Under the Old Maple

7 мая 2158 год       Воскресное утро выдалось тёплым и ясным. Воздух, ещё прохладный, но уже согретый первыми лучами солнца, пах свежескошенной травой и влажной землёй, обещая жаркий и безоблачный день. Семья Бакуго подходила к условленному месту в парке — уютной полянке в тени старого раскидистого клёна с целым арсеналом корзинок и сумок. Кацуки шел впереди. Его собственный рюкзачок, гордо надутый и тщательно упакованный с вечера, казался ему сейчас самым важным грузом на свете.       Внутри, за молнией, покоилось его сокровище — коллекция фигурок Всемогущего, которую он с трепетом и гордостью готов был предъявить миру. Но не это заставляло его сердце учащённо биться, выстукивая нервный ритм. Его взгляд, острый и беспокойный, лихорадочно скользил по аллеям, выискивая, выцеливая единственное, что имело значение в этот момент — знакомый силуэт, пятно зелёных, непослушных кудряшек.       – Успокойся, сынок, – раздался рядом спокойный, глубокий голос Масару. Отец шёл, неся основную тяжесть их пикника. – Они не заблудятся. Парк не джунгли Амазонки.       – Да я не волнуюсь! – отрезал Кацуки, и его голос прозвучал слишком громко и слишком резко для утренней тишины, выдавая его с головой. Он сам слышал эту фальшь. Но признаться в обратном — в том, что его живот сжался в тугой, тревожный комок, а ладони, сжатые в кулаки, стали влажными — значило капитулировать. А он не привык сдаваться. Его поза была позой готовности к бою: плечи напряжены, подбородок дерзко вздёрнут, но в каждом его движении читалась лихорадочная нервозность, которую он тщетно пытался скрыть под маской напускного безразличия.       Кацуки с самого пробуждения пребывал во власти странного, противоестественного для него состояния. Внутри него бушевала лихорадка — не та, что вызывает жар, а та, что заставляет сердце колотиться в ритме тревожной барабанной дроби. Ещё в спальне, при тусклом свете настольной лампы, он дважды перепроверил содержимое рюкзака. Когда Масару, с лёгкой, добродушной ухмылкой, бросил в его сторону шутку про «свидание», Кацуки прошипел в ответ нечто злое и нечленораздельное, и этот звук, полный детской угрозы, заставил мужчину поднять брови в удивлении.       Теперь же, усевшись на расстеленном пледе с ярко-жёлтыми подушками, он изо всех сил старался изобразить невозмутимость, которую видел в кино у крутых героев перед решающей битвой. Но получалось это откровенно паршиво. Его тело отказывалось подчиняться. Кацуки то и дело дёргал воротник своей черной футболки с принтом Всемогущего, будто тот внезапно превратился в удавку, и его взгляд, тяжёлый и подозрительный, раз за разом короткими, украдчивыми рывками метнулся к тропинке, ведущей вглубь парка. Он даже отказался от предложенного мамой свежего апельсинового сока, что само по себе было тревожным звоночком.       – Расслабься, – тихо, почти на грани шепота, произнесла Мицуки, опускаясь рядом на корточки. Пальцы мягко поправили взъерошенные пряди его волос, но он дёрнулся, отстраняясь. – Ты же не на дуэль идёшь.       – Я расслаблен! – тут же рявкнул Кацуки, что полностью опровергало его слова. Он скрестил руки на груди, делая вид, что его невероятно интересует ползущий по травинке жук.       И вот, когда нервозность Кацуки достигла своего пика, а он уже готов был сорваться и побежать навстречу или, наоборот, сбежать — вдали, в обрамлении зелени, появились два силуэта. Инко, улыбаясь, несла большую плетёную корзину, источавшую аппетитные запахи. А рядом...       Рядом, почти пританцовывая на ходу, шла Изуку.       Она заметила их и робко, почти застенчиво помахала рукой, словно проверяя, можно ли это делать. В её другой руке, бережно и аккуратно, покоилась небольшая коробочка, завёрнутая в яркую бумагу с рисунком звёздочек. Но Кацуки почти не видел коробочки. Он видел её. Алое платьице в белый горошек, словно спелая земляника, и эти зелёные, пышные кудряшки, в которых солнечные зайчики устроили самую настоящую пляску. На ногах у неё были белые носочки с кружевной отделкой и светлые сандалики. Она казалась ему в этот миг существом из другого, более яркого и доброго мира.       Кацуки замер. Вся его напускная суровость, всё напряжение, вся тревожная готовность к бою, мгновенно испарились, словно их и не было. Он просто стоял, не в силах пошевелиться, глядя на приближающуюся девочку, и чувствовал лишь странную, сковывающую нерешительность.       Первые минуты прошли в привычных, успокаивающих ритуалах взрослых: расстановке угощений на пледе, обмене приветствиями и любезностями. Мицуки и Инко быстро нашли общий язык, их смех то и дело сливался в унисон. Масару с привычной готовностью взял на себя роль шеф-повара, с почти медитативной сосредоточенностью начиная нарезать фрукты на идеальные, ровные дольки, раскладывая их на тарелке в виде замысловатого цветка.       Дети же сидели друг напротив друга в звенящей, почти невыносимой тишине, разделённые небольшим пространством пледа, которое в тот момент казалось им целой пропастью.       Изуку, сделав маленький, почти незаметный вздох для храбрости, первая нарушила это хрупкое молчание. Пальцы слегка дрожали, когда она робко протянула Кацуки заветную коробочку.       – Это… это я пекла. Печенье. В форме Всемогущего, – прошептала она, и её голосок прозвенел, как маленький колокольчик.       Кацуки молча, с подчёркнутой, почти церемонной серьёзностью, принял коробку. Его пальцы на мгновение коснулись её ладони, и оба ребёнка инстинктивно отдернули руки, словно обжёгшись. В коробке, аккуратно разложенные на бумажной салфетке, лежали немного кривоватые, но явно вылепленные с огромным старанием шоколадные печенюшки. Они были разного размера, некоторые слегка подгорели по краям, но в каждой угадывалась неумелая, но искренняя попытка повторить черты героя. Одна, самая большая, даже была украшена каплей белой глазури, имитирующей знаменитую улыбку Всемогущего. Это вызвало у Кацуки странное, сжимающее горло чувство.       – Нормально, – буркнул он, отламывая маленький, щепетильно подобранный кусочек и быстрым движением засовывая его в рот. Вкус был... тёплым. Домашним. Сладким, но не приторным. Не таким, как у магазинного, которое он обычно поглощал килограммами. Он не отшвырнул коробку, как мог бы отшвырнуть что угодно другое в своём обычном, взрывном состоянии. Вместо этого он аккуратно, почти бережно, поставил на самое видное и почётное место, рядом со своим рюкзаком, словно помечая территорию, на которую была распространена его молчаливая охрана.       – Ну что, – Мицуки поглядела на сына, подмигивая ему едва заметно, – а где же та самая коллекция, которую ты обещал показать? Не заставляй даму ждать.       Кацуки, будто вынырнув из оцепенения, схватил рюкзак и расстегнул его. Молния звякнула, и вот, одна за другой, на свет появились его сокровища. Он с важным видом расставил свои фигурки, превратив плед в поле битвы. Он комментировал каждую позу, каждый гипотетический удар. Его голос, обычно такой резкий, сейчас звенел искренним увлечением. Вот Всемогущий в своей знаменитой боевой стойке, вот в прыжке с занесённой для удара рукой, а вот лимитированное издание со светящимися в темноте глазами.       – Это «Детройтский Удар», – Кацуки ткнул пальцем в одну из фигурок. – А это «Соединённые Штаты Сокрушения». Удар такой силы, что от него содрогается земля на три префектуры!       Изуку слушала, затаив дыхание, глаза перебегали с фигурок на его оживлённое лицо. Она задавала робкие вопросы, и Кацуки, к собственному изумлению, не огрызался, а терпеливо, пусть и с привычной грубоватостью, объяснял.       – Никогда не думала, что он может быть таким... терпеливым, – тихо призналась Мицуки, наливая Инко ароматный травяной чай в прозрачную чашку. Пальцы слегка дрожали, а в глазах стояла смесь нежности и лёгкого потрясения. Она наблюдала, как сын не хватает фигурку из рук Изуку, а терпеливо ждёт, когда она сама её вернёт.       – А Изуку обычно так стесняется с новыми детьми, – ответила Инко. Она смахнула непослушную прядь с лица, и в глазах стояла та самая лёгкая влажность, что появляется от внезапного облегчения. – Смотрите, она даже спорит с ним. Обычно она просто кидает взгляд, полный восхищения, и молча отступает, боясь показаться навязчивой.       И правда, Изуку, воодушевлённая его вниманием и погружённая в любимую тему, что-то горячо и уверенно доказывала, тыча пальчиком в одну из фигурок.       – Но ведь в сорок седьмом выпуске он блокировал удар Шрапнели именно левым предплечьем, а не правым, как здесь! – её щёки порозовели, а глаза горели тем самым внутренним огнём, который Инко видела только когда дочь в полном одиночестве погружалась в свои геройские фантазии или пересматривала записи боёв.       Кацуки нахмурился, его брови грозно сдвинулись, создавая знакомую маску раздражения. Но взрыва, которого все подсознательно ждали, не последовало. Вместо этого он выслушал, склонив голову набок, и лишь затем начал выкладывать свой контраргумент, подкрепляя его вескими, с его точки зрения, доказательствами.       Масару, развалившись на пледе с видом римского патриция на пиру, с наслаждением откусывал от печенья по заветному кусочку. Он поймал взгляд жены и подмигнул, его глаза блестели от веселья.       – Я бы сказал, это идеальная синергия, – изрёк он, размахивая печеньем как дирижёрской палочкой. – Её глубокая, почти священная любовь к герою, подкреплённая феноменальной памятью на детали, встречает его... эм... энциклопедические познания в данной области. – Он сделал паузу, смакуя момент. – Равный и взаимовыгодный обмен. Похоже, наш бульдозер наконец-то встретил того, кто понимает язык его чертежей.       В какой-то момент, увлёкшись до предела своим повествованием, Кацуки сорвался с места, готовый во всей красе продемонстрировать легендарный «Детройтский удар». Но Мицуки бросила на него быстрый, но невероятно выразительный взгляд — молниеносный и осуждающий, полный материнского «попробуй только, гадёныш». Кацуки замер на полпути, его тело всё ещё было напряжено в героической позе. Он громко, с нескрываемым недовольством фыркнул, выказывая весь спектр своего разочарования, но ограничился лишь коротким, драматическим взмахом руки, в котором, однако, угадывалась вся сокрушительная мощь так и не реализованного приёма.       Именно после этого, когда первый пыл немного улёгся, и они, притихшие, просто сидели в тени клёна, попивая прохладный сок, который принесла Инко. Атмосфера была спокойной, почти ленивой. Изуку, разглядывая самую большую и детализированную фигурку, которую Кацуки бережно держал в руках, тихо, без тени сомнения произнесла:       – Он твой самый любимый, да, Каччан?       Прозвучавшее слово повисло в воздухе, хрустальное и невесомое. Кацуки аж подпрыгнул, словно его током ударило. Он уставился на Изуку широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, непонимание и какая-то дикая, незнакомая ему самому робость. Никто. Никогда. Никто не осмеливался называть его так. Даже родители, в самые нежные моменты, которых он всегда стыдился, звали его только «Кацуки».       – Ч-что? – выдавил он, и голос у него на мгновение сорвался в самый настоящий детский фальцет.       Изуку, казалось, только сейчас осознала, что сказала. Собственные щёки залились густым румянцем, и она инстинктивно прикрыла рот ладошкой, глаза стали огромными от ужаса. Повисла пауза. Густая, звенящая, наполненная недосказанностью, во время которой мир для Кацуки сузился до этого зелёноволосого существа, смущённо прячущего лицо в ладонях, а для Изуку — до осознания собственной чудовищной дерзости.       – Ой!.. Я.… я... Пр-просто... Кацуки-кун как-то долго... – она, запнувшись, лихорадочно подбирала слова, глядя куда-то в сторону его кроссовок. – А Каччан – мило и быстро. Если ты против... Я больше не буду!       Взрослые на секунду замолкли, почувствовав смену атмосферы. Мицуки застыла с кусочком пирога с клубникой на полпути ко рту, глядя на сына, который был краснее помидора и, казалось, вот-вот взорвётся.       Кацуки был парализован. Внутри него разыгралась настоящая буря. Он инстинктивно ждал. Ждал привычной, почти что уютной волны раздражения, которая всегда поднималась в нём, когда кто-то переходил его личные границы. Но её не было. Вместо этого в глубине груди что-то теплое и щемящее ёкнуло, словно распустился невидимый цветок, и по лицу разлилось странное, смущающее тепло, от которого горели даже кончики ушей. Он почувствовал себя предательски уязвимым. Чтобы скрыть это непонятное и пугающее чувство, он буркнул, с силой отвернувшись, будто его интересовала исключительно трава у его ног:       – Ну... ладно. Можешь так.       Фраза прозвучала нарочито грубо, отрывисто, но для Кацуки это была невероятная, неслыханная уступка, произнесенная сквозь стиснутые зубы. Изуку, с её врожденной чуткостью, уловила этот скрытый смысл с полувзгляда. Она поняла, что за этой грубостью скрывается нечто большее.       Это было не просто разрешение. Это была капитуляция. Безоговорочная. Молчаливое признание какой-то особой близости, которую это глупое, уменьшительно-ласкательное прозвище вдруг, мгновенно, между ними установило.       Изуку медленно опустила руки. Смущение, заставившее прикрыть рот, стало понемногу рассеиваться, уступая место тёплому, безудержному, распирающему изнутри счастью. Улыбка, вначале робкая и извиняющаяся, расплылась, озарив всё вокруг таким сиянием, что, казалось, стало светлее.       – Хорошо, Каччан.       А Кацуки, всё ещё не в силах поднять на неё взгляд, упрямо и сосредоточенно тыкал пальцем в траву, будто пытался проделать в земле дырку, чтобы спрятаться. Но в уголках губ, вопреки всем его усилиям, пряталась и дрожала та самая, задумчивая, почти что счастливая улыбка, которая появлялась у него только тогда, когда он смотрел на Изуку, на эту странную девочку с глазами цвета весенней листвы.       – Я тебя тогда буду звать Зуку! — выпалил он вдруг, подняв на неё взгляд, и это прозвучало так же необдуманно и импульсивно, как и её Каччан.       Зуку, сорвавшееся с губ Кацуки зависло в воздухе между ними, завершая полный неловкости обмен доверием. Этот момент оказался куда весомее всей его коллекции фигурок, вместе взятых.       Изуку замерла. Зелёные глаза снова распахнулись, но на этот раз в них не было ни тени прежнего страха или замешательства. В них вспыхнул чистый, ничем не омрачённый восторг, яркий, как маленькая вспышка света. Это было не просто сокращение её имени.       Для её чуткого слуха, улавливающего малейшие оттенки в интонациях, это прозвучало как ответная ласка. Грубоватая, неуклюжая, вымученная, но абсолютно искренняя. Его собственная, единственная в своём роде нежность.       – Зуку... – тихо, пробуя на вкус это новое имя, повторила она, и по лицу снова разлилась улыбка — на сей раз ещё более уверенная, сияющая и счастливая. Она кивнула, и её кудряшки весело подпрыгнули. – Мне нравится.       Кацуки фыркнул, яростно отводя взгляд в сторону, пытаясь сохранить остатки своего пошатнувшегося достоинства, но был пойман — пойман этим сиянием, этой радостью, которую он сам и вызвал. Его уши пылали багровым огнём стыда и чего-то ещё, необъяснимого, и он с отчаянием обречённого принялся ковырять носком кроссовка землю, пытаясь вырыть себе спасительную нору, чтобы спрятаться от этого обрушившегося на него водопада непонятных чувств. Он не мог взять обратно это слово, да, кажется, уже и не хотел.       – Ничего особенного, – пробормотал он, с преувеличенной, почти комичной сосредоточенностью начиная сгребать свои фигурки обратно в рюкзак, лишь бы не встречаться с ней взглядом и не видеть этого доверчивого, ослепительного сияния. – Просто... короче.       Взрослые переглянулись. Масару, сидящий по-турецки, прикрыл рот рукой, его плечи предательски вздрагивали от сдерживаемого смеха. Инко замерла с чашкой в руках, и на её лице застыла умилённая улыбка Но самое сильное впечатление эта сцена произвела на Мицуки. Она сидела, стиснув зубы до боли, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Она видела, как пальцы сына, обычно такие цепкие и уверенные, предательски дрожали, когда он укладывал на место пластикового Всемогущего. Она видела, как его обычно нахмуренный, грозный лоб был разглажен чем-то, что она могла описать только как смущённое, почти блаженное умиротворение.       И в этот миг, с пронзительной ясностью, она осознала: её сын, маленький, несгибаемый, яростный бунтарь, только что позволил кому-то пересечь его личную, тщательно охраняемую границу самым нежным, самым беззащитным образом. Это был не её Кацуки — дикий, неукротимый ураган, сметающий всё на своём пути. Это был... просто мальчик. Смущённый, растерянный и по-своему счастливый. И это зрелище было прекраснее любой родительской победы.       – Ну что, – громко, нарочито бодро, нарушая натянутую, хрупкую паузу, сказал Масару, подмигивая жене и бесцеремонно протягивая ей бумажную салфетку. – Кто хочет моих фирменных фруктовых шашлычков? Предупреждаю, без геройских способностей для их скоростного поедания не обойтись! Кацуки, Изуку, вам по одному или сразу по два?       Предложение отца стало для Кацуки долгожданным спасительным кругом, брошенным в бушующее море его противоречивых эмоций. Мальчик с облегчением сорвался с места, унося с собой и свой пылающий стыд, и новое, тёплое, пугающее и одновременно желанное чувство, поселившееся глубоко под рёбрами. Изуку, теперь уже совершенно раскрепощённая, сбросившая последние оковы неловкости, легко и стремительно побежала за ним, зелёные кудряшки весело подпрыгивали в такт лёгким шагам.       – Каччан, подожди! – позвала она, и в её голосе не было и тени прежней робости.       И он, к своему собственному изумлению, замедлил шаг, позволив догнать себя.       Пикник продолжился под аккомпанемент их теперь уже беспрерывного щебета. «Каччан, смотри!» «Зуку, дай я!». Они ели фруктовые шашлычки, облизывая липкие пальцы, и Кацуки даже не стал возмущаться, когда Изуку случайно капнула соком на его кроссовки, а лишь буркнул: смотри под ноги, растяпа.       Дети, наевшись, побежали на ближайшую детскую площадку, и оттуда то и дело доносился не привычный агрессивный крик Кацуки, а смех. Два разных, но сливающихся в одну мелодию голоса. В один момент Кацуки, забираясь на горку, обернулся и что-то крикнул Изуку, та кивнула и уверенно побежала за ним.       – Вы знаете, – сказала Инко, следя за ними взглядом, полным нежности, – я не помню, когда в последний раз видела её такой... раскрепощённой.       – А я, – с лёгким, счастливым смешком ответила Мицуки, откидываясь на руки и подставляя лицо солнцу, – я в последний раз провела целых три часа на публике, и меня ни разу не вызывали к администратору из-за поведения моего сына. Никто не плакал, никто не жаловался.              Масару, до этого молча наблюдавший за всей сценой, пока чистил апельсины, наклонился к жене и тихо, чтобы не спугнуть этот хрупкий, совершенный момент, прошептал ей на ухо:       – Видишь? Я же говорил. Ему просто нужен был свой личный герой. Тот, кто будет верить в него не за силу, а просто так. За то, что он есть.       Мицуки кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Кацуки, сбросивший с себя оковы напряжённости, вдруг схватил Изуку за руку.       – Бежим до того дуба! – скомандовал он, и в его глазах снова плясали знакомые искорки азарта, но теперь без оттенка агрессии или желания унизить.       – Но... но я не такая быстрая! – попыталась возразить Изуку, запыхавшись, но её протест утонул в собственном счастливом смехе, когда он, не слушая никаких возражений, уже потащил её за собой по скошенной траве.       Они помчались по полянке, и Мицуки с замиранием сердца наблюдала, как её сын, обычно несущийся вперёд как ураган, намеренно сбавил скорость, чтобы Изуку поспевала за ним.       – Кажется, наш Кацуки учится быть джентльменом, – с лёгким удивлением констатировал Масару, с наслаждением откусывая ещё одно печенье в форме Всемогущего. – И, надо сказать, неплохо справляется.       – Он учится быть другом, – поправила его Мицуки, и в её голосе звучала глубокая, смиренная благодарность судьбе, Инко и этой удивительной девочке. Она смотрела на Инко. – Ваша дочь... она какая-то волшебная.       Инко улыбнулась, глядя, как Изуку, вся запыхавшаяся, раскрасневшаяся и абсолютно счастливая, наконец догнала Кацуки у старого дуба. Он что-то оживлённо объяснял, указывая на могучие, покрытые мхом ветви, явно описывая, как Всемогущий мог бы использовать их в качестве плацдарма для атаки. Изуку, опершись руками о колени и отдышавшись, слушала его с тем же благоговейным вниманием.       – Они просто нашли общий язык. Я никогда не видела, чтобы Изуку так легко шла на контакт. Обычно ей нужна неделя, чтобы просто перестать прятаться за мной.       Возвращались они уже под вечер, когда солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные персиковые и сиреневые тона. Длинные тени тянулись от деревьев, и воздух наполнился вечерней прохладой. Родители шли чуть позади, наслаждаясь тишиной, покоем и приятной усталостью, а впереди них, освещённые закатным светом, шагали их дети. Кацуки нёс теперь немного опустевший рюкзак (коробка с оставшимся печеньем занимала в нём почётное место), а Изуку бережно несла ту самую большую фигурку Всемогущего. Кацуки одолжил её до следующей встречи.       – Значит, до субботы? – переспросила Мицуки, когда они подошли к месту, где их пути расходились. – Мы как раз собираемся жарить шашлыки на даче.       – Обязательно, – кивнула Инко. – Изуку уже не дождётся.       Прощаясь, Кацуки и Изуку снова обменялись взглядами, быстрыми и понимающими.       – Пока, Зуку, – бросил Кацуки, делая вид, что смотрит куда-то в сторону.       – Пока, Каччан, – ответила Изуку, и её улыбка в свете заката казалась ещё теплее.       Вечерний воздух, пропахший травой и сладким дымком, казался Изуку волшебным покрывалом, в которое закутала их уходящий день. Она шла, крепко держась за руку мамы, но не тащилась, как обычно после долгой прогулки, а парила в нескольких сантиметрах над землёй. Маленькие пальцы то и дело сжимали пальцы Инко, передавая тот восторг, те тысячи крошечных молний, что сверкали у неё внутри.       Уже дома Изуку аккуратно поставила фигурку Всемогущего на компьютерный стол в своей комнате. До субботы       Эти слова звенели в ушах сладким, навязчивым мотивчиком. Они означали, что всё это не сон. Что пикник действительно был. Что Каччан действительно существовал, был её соседом и что они увидятся снова. Совсем скоро.       – Ну что, героиня? – Инко подошла к дочери и опустилась перед ней на корточки, её глаза светились той самой особой нежностью, которая появляется, когда видишь своё дитя по-настоящему счастливым. – Понравился тебе пикник?              Изуку подняла на Инко сияющее лицо. Глаза, огромные и зелёные, светились таким безудержным счастьем, что, казалось, могли бы осветить всю темнеющую улицу. Изуку не смогла ответить словами. Она лишь кивнула с такой силой, что её зелёные кудряшки запрыгали. Потом бросилась матери на шею, прижимая к её груди своё пылающее лицо.       – Мамочка! – голос прозвучал приглушённо, прорываясь сквозь ткань маминого платья. – Это был самый лучший день! Правда-правда!       Инко обняла её, чувствуя, как маленькое тельце дочери трепещет, как птичка, словно не в силах вместить всю переполнявшую её радость. Она гладила её по спинке, вдыхая знакомый запачканный травой и солнцем запах её волос.       – Я очень рада, моя радость. Ты была такой смелой. Я горжусь тобой.       – А он... – Изуку оторвалась и посмотрела на маму широко раскрытыми, сияющими глазами. – Он разрешил мне называть его Каччан! И я.… я теперь Зуку!              Она произнесла это новое имя, данное ей им, с благоговейным шепотом, будто это было не просто сокращение, а титул, высшая награда. Это слово, короткое, немного неуклюжее, слетевшее с его губ с такой импульсивной резкостью, стало для неё самым дорогим подарком. Оно было грубоватым, как и всё, что исходило от Кацуки, но в его интонации она уловила нечто большее – попытку ответной ласки, его собственную, единственную в своём роде нежность. Он не просто сократил её имя. Он дал ей своё, особое, и в этом был весь он — взрывной, прямолинейный и бесконечно искренний.       – И он не рассердился, когда я поправила его насчёт сорок седьмого выпуска! Он... он слушал!       Инко с улыбкой слушала этот счастливый лепет, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы облегчения и радости. Она видела, как её дочь, обычно сжимающаяся в робкий комочек при виде незнакомых детей, сегодня расцвела, словно бутон под тёплым весенним солнцем.              – А его коллекция... – Изуку закатила глаза к потолку, словно пытаясь воскресить в памяти каждую деталь. – Она такая крутая! А фигурка со светящимися глазами... ой! – Она вдруг вспомнила что-то и прижала ладошки к алым щекам. – А я ему своё печенье отдала... оно же кривое! И подгорелое! Он наверняка подумал, что я неумеха!       – Думаю, он подумал совсем другое, – мягко сказала Инко, беря дочь за руку и ведя её на кухню, чтобы помочь убрать остатки пикника. – Он не просто съел его. Он поставил коробку рядом с самым своим сокровищем. Разве это не лучший комплимент? Он просто не умеет говорить об этом красиво. Но его поступки говорят громче любых слов.       Изуку задумалась, перебирая пальцами край фартука. Да, это было правдой. Этот жест — эта почти церемонная серьёзность, с которой он принял её скромный дар, значил для неё куда больше, чем любые слова.       Изуку помогала маме мыть посуду, без умолку болтая о каждом моменте пикника: о том, как Кацуки объяснял удары, как он чуть не продемонстрировал «Детройтский удар» на весь парк, как фыркал и отворачивался, но при этом краешком глаза следил за её реакцией.       – А помнишь, мама, как он покраснел? – шептала она, уже лёжа в кровати, укутанная в одеяло. Комната была погружена в полумрак, освещённый только ночником в форме звезды.       – Помню, – улыбнулась Инко, поправляя одеяло. – Как спелый помидор.       – И я тоже... – призналась Изуку, зарываясь носом в подушку. – Но это было... хорошее покраснение. Тёплое.       Когда мама пожелала ей спокойной ночи и вышла, притворив дверь, Изуку не уснула сразу. Она лежала на спине и смотрела в потолок, где свет ночника отбрасывал причудливые тени. Её рука лежала на тумбочке, пальцы обнимали ту самую фигурку Всемогущего.       Она перевернулась на бок, лицом к окну. За ним была ночь, и в тёмном стекле отражалась собственная тень. Но теперь она знала, что там, за этим окном, за двумя садами, был дом, в котором спал он. Каччан. Мальчик-ураган с взъерошенными светлыми волосами и алыми, пылающими глазами, который кричал, фыркал и командовал, но который слушал её и назвал Зуку.       В голове проигрывался самый главный момент дня.       Её голос, робкий: Каччан       Его лицо — шок, замешательство, дикая, незнакомая робость. А потом... потом его сдавленное, сквозь зубы: ну... ладно. Можешь так.       Она натянула одеяло до самых глаз, чтобы скрыть счастливую улыбку, которая никак не хотела сходить с лица. Она прижала фигурку к груди. Пластик постепенно согревался от её тепла. Ей не было страшно. Не было одиноко. Впервые за долгое время комната не казалась ей изолированным коконом, отгороженным от большого и шумного мира. Напротив, она чувствовала себя частью чего-то большего. Частью тайны, частью дружбы, частью этого нового, невероятного чувства, которое было похоже на полёт.       – До субботы, Каччан, – прошептала она в тишину, и губы растянулись в еще более широкой, беззвучной, абсолютно счастливой улыбке.       В соседней комнате Инко, прибирая на кухне, слышала этот счастливый шёпот сквозь тонкую стену. Она остановилась, оперлась о столешницу и выдохнула. Долгие месяцы тревоги, сомнений и чувства вины за то, что дочь растёт без отца, отступили, уступая место новому, хрупкому, но такому прочному чувству – надежде.       Она подошла к окну и посмотрела в ту же сторону, что и её дочь – на тёмный силуэт дома Бакуго. И мысленно, как и Мицуки несколькими минутами ранее, поблагодарила всех богов, вселенные и простую случайность за этот день, за эту встречу, за этого мальчика, который сумел разглядеть героя в её тихой, застенчивой девочке.       А Изуку тем временем уже засыпала, прижимая к себе фигурку. Ей снились зелёные поляны, солнечные зайчики, пляшущие в светлых волосах Каччана, его теплую руку и эхо собственного смеха, сливающееся с другим, чуть более хриплым и дерзким. И ей больше не нужно было мечтать о подвигах в одиночестве. Потому что теперь у неё был кто-то, с кем можно было бежать к этому будущему вместе. И что бы ни случилось впереди, они обязательно справятся с этим вместе. Как поступают настоящие друзья.

***

      Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на асфальт длинные тени. Воздух в спальном районе, напоенный ароматом цветущих жасминов, был густым и сладким. Кацуки шёл чуть впереди, его обычно громкие и чёткие шаги теперь были тихими и задумчивыми. Он не нёсся вперёд, сметая всё на своём пути, а просто шагал, изредка пиная носком кроссовка мелкий камешек. Его руки были глубоко засунуты в карманы шорт, а взгляд, устремлённый в землю, казалось, изучал каждую трещинку на асфальте с невиданной доселе сосредоточенностью. Он всё ещё чувствовал странное тепло под рёбрами, смущающее и навязчивое, но уже не такое пугающее. Зуку, тихо произнесённое его собственными губами, оставило в его груди частичку того сияния, что исходило от её улыбки.       Мицуки и Масару шли сзади, давая сыну необходимое ему в этот момент пространство. Они обменивались краткими, понимающими взглядами, и в этих взглядах было больше, чем могли бы выразить слова. Тишина между ними была тёплой, насыщенной, как густой мёд. Масару нёс опустевшую корзину, и его мощная, обычно такая уверенная фигура, сейчас казалась расслабленной, почти ленивой. Он вдыхал вечерний воздух и чувствовал приятную, благородную усталость после дня, проведённого на природе.       – Ну что, – тихо, чтобы не спугнуть разлитую в воздухе гармонию, начала она, – скажи честно, тебе понравилось?       Кацуки вздрогнул, будто его выдернули из глубокой задумчивости. Он бросил на мать быстрый, исподлобья взгляд, но вместо привычной колкости в его глазах читалось лишь лёгкое смущение.       – Чего? – буркнул он, делая вид, что не понял вопроса.       – Ну, пикник. Встреча с Изуку, – не сдавалась Мицуки, на её губах играла понимающая улыбка. – Печенье, которое она испекла. Фигурки... Каччан.       При звуке этого прозвища уши Кацуки моментально налились густым багрянцем. Он громко фыркнул, демонстрируя презрение, которого не чувствовал, и с преувеличенной агрессией пнул очередной камушек, отправив его в придорожные кусты.       – Нормально всё было. Ничего особенного. Печенье... съедобное.              Он снова замолчал, уставившись перед собой, и через мгновение прошептал так тихо, что слова едва долетели до родителей:       – Оно просто... тёплое было. И не приторное.       Мицуки и Масару переглянулись. В этом простом, детском определении «тёплое» заключалось больше, чем в любых восторженных отзывах. Это была высшая оценка из возможных от их сына, чья шкала эмоций чаще всего колебалась между «круто» и «отстой».       Они подошли к своему многоэтажному особняку, фасад которого был окрашен в мягкие песочные тона. Двор, аккуратно подметённый, с молодыми саженцами по периметру, встретил их прохладной тенью и запахом влажной земли после вечернего полива. Здесь, в замкнутом пространстве, день окончательно отступил, уступив место вечеру.       Кацуки первым подбежал к двери и дождался, пока Масару достанет ключи. Войдя в прихожую, Кацуки скинул кроссовки вместе с носками и, не поднимая глаз, прошлёпал босиком на кухню. Они слышали, как он поставил свой рюкзак на стул с такой осторожностью, будто внутри было хрупкое яйцо феникса.       – Ладно, – тихо сказала Мицуки, снимая лёгкую куртку и вешая её на вешалку. – Я сейчас приготовлю что-нибудь лёгкое. Наверное, никто не голоден после такого пира.       Она прошла на кухню. Кацуки сидел за столом, уставившись в свою руку, будто разглядывая невидимые следы следы от прикосновения маленьких пальцев Изуку. На столе перед ним лежала открытая коробка с печеньем. Он не ел, просто смотрел.       – Не хочешь завершить трапезу? – спросила Мицуки, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.       Он молча покачал головой. Потом, после паузы, тихо сказал:       – Оно... особенное. Его нельзя просто так. Сожрать и всё.       Мицуки почувствовала, как у неё снова сжимается горло. Она кивнула и принялась расставлять на столе тарелки, давая ему время побыть наедине со своими мыслями. Ужин прошёл в той же непривычной, задумчивой тишине. Кацуки ел предложенный омлет рассеянно, механически, его взгляд был обращён внутрь себя. Он не огрызался, не требовал добавки, не комментировал еду. Он просто был. После ужина Кацуки, не дожидаясь напоминаний, отнёс свою тарелку в раковину, взял рюкзак и так же молча направился к лестнице.       – Всё в порядке, сынок? – мягко спросила Мицуки.       – Я в порядке! – он повернулся на пол-оборота и, не глядя на родителей, почти пробормотал, побрёл в сторону своей комнаты. – Я пойду... поиграю.       Они переглянулись. Это «поиграю» прозвучало как «пойду разбираться с этой непонятной хренью внутри себя». Масару тяжело, с громким, удовлетворённым вздохом опустился на диван, с наслаждением растягивая уставшие за день мышцы ног.       – Ну, – произнёс он, глядя на жену, стоящую посреди гостиной с выражением лёгкой тревоги на лице. – Я бы сказал, это исторический день. Наш сын вернулся с прогулки уставшим, но не потому, что носился как угорелый, а, похоже, от переизбытка чувств.       – Он был... другим, – тихо сказала Мицуки, подходя к дивану и садясь рядом. – Ты видел, как он смотрел на неё? Не сверху вниз, не как на помеху. И это прозвище... Каччан. Боже, я думала, он взорвётся, как граната. А он... смутился.       – Он позволил ей подойти ближе, – задумчиво произнёс Масару. – Всю свою жизнь он выстраивал вокруг себя крепость, а эта маленькая девочка с зелёными кудряшками просто взяла и открыла ворота, даже не попросив разрешения.       – А ты слышал, как он её назвал? Зуку. – Мицуки покачала головой, и на её губах дрогнула улыбка. – Это было так неуклюже и так мило. Я не думала, что он вообще способен на такое.       – Способен, – уверенно сказал Масару. – Просто ему никогда не для кого было это делать. Все либо боялись его, либо пытались его укротить. А она... она просто смотрела на него, как на самого крутого героя, и ждала, что он будет дальше рассказывать. Для него это может быть как найти родственную душу.       В это время в своей комнате Кацуки сидел на кровати, его рюкзак лежал перед ним. Он медленно расстегнул молнию и заглянул внутрь. Взгляд упал на картонную коробочку, аккуратно завернутую в звёздчатую бумагу. Печенье. Он открыл крышку. Внутри, на смятой бумажной салфетке, лежало несколько оставшихся печенюшек. Они были кривоватыми, некоторые обломаны по краям. Он взял одно печенье, самое кривенькое, с каплей глазури, изображавшей улыбку.       Он поднёс её к носу. Пахло шоколадом, ванилью и чем-то ещё. Он отломил маленький кусочек и положил в рот. Вкус был точно таким же, как и днём.       В его памяти всплыло лицо Изуку – испуганное, когда она поняла, что назвала его Каччан, а затем озарённое сияющей улыбкой, когда он разрешил ей это. Он почувствовал снова тот же странный толчок под грудью, то же щемящее тепло. Ему было непривычно и немного страшно от этой мягкости, растекавшейся по всему телу. Это чувство было куда сложнее, чем простая ярость или желание быть первым.       Комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь ночником в форме полумесяца. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и в ушах у него звенел её смех, а перед глазами стояло её сияющее лицо, когда она сказала: Хорошо, Каччан.       Он нахмурился, перевернулся на бок и с силой зажмурился, пытаясь прогнать этот образ. Но он не уходил. Вместо этого в памяти всплыла картина: как он, сгорая от стыда, тыкал пальцем в траву, а она смотрела на него с той самой доверчивой, ослепительной улыбкой.       – Зуку... – мысленно произнёс он, пробуя это имя на вкус. Оно было коротким, немного странным, но... своим. Как будто оно всегда должно было у него быть.       Изуку спорила с ним о позе Всемогущего, как она смеялась, когда он неуклюже упал, как её зелёные глаза сияли, когда она слушала его рассказы. Он всегда хотел, чтобы на него смотрели с восхищением. Но её взгляд... он был другим. В нём не было пустого обожания. В нём было понимание. Она видела в нём не просто громкого и вспыльчивого мальчишку, а того, кто разделяет её самую главную, самую сокровенную страсть.       Он повернулся на другой бок и уткнулся лицом в подушку, пытаясь заглушить этот водоворот непонятных эмоций. Но они не уходили. Они были тут, под рёбрами, тёплые и настойчивые.       В голове у него снова прозвучал её голос: Каччан.       И его собственный, неловкий и сдавленный: Ну... ладно. Можешь так.       Он не понимал, что с ним происходит. Почему ему не хочется ничего ломать и кричать? Почему это странное, тёплое и щемящее чувство в груди было таким... приятным? Оно пугало своей новизной, своей уязвимостью, но от него не хотелось избавляться.       В гостиной Мицуки наконец расслабилась, прислонившись к тёплому, надёжному плечу мужа.       – Ты думаешь, это... это надолго? – тихо спросила она. – Или это просто временное затишье?       Масару обнял её, его пальцы нежно перебирали её волосы.       – Не знаю, – честно ответил он. – Но что бы это ни было, это уже изменило его. Хотя бы на один день. И, по-моему, это хорошее изменение.       – Я боюсь надеяться, – прошептала Мицуки. – Боюсь, что завтра он проснётся и снова станет тем же маленьким монстром.       – А может, и не станет, – сказал Масару. – Может, в нём просто проснулась ещё одна часть. Та, что умеет не только ломать, но и беречь.       Из комнаты Кацуки не доносилось ни звука. Ни грохота, ни криков. Только тишина. И в этой тишине была целая вселенная новых чувств, новых мыслей и нового, только что родившегося слова – друг.       Позже, когда Масару заглянул к нему в комнату, чтобы пожелать спокойной ночи, он увидел, что сын уже спит. Он лежал на боку, лицом к тумбочке, и его рука, сжатая в кулак, лежала рядом с той самой коробкой. На его лице, освещённом лунным светом, не было ни привычной суровости, ни гримасы раздражения. Было лишь спокойное, чистое, почти безмятежное выражение, которого Масару не видел, наверное, с тех пор, как Кацуки был младенцем. И в уголках губ, тех самых, что обычно были поджаты в готовности к броску, таилась та самая, задумчивая, почти что счастливая улыбка, которую Масару видел сегодня в парке, когда тот смотрел на Изуку, не видя никого вокруг.       Он прикрыл дверь и вернулся в гостиную к Мицуки.       – Спит, – сказал он просто. – И улыбается во сне.       Мицуки, сидевшая на диване с чашкой чая, откинула голову на спинку и закрыла глаза. По её лицу медленно расплылась улыбка – усталая, глубокая, безмерно счастливая.       Дом Бакуго погрузился в ночную тишину. И где-то в глубине, под рёбрами у маленького Кацуки, продолжало теплиться и пульсировать то новое, тёплое, пугающее и желанное чувство, принесённое им из парка вместе с коробкой печенья и новым именем, которое теперь навсегда стало только его.