешок. Она резко обернулась и застыла, увидев, как из-за спинки дивана появляется ее сын. Он стоял, широко расставив ноги в позе настоящего героя, а на его лице сияла настолько довольная и дерзкая улыбка.       – Ах ты маленький... бесенок! – вырвалось у Мицуки, и ее палец, дрожа от бури эмоций, резко указал на мальчика. В ее голосе смешались гнев, невероятное облегчение и та особая, испепеляющая нежность, которая возникает, когда самый большой раздражитель оказывается и самым большим счастьем. Она сделала шаг к нему, и в ее глазах стояли слезы от этого внезапного калейдоскопа чувств. – Сколько раз я должна тебе повторять, что... что дразнить свою мать – это самое ужасное преступление на свете?       Но, прежде чем она смогла сделать следующий шаг, Кацуки, словно чувствуя, что границы дозволенного достигли предела, вдруг сорвался с места. Он не убежал, а стремительно подбежал к ней и с разгона обнял ее за ноги, прижавшись горящей щекой к ее коленям.       – Мы идем за мороженым? – прозвучал его голос, уже без капли дерзости, а с искренней, нетерпеливой надеждой.       И вся ее злость, все напряжение мгновенно растаяли, словно их и не было. Она опустила руку и погрузила пальцы в его взъерошенные светлые волосы, чувствуя, как по ее щекам катятся предательские слезы облегчения.       – Идем, – прошептала она, сжимая его маленькое, упрямое плечо. – Проклятый манипулятор.       Масару, все еще сидевший на коробке, наблюдал за этой сценой, и его усталое лицо медленно озарила теплая, широкая улыбка. Он видел, как напряжение спало с плеч жены, как ее фигура, еще мгновение назад напоминающая туго натянутую струну, теперь смягчилась, согнувшись к их сыну. В этом простом жесте, дрожащей руке в волосах мальчика была вся суть материнства: бесконечная война между яростью и всепрощающей нежностью, где любовь всегда побеждала.       – Значит, мороженое с двумя палочками? – громко сказал он, поднимаясь и подходя к ним. Его голос, глубокий и спокойный, вернул в комнату ощущение нормальности. – Слышишь, мама? С этим надо срочно что-то делать.       Мицуки фыркнула, вытирая тыльной стороной ладони предательские слезинки в уголках глаз.       – Никаких двух палочек! Одной хватит с лихвой, чтобы испортить аппетит, – проворчала она, но в ее голосе уже не было прежней суровости. Она посмотрела на Кацуки, который, уткнувшись лицом в ее колени, теперь исподлобья наблюдал за отцом, явно оценивая, на чью сторону тот станет. – И ты, – она ткнула пальцем в грудь Масару, – не потакай ему. Вы двое — как два сапога пара.       – Мы всего лишь идем навстречу требованиям нашего самого важного клиента, – парировал Масару, с легкостью подхватывая сына на руки и взваливая его себе на плечи, как драгоценный, неугомонный груз.       Кацуки взвизгнул от восторга, маленькие ручки впились в волосы отца. С этой высоты весь мир казался ему завоеванным. Истерика, поиски, переговоры — все это осталось позади, растворившись в простой, победоносной радости момента.       – Держись крепче, штурман, – сказал Масару, крепче придерживая сына за ноги. – Выдаем координаты.       – Прямо! – скомандовал Кацуки, указывая пальцем на входную дверь. – К мороженому Всемогущего!       Мицуки, глядя на них, покачала головой, но по губам ползла та самая любящая улыбка. Она подняла с пола сумочку, поймав взгляд мужа. В его глазах она прочитала то же облегчение и ту же безумную, неизлечимую любовь к этому маленькому урагану, что перевернул их жизнь с ног на голову. И она поняла, что ни за что не променяла бы этот хаос, этот «дурдом», на тишину и порядок. Потому что в этом хаосе и была их жизнь. Настоящая, громкая и совершенно непредсказуемая.       Тёплый, медовый свет весеннего солнца обнял их, едва они переступили порог дома. Воздух был свеж и наполнен ароматом цветущей вишни. Кацуки, устроившись на плечах у отца, на время затих, впечатлённый сменой декораций. Дорога до парка прошла на удивление мирно, в почти идиллическом молчании, нарушаемом лишь щебетом птиц.       Как только в руках Кацуки оказалось заветное мороженое с силуэтом Всемогущего, в нём произошла мгновенная метаморфоза. Он превратился в образцового, сосредоточенного мальчика, вся энергия которого была направлена на ритуальное уничтожение сладкого. Для Мицуки эти пятнадцать минут стали глотком воздуха, короткой передышкой в вечной буре. Она даже позволила себе расслабиться, почувствовав, как ласковое солнце прогревает её усталые плечи, а рука Масару мягко лежит на её талии. Они разговаривали о чём-то простом и бытовом, и на мгновение ей показалось, что так может быть всегда — спокойно, светло, по-семейному.       Но всему приходит конец. Последний кусочек вафли исчез, и с ним испарилось и временное затишье. Мицуки увидела, как знакомый огонёк зажегся в алых глазах сына — огонь непослушания и жажды приключений. Её собственные нервы, только что отпустившие напряжение, снова натянулись, как струны.       – Кацуки! Стой немедленно! – голос прозвучал резко. Этот парк был полон неожиданностей — дорог, чужих собак, высоких горок. Её материнское воображение тут же нарисовало десяток катастрофических сценариев. Она бросилась вперёд, сердце бешено колотясь в груди. – Бакуго Кацуки!       Масару, вздохнув, последовал за женой. Энергию их сына нельзя было надолго усыпить сладостями — ей требовался выход.       Словно заводная игрушка, Кацуки носился между ними. Он искусно петлял, то ускоряясь до неистовой скорости, то внезапно замирая, чтобы проскользнуть под протянутой рукой отца и юрко пронестись между ног растерянной матери. В алых глазах плясали озорные искорки – этот момент погони был для него самой увлекательной игрой, где он был центром вселенной своих родителей.       Когда сильные руки Масару наконец подхватили его и взметнули на заветную высоту отцовских плеч, мир для Кацуки перевернулся. Он выпрямился во весь свой малый рост, ощущая себя повелителем парка, великаном, взирающим на крошечных людей внизу. Его сердце распирало чувство гордости и абсолютной защищённости.       – Полетели! – провозгласил Масару, и его голос, обычно такой сдержанный, звенел. Он побежал, специально покачиваясь, создавая иллюзию полёта. Ветер свистел в ушах Кацуки. – Мой маленький герой! – сдавленно прошептал Масару, чувствуя, как его собственная душа парит вместе с сыном. Он крепче держал маленькие ножки, подбрасывая Кацуки в воздух, и каждый раз, когда тот взлетал, его восторженный визг наполнял Масару чувством такой полноты жизни, перед которым меркли вся усталость и бытовые трудности.       – Смотри, мама, я лечу! – закричал Кацуки, распахнув руки-крылья, готовый взмыть в самое синее небо. И в этот миг, увидев на лице матери ту самую, сокровенную, сияющую улыбку, которую он бессознательно искал всем своим существом, он потянулся к ней. Внезапно. Неудержимо.       Мицуки, будто поймав на лету самое драгоценное, что у неё было, успела прижать его к груди. Его маленькое, тёплое тельце прижалось к ней, пахнущее солнцем, ветром и сладким мороженым. Её пальцы впились в его спинку, ощущая под тонкой тканью рубашки стук быстрого, как у птички, сердца. Комок подступил к горлу.       В этом объятии было всё: и бесконечная усталость, и безумная, до боли, гордость, и та всепоглощающая, животная нежность, что заставляла её забыть обо всех его проказах. Её маленькая любовь. Её сумасшедшая гордость. Её бесконечное счастье. Как же много, до разрыва, могло поместиться в одном материнском сердце.       – Мам! Давай на перегонки! – вырвалось у Кацуки, и всё его тело, ещё секунду назад мягко обвисавшее в её объятиях, вдруг напружинилось, затрепетало как птичка, рвущаяся с ладони. Его энергия, едва сдерживаемая коротким умиротворением, снова требовала выхода.       Она с нежной осторожностью опустила его на землю, и он мгновенно преобразился, приняв позу настоящего спринтера: плечи расправлены, кулачки сжаты, всё тело — один большой сгусток готовности к рывку. В его глазах горел азарт, смешанный с безрассудной верой в собственную победу.       – Тот, кто первый добежит до фонтана, получает приз! – объявил он, и его голос звенел абсолютной уверенностью.       – Хорошо, – её губы тронула улыбка, мягкая и немного грустная. Она видела эту серьёзность, эту детскую важность момента, и её сердце сжималось от любви. – Я готова!       – На счёт три! – скомандовал Кацуки, впиваясь взглядом в линию воображаемого финиша.       – Раз, два, три!       Они сорвались с места. Мицуки сделала первый мощный рывок, чтобы удовлетворить его спортивный азарт, а затем, будто споткнувшись о собственные ноги, искусно замедлила шаг. Она бежала, следя за ним, за тем, как его маленькие ножки старательно отталкиваются от земли, как ветер трепет его светлые волосы. Каждый его вздох, каждое усилие были для неё драгоценны. Она позволяла ему лидировать, чувствовать себя победителем, ощущать вкус будущей победы.       Он, всего в паре шагов от заветной цели, на секунду обернулся — проверить, где же мама. И увидел её совсем рядом. Его бровь дрогнула, а на пухлых губах появилось недовольное выражение. Его детский ум, ещё не познавший тонкостей родительской тактики, воспринял её близость как угрозу своему триумфу. Возникшее смятение заставило его резко дёрнуться, чтобы ускориться, но это движение было неуклюжим, почти паническим. Он не мог понять, как это мама, такая большая, могла оказаться так близко, когда он бежал изо всех сил.       Вот он уже был готов ринуться вперёд, всем существом устремлённый к фонтану, как вдруг его взгляд, скользя по пестрой картине парка, наткнулся на что-то... иное.       Среди утопающей в весеннем свете зелени, в глаза маленького Кацуки попалось одно неожиданно выделяющееся на фоне городского парка пятно — копна кучерявых тёмно-зелёных волос. Они принадлежали девочке, которая была меньше его ростом, и вся сжалась, уткнувшись лицом в ногу высокой женщины — её матери, чьи собственные волосы были таким же тёмно-зелёным.       И тут девочка подняла взгляд. Большие, зеленые глаза, словно изумруды, встретились с его алыми. Она заметила, что за ней наблюдают, и в её взгляде читалась робость.       Что-то странное и теплое ударило Кацуки в грудь. Он не осознавал, как сам отступил на шаг, инстинктивно ища защиту за ногой своей матери. Из-за этого импровизированного укрытия он, затаив дыхание, с присущим ему детским, невинным любопытством принялся разглядывать незнакомку. А она, в свою очередь, уже не пряталась, а смотрела на него — всё так же застенчиво, но в глубине её глаз уже вспыхивали первые искорки ответного интереса, тихого и сверкающего.       Кацуки почувствовал, как по его щекам разливается жар, а сердце заколотилось с новой, непонятной силой — уже не от бега, а от чего-то другого, щекочущего и волнующего. Он медленно, почти на цыпочках, приподнялся выше, стараясь лучше разглядеть её. Её волосы, такие живые и мягкие, спускались на плечи, обрамляя лицо с ясными, добрыми чертами. И её улыбка... она была едва заметной, дрожащей на губах, но для Кацуки она словно светилась изнутри, как самый тёплый лучик в этом весеннем парке. Всё остальное — шум фонтана, голос матери, обещание приза перестало существовать. В его мире теперь была только эта девочка с волосами цвета темной весенней листвы.       Кацуки замер, словно завороженный. Весь его стремительный напор, вся энергия, что секунду назад была направлена на победу в забеге, мгновенно испарились, сменившись странным, щемящим чувством где-то под грудью. Он не осознавал, что его рот приоткрылся от удивления, а кулачки, сжатые для бега, медленно разжались. Он видел, как девочка, поймав его взгляд, снова прижалась к матери, но уже не пряча лицо, а лишь ища опоры, и её взгляд из-за края материнского платья снова робко потянулся к нему.       – Она... похожа на лесную фею, – пронеслось в его голове смутное детское сравнение.       – Эй! – голос прозвучал чуть громче, чем он планировал, пробиваясь сквозь лёгкое смущение. Он сделал осторожный шаг вперёд, его взгляд скользил по её веснушчатому носику, большим зелёным глазам и тёмно-зелёным кудряшкам, которые казались ему такими необычными и интересными. – Ты кто?       Девочка, казалось, и вовсе превратилась в статуэтку. Её глаза распахнулись ещё шире, в них читалась полная неготовность к такому прямому вопросу. Она инстинктивно сделала полушаг назад, к матери, но та мягко подтолкнула её вперёд, ободряюще улыбаясь. Сделав глубокий вдох, словно набираясь смелости, девочка наконец выдохнула:       – Меня зовут Изуку! – её голосок прозвенел, словный колокольчик, чистый, но дрожащий от волнения. – А тебя как?       – Изуку, – мысленно повторил Кацуки, и имя это показалось ему удивительно тёплым и подходящим для неё. – Красивое имя.       Он на мгновение задумался, не привыкший делиться чем-то с незнакомцами, но что-то внутри подтолкнуло его к ответу.       – Кацуки, – отозвался он наконец, выпрямляя плечи с той важностью, на которую только был способен. – Меня зовут Бакуго Кацуки.       На этих словах что-то щёлкнуло в сознании маленького Бакуго. Смущение отступило, уступая место привычной уверенности, пусть и не такой оголтелой, как обычно. Он сделал ещё шаг, сократив дистанцию, и его внимательный, изучающий взгляд наконец опустился на руки девочки. И тогда он увидел её.       Не её саму, а то, что она сжимала в своих маленьких пальчиках с такой явной бережностью. Фигурка Всемогущего. Та самая, лимитированная серия, которую он сам безуспешно выпрашивал у родителей на прошлой неделе.       Его глаза загорелись настоящим, живым огнём изумления. В его мире, мире мальчишек с его улицы, Всемогущий был неоспоримым идолом. Но все девочки, которых он знал, с их бантиками и платьицами, с восторгом хихикали над девчоночьими героинями. Он никогда не видел, чтобы девочка держала в руках Всемогущего. Это было так же неожиданно, как если бы она вдруг заговорила на неизвестном языке.       – Ты... ты любишь Всемогущего? – его голос прозвучал тише, полный неподдельного изумления. Он обвёл взглядом игрушку, словно проверяя, не мираж ли это.       – Да! – ответила Изуку, и её лицо буквально осветилось изнутри, а глаза засияли с такой силой, что Кацуки на мгновение показалось, будто на него смотрят два маленьких изумрудных солнца. – Он самый крутой герой! Он такой сильный и.… и всегда спасает всех! Даже когда трудно, он никогда не сдаётся!       Кацуки непроизвольно скривил губы, сдерживая порыв. Ему страстно хотелось выпалить, что он тоже так думает, что Всемогущий – величайший герой всех времён, и что он, Кацуки Бакуго, обязательно станет таким же, когда вырастет. Но в самый последний момент слова застряли у него в горле.       Потому что в глубине души, в том самом тайном уголке, куда он никогда не допускал даже родителей, шевельнулась холодная, неуверенная мысль. Её укол был так же остр, как игла. А смогу ли я? Смогу ли я стать таким же бесстрашным, таким же непоколебимым, таким же... Всемогущим? Ведь он, Кацуки, мог лишь громко кричать и ломать игрушки в припадке гнева. А Всемогущий спасал целые города.       Этот миг сомнения был мучительным и стремительным. Он длился всего лишь долю секунды, но заставил его ёкнуть сердце. И этот внутренний конфликт – пламенное обожание героя и терзающая неуверенность в себе на мгновение затуманил его обычно такой яростный взгляд.       – А ты умеешь жестикулировать, как Всемогущий? – выпалил Кацуки, сгорая от любопытства. Ему вдруг страстно захотелось найти в ней не просто случайную поклонницу, а единомышленника, того, кто понимал бы всю крутость знаменитых поз их общего кумира.       – Я… я немного пробовала, – призналась Изуку, смущённо потирая локоть и опуская взгляд. Её пальцы крепче сжали фигурку героя, словно ища в ней поддержку. – А ты?       Вопрос застал Кацуки врасплох. Привычная бравада на мгновение покинула его. Обычно он бы рявкнул: Конечно, у меня получается лучше всех!       Но сейчас, под пристальным, доверчивым взглядом этих огромных зелёных глаз, солгать не поворачивался язык.       – У меня получается не так идеально, как у Всемогущего, – неохотно пробормотал он, внезапно ощутив жар на щеках. Это признание далось ему нелегко. Но желание продемонстрировать своё мастерство пересилило смущение. Он сделал шаг вперёд, расчищая ногой воображаемое поле боя. – Но я покажу тебе, как сделать Детройтский удар! Это его коронка!       Собравшись с силами, Кацуки сделал резкий замах рукой, готовый обрушить на невидимого врага всю свою энергию, и в тот же миг его нога предательски зацепилась за собственную другую ногу. Он беспомощно замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и с грацией мешка с картошкой тяжело рухнул на мягкую траву.       С губ Изуку вырвался негромкий, но совершенно искренний смешок — не насмешливый, а полный неподдельного веселья от нелепости ситуации. Этот звук, чистый и звонкий, словно колокольчик, пронзил Кацуки острее любого упрёка.       Он не сразу поднялся. Лежа в траве и чувствуя, как горит всё его лицо, он испытывал жгучую досаду. Не из-за падения, а из-за этого смеха. Ему, всегда требовавшему к себе уважения, казалось невыносимым показаться смешным в глазах этой странной девочки с волосами цвета лесной зелени. Внутри всё сжалось от горького чувства провала. Он хотел поразить её, а стал посмешищем.       – Какой ты смешной! – её смех, лёгкий и прозрачный, как лесной ручеёк, не содержал в себе и капли злобы. Он был наполнен искренним весельем, и это странным образом обезоруживало.       Кацуки, готовый было вспыхнуть от привычной ярости за свою задетую гордость, вдруг замер. Он сморщился, пытаясь сохранить на лице обиженную гримасу, но уголки его губ предательски дёрнулись. Вместо того чтобы огрызнуться, он сгоряча лишь отряхнул ладони о траву и выпрямился во весь свой небольшой рост, стараясь вернуть себе утраченную важность. И этот безобидный, дружелюбный смех Изуку, который, казалось, омыл его от досады, по-настоящему успокоил его. В нём не было насмешки.       – Это потому, что я великий герой! – провозгласил он, уже с меньшей агрессией и с большим пафосом, снова отряхивая несуществующую пыль с футболки. Он бросил на неё быстрый взгляд, проверяя, покупается ли она на это.       – Да, именно так! – живо откликнулась Изуку, и её глаза снова засияли той самой верой, которую он видел у неё, когда она говорила о Всемогущем. Она захлопала в ладоши, не как насмешливый зритель, а как восторженный зритель на самом главном представлении. – У тебя получилось очень... очень мощно!       В её словах не было и тени лести. Она говорила абсолютно искренне, видя в его неуклюжем падении не провал, а часть геройской бравады. И это заставило Кацуки по-настоящему растеряться. Он привык, что его или боялись, или раздражались из-за его выходок. А тут... ему аплодировали.       Он снова посмотрел на неё, на эту девочку с зелёными, как весенняя листва, волосами и широкой, открытой улыбкой. И в его груди, рядом с привычным желанием быть самым сильным, шевельнулось что-то новое — тёплое и немного смущающее. Желание, чтобы эти аплодисменты и этот взгляд, полный восхищения, никогда не заканчивались.       Стоя рядом с мужем, Мицуки наблюдала за непривычной сценой: её Кацуки, всегда похожий на ураган в банке с красками, сейчас стоял перед застенчивой девочкой, и его обычная воинственность куда-то испарилась, сменившись сосредоточенным, почти неловким интересом. В груди у Мицуки что-то тепло и нежно сжалось. Она видела, как его щёки пылают румянцем, и в этом не было злости — лишь смущение.       – Смотри, – тихо, почти шёпотом, произнесла она, обращаясь к Масару, который только что подошёл. Её губы тронула улыбка, в которой смешались нежность и лёгкое удивление. – Кажется, наш маленький вулкан нашёл себе... отдушину.       Масару положил руку ей на плечо, и его собственная улыбка была тёплой и глубокой. Он видел то же самое: их сын, этот вечный двигатель разрушения, вдруг затих, заворожённый девочкой с зелёными кудрями.       – Да, – так же тихо откликнулся он. – Посмотрим, во что это выльется. Интересно, сможет ли она его... приручить. Нам стоит познакомиться с её матерью, – добавил он практично, но в его глазах искрился тот же родительский интерес.       Собравшись с духом и отряхнув с себя остатки былого раздражения, Мицуки сделала шаг навстречу женщине с такими же, как у дочери, удивительными волосами. Её улыбка, которую она старалась сделать максимально тёплой и открытой, далась ей с некоторым усилием — она слишком хорошо знала, как её резкие черты и громкий голос могут с первого взгляда отпугнуть людей.       – Здравствуйте, меня зовут Бакуго Мицуки, а это мой муж, Масару, – произнесла она, тщательно подбирая слова и смягчая интонации. – А этот краснеющий молодой человек — наш сын, Кацуки. – Она мысленно молилась, чтобы её восприняли правильно, а не как скандальную и грубую особу, какой её часто считали.       Женщина повернулась к ней, и её лицо озарилось такой же мягкой, открытой улыбкой.       – Очень приятно. Я Мидория Инко, а это моя дочь, Изуку, – отозвалась она, и её рука легким, привычным жестом погладила голову дочери, которая, спрятавшись за материнскую ногу, с любопытством разглядывала новых людей.       – Кажется, мой сын заприметил вашу дочь, – с лёгким, игривым смешком заметила Мицуки, и это вызвало ответный, сдержанный, но искренний смех Инко. В этот самый момент Кацуки, почувствовав, что стал объектом всеобщего обсуждения, возмущённо покраснел пуще прежнего. Он сгоряча потянулся ущипнуть мать за ногу, но та с проворством, отточенным годами уклонения от его атак, парировала удар, превратив подразумевающейся подзатыльник в лёгкое, почти нежное поглаживание по его взъерошенной макушке. – Ведёшь себя как герой, так и получай похвалу, – тихо прошипела она ему, не переставая улыбаться. Кацуки фыркнул, но не стал сопротивляться, его взгляд снова потянулся к Изуку, ища в её глазах спасения от этого невыносимого родительского сюсюканья.       – Эй, Изуку! – позвал он, всё ещё немного краснея. – Хочешь, покажу, как Всемогущий побеждает злодеев? – Д-да! – восторженно прошептала девочка, её глаза загорелись.       Кацуки с энтузиазмом демонстрировал боевые приёмы Всемогущего, а Изуку смотрела на него с благоговейным трепетом. Неожиданно для всех, Кацуки вдруг остановился и спросил:       – А у тебя есть другие фигурки Всемогущего?       – Есть... – робко призналась Изуку. – Но не прям чтоб много.       – У меня целая коллекция! – с гордостью объявил Кацуки. – Могу показать... если захочешь.       Инко и Мицуки переглянулись, и на их лицах появились одинаковые тёплые улыбки.       – Кажется, наши дети нашли общий язык, – тихо произнесла Инко.       – Да, – согласилась Мицуки. – И знаешь, я никогда не видела, чтобы Кацуки так с кем-то разговаривал. Обычно он только командует. – Неудивительно, что ваша дочь такая милая! – Мицуки с искренним восхищением посмотрела на Изуку, которая в ответ застенчиво прижалась к ноге матери. – В вас с дочерью сразу видна особая мягкость. А сколько ей годиков?       – В июле будет три года, – с той особой материнской гордостью, что заставляет глаза светиться, ответила Инко. Её пальцы нежно перебирали кудри дочери. – Скоро начнём ходить в садик, готовимся потихоньку.       – Вы не шутите! – глаза Мицуки широко распахнулись от изумления и радости. – Наш Кацуки апрельский! Совсем одногодки! Мы как раз записались в садик неподалёку от нашего нового дома. Мы сюда недавно переехали, вот осваиваемся.       Инко наклонила голову, на её лице появилось заинтересованное выражение.       – Простите за бестактность, но вы не ту самую семью, что купила двухэтажный дом в районе частных домов? Я как раз слышала о новых соседях и хотела зайти познакомиться, добавить в наш местный чат. Всем там рады.       – О, боже! Так это вы наши загадочные новые соседи! – Мицуки всплеснула руками, и её смех прозвучал искренне и радостно. Её опасения по поводу скучного или недружелюбного района начали мгновенно рассеиваться. – Какое невероятное совпадение! Я уже начала бояться, что кроме ворчливых пенсионеров здесь никого не встречу. А тут сразу такая приятная встреча!       В это время Кацуки, который всё это время с подозрением слушал разговор взрослых, дернул мать за подол куртки.       – Ма, мы что, с ними теперь соседи? – прошептал он, смотря на Изуку, которая в ответ смущенно улыбалась.       – Ага, – с лёгким смешком ответила Мицуки, опускаясь на уровень сына. – Теперь ты сможешь показывать Изуку свою коллекцию хоть каждый день. Если, конечно, её мама не будет против, – она подняла вопрошающий взгляд на Инко.       Та улыбнулась, наблюдая, как её дочь, обычно такая робкая, с надеждой смотрит на неё.       – Думаю, мы можем договориться о совместных играх. Изуку нечасто тянется к другим детям так... уверенно.       Пока матери обменивались контактами, договариваясь о ближайшей встрече, Кацуки и Изуку снова погрузились в свой мир. Он, всё ещё слегка краснея, показывал ей на пальцах, как именно Всемогущий делает свой коронный приём, а она слушала, затаив дыхание, не пропуская ни слова.        – Нам, наверное, стоит обменяться контактами, – предложила Мицуки, наблюдая, как её сын впервые по-настоящему делится чем-то с другим ребёнком.       Инко кивнула, доставая телефон.       – Думаю, Изуку будет очень рада снова встретиться с вашим сыном.       – Мы можем устроить совместную прогулку в выходные, – предложила Мицуки, и её лицо озарилось такой искренней радостью. В этом переезде в новый район она подсознательно боялась изоляции, и встреча с Инко казалась подарком судьбы.       – Это отличная идея! – глаза Инко тоже засветились, в них читалось облегчение. Мысль о том, что её застенчивая Изуку может найти постоянного друга по играм прямо по соседству, согревала ей душу. – Мы можем устроить пикник в парке – я приготовлю какао, свежие фрукты, может, даже испеку своё фирменное печенье с шоколадной крошкой! Дети смогут вдоволь наиграться, а мы... – она перевела взгляд на Мицуки, и между женщинами пробежало мгновенное взаимопонимание, – мы сможем спокойно пообщаться и получше узнать друг друга.       – Печенье с шоколадной крошкой? – Мицуки приложила руку к сердцу с комичным видом. – Да вы ангел-хранитель, а не соседка! Наш Кацуки готов продать душу за такое угощение. Договорились! Я со своей стороны принесу что-нибудь из солёненького и, конечно, сок для детей.       В это время Кацуки, услышав слово «пикник», насторожился. Он подошёл ближе и, стараясь выглядеть как можно более равнодушным, спросил:       – А... а Изуку придёт?       – Конечно, придёт, – улыбнулась Инко, глядя на его попытки скрыть интерес. – Если, конечно, ты покажешь ей свою коллекцию Всемогущего.       Кацуки покраснел и кивнул, слишком быстро для сохранения крутизны. Он тут же повернулся к Изуку, которая смотрела на него с затаённым ожиданием.       – Эй, слышала? В воскресенье будет пикник. Я принесу свою самую крутую фигурку. Ту, что со светящимися глазами.       – Правда? – прошептала Изуку, и её лицо снова осветилось той самой восторженной улыбкой, которая, казалось, растопляла всю дерзость Кацуки. – Я.… я тоже испеку печенье с мамой. Чтобы помочь.       Масару, наблюдавший за этой сценой, тихо хихикнул, наклонившись к жене.       – Смотри-ка, наш сын уже договорился о свидании, – прошептал он. – И всё это под прикрытием коллекционирования фигурок. Гениально.       Мицуки легонько толкнула его локтем, но не могла сдержать улыбки.       – Главное, чтобы это «свидание» не закончилось тем, что он попытается показать ей «Детройтский удар» на моём новом пледе.       – Может, ещё по одной порции мороженого? – предложила Инко.       Две маленькие головы повернулись к ней с одинаковым быстрым, синхронным движением. Изуку и Кацуки, ещё минуту назад бывшие просто знакомыми, теперь обменялись взглядом полного согласия и дружно, с нескрываемым энтузиазмом, кивнули.       По дороге к киоску их голоса, перебивая друг друга, сливались в оживлённый щебет. Они обсуждали достоинства шоколадного мороженого против фруктового, клубничного против ванильного, и в этот момент этот спор казался им важнейшим вопросом мироздания, решением которого зависела судьба вселенной.       У киоска каждый сделал свой выбор: Изуку выбрала мороженое с разнообразными ягодными вкусами, которое переливалось розовым, фиолетовым и малиновым. Кацуки, не колеблясь, тыкнул пальцем в самый тёмный, почти чёрный шоколад, украшенный крошкой и полоской жёлтой карамели, точно повторявшей цвет костюма его кумира.       – Класс! – воскликнул он, сжимая в руке стаканчик. Его грудь вздымалась от притока необъяснимой, кипучей энергии. В этот миг он чувствовал себя непобедимым, готовым хоть сейчас бросить вызов любому злодею. – Теперь я настоящий супергерой с супер-мороженым! Оно даёт мне силу!       – А я... я буду твоей супер-подругой! – добавила Изуку. – И, когда мы подрастём, мы станем самыми сильными супергероями! Мы будем защищать всех вместе!       Прощаясь, семьи обменялись не просто формальными кивками, а настоящими, тёплыми взглядами, в которых читалось взаимное облегчение и зарождающаяся симпатия.       Обещания встретиться в выходные витали в воздухе, ощутимые и искренние, как весенний ветерок.       И тогда случилось нечто, от чего сердце Мицуки на мгновение замерло. Кацуки, её неугомонный, вечно взрывной сын, внезапно выпрямился и, с непривычной сдержанностью, коротко кивнул Изуку на прощание. В его движении была неуклюжая, но подлинная попытка проявить те самые манеры, которые Мицуки безуспешно пыталась привить ему все эти годы.       – До воскресенья, – бросил он, и в его обычно таком громком голосе проскальзывало напряжение, будто он изо всех сил старался, чтобы он не дрогнул и не сорвался на привычный крик.       – До воскресенья, Кацуки-кун, – тихо ответила Изуку и, внезапно смутившись, прижалась щекой к ноге матери, чтобы скрыть расплывающуюся по лицу счастливую улыбку.       И когда семья Бакуго наконец тронулась в путь по утопающей в вечерних сумерках дорожке, Мицуки с растущим изумлением наблюдала за сыном. Последние пять минут он шёл в непривычном, почти неестественном для него молчании, уставившись под ноги на кружащиеся в танце опавшие лепестки сакуры. Но на его лице (и это было самым удивительным) не было и тени привычной угрюмой гримасы. Напротив, в уголках его всё ещё раскрасневшихся губ таилось какое-то новое, задумчивое, почти мечтательное выражение. Он был где-то далеко, в мире, куда у неё не было доступа.       И в этот миг, под мягким светом зажигающихся фонарей, Мицуки поняла: возможно, этот переезд, все эти хлопоты и неудобства, стали лучшим, что могло с ними случиться. Дело было не только в новом доме с большими окнами или тихом районе. Дело было в этом новом начале, этом подарке судьбы, который явился им в образе застенчивой девочки с зелёными кудряшками и её доброй матери. Впервые за долгое время она смотрела в будущее не со страхом, а с тихой, светлой надеждой.       Так и началась история, тонкая, как паутинка, сотканная из смеха и обещаний, данных под сенью цветущих деревьев. Они тогда ещё не знали. Не могли знать, что эта дружба, такая хрупкая и новая, станет для них всем. Станет компасом в запутанном мире, источником такой яркой радости, что будет слепить глаза, и такой пронзительной поддержки, что станет дышать за них, когда собственное дыхание будет перехватывать от боли.       Они не подозревали, что их ждут не только весёлые дни, эхо от которых будет согревать долгими годами, но и острые осколки непонимания, и горький осадок обид, которые будут жечь изнутри. Что их пути, такие близкие сейчас, будут расходиться, порой до мучительной дали, где знакомый силуэт будет казаться чужим и недосягаемым. Что огненная натура одного и сострадающее сердце другой столкнутся в борьбе амбиций и принципов, оставляя уродливые шрамы.       И пусть впереди были слёзы, ярость и долгие годы тяжёлого молчания, эта первая встреча, этот союз огня и воды, бури и затишья, навсегда останется тем чистым истоком, из которого прорастёт всё их общее, сложное и неизбежное будущее. Будущее, в котором им предстояло стать и друг для друга главной болью, и главным спасением.