A warm hand in the dark

      8 августа 2158              Раннее августовское утро только-только начинало пробиваться сквозь тяжелые, влажные от росы ветви, когда двое сорванцов уже стояли на пороге дома семьи Бакуго. Воздух вокруг был тягучим и душным, пропитанным предчувствием знойного, испепеляющего дня, который неизбежно наступит через несколько часов. Однако под густыми кронами деревьев, где тень лежала холодными пятнами, еще упрямо держалась утренняя прохлада, заставляя вдыхать полной грудью.       Кацуки, насупил брови так, что между ними пролегла глубокая складка. Пальцы его цепко вцепились в тонкую ткань легкой зеленой кофты, то и дело подергивая ее с привычной настойчивостью. Его алые глаза лихорадочно блестели тем особенным, почти хищным блеском, который появляется, когда внутри все кипит от предвкушения. Но это был не столько азарт, сколько то нервное, щекочущее возбуждение, которое всегда охватывало его перед чем-то запретным, перед той гранью, за которую в его возрасте переступать еще не положено. Казалось, даже воздух вокруг него дрожал от едва сдерживаемой энергии, готовой в любой момент выплеснуться наружу.              – Тише ты! – шипел Кацуки, хотя в следующее мгновение сам едва не полетел носом вниз, споткнувшись о мокрую, скользкую траву. – Разбудишь мою старуху — пиши пропало! Она нам такое устроит...              Он не договорил, но Изуку и так поняла. Ей не нужно было объяснять, что скрывалось за этой недосказанностью. Тетя Мицуки, когда злилась, становилась страшнее любого привидения из тех, что прячутся по ночам в темных углах. В ее голосе появлялась такая тягучая, вязкая угроза, а в глазах загорался такой ледяной огонь, что даже Кацуки, который обычно не боялся ни Они, ни остальных Ёкаев, предпочитал в эти моменты не попадаться ей под горячую руку. Изуку уже однажды видела эту ее страшную сторону, и впечатлений ей хватило надолго. Сердце тогда ушло в пятки, а ноги стали ватными.       Изуку часто-часто закивала, так что кудряшки запрыгали вокруг ее лица, и ее большие зеленые глаза загорелись тем же самым азартом. В них не было ни капли страха, только предвкушение.       Кацуки, убедившись, что опасность миновала и дом не проявил признаков жизни, сорвался с места, утягивая ее за собой. Они быстро бежали, почти летели вперед, крепко вцепившись друг в друга так, что костяшки пальцев побелели. Влажная трава хлестала по щиколоткам, оставляя холодные мокрые следы, но они не чувствовали ничего, кроме ветра в лицо и бешеного стука сердца.       На полянке перед заброшенным домом их уже ждали. Цубаса сидел прямо на голой земле, вжав голову в плечи, и с остервенением пытался переломить толстую, гнилую ветку. Пыхтел от натуги, но ветка не поддавалась. Только гнулась, противно поскрипывая, словно издеваясь над его стараниями. Увидев беглецов, он вздрогнул так сильно, что едва не опрокинулся назад, и вскочил, поспешно вытирая мокрые, перепачканные землей ладони о штаны. Движения его были суетливыми, даже виноватыми, будто его застали за чем-то постыдным, хотя ничего зазорного в попытке сломать старую ветку не было. Просто ему нужно было чем-то занять руки, чтобы не думать о том, как здесь жутковато.       – Вы че так долго? – спросил он, и в его басовитом шепоте слышалось облегчение. Ожидание, видимо, далось ему нелегко. – А я уже... всех жуков распугал! – добавил он, но прозвучало это неубедительно.              Под ногами у него и впрямь копошилось несколько сбитых с толку жужелиц, которые торопливо ползли обратно в траву, блестя на солнце своими панцирями, но их было от силы три штуки, и бежали они без особой паники. На самом деле Цубаса просто боялся признаться, что ему стало жутковато. Навязчивое чувство, что за ним следят из темноты окон старого дома, так и не покидало его, заставляя то и дело оглядываться через плечо и вздрагивать от каждого шороха.       Кацуки, в отличие от Цубасы, ни капли не волновался. Он гордо вскинул подбородок, всем своим видом показывая, что ничего страшного в этом месте нет, и даже небрежно пнул подвернувшийся камешек, отчего тот звонко щелкнул по гнилой доске, разбив тишину утра резким звуком.              – Долго, потому что старуха чуть не проснулась, – бросил он сквозь зубы, и в его тоне прозвучало такое превосходство, будто он только что вывел их из логова спящего дракона. – И вообще, ты чего тут расселся? Думал, мы не придем, что ли?              Он с вызовом посмотрел на Цубасу. Теперь, когда они все собрались, начиналось самое интересное. Заброшенный дом, о котором взрослые говорили полушепотом, а старшие мальчишки травили страшные истории, ждал их. И Кацуки, конечно же, собирался войти туда первым.       На покосившемся крыльце балансировал Хэнсо. Худой и верткий, похожий на испуганную ящерицу, он уже успел залезть на шаткие ступени и теперь стоял на одной ноге, вцепившись в гнилой столбик, который угрожающе скрипел под его весом. Он не смотрел на друзей. Его взгляд был прикован к двери. Там наверняка было темно. Темно, как в забытом кошмаре, который приснился ему на прошлой неделе и никак не хотел забываться.              – Осторожнее, дурак! – донеслось из густых зарослей. Томэру, вечный ворчун, сидел на поваленном стволе, надув губы и исподлобья наблюдая за остальными. Его руки были скрещены на груди, а левая нога нервно отбивала какой-то бешеный ритм по мшистой коре. – Свалишься — реветь будешь, а мне твою маму успокаивать? – он сплюнул под ноги, подражая кому-то из взрослых американских фильмов, которые он тайком смотрел по телевизору, и добавил, понизив голос до едва слышного бормотания, – Не дождешься...              Изуку подбежала к компании, запыхавшаяся, с колотящимся сердцем, но счастливая. Ветер трепал ее кудряшки, а щеки раскраснелись от быстрого бега. Ей было холодно, потому что тапки промокли от росы насквозь, и ступни стали влажными и липкими, но она старалась не обращать на это внимания. Но рука Кацуки, хоть и выпустившая ее ладонь на поляне, все еще горела на коже теплом, и это тепло гнало кровь быстрее, заставляло дышать чаще, а в груди разливалось что-то большое, похожее на пузырек газировки, который вот-вот лопнет от восторга.       Она оглядела всех по очереди. Цубасу, который все еще возился с веткой, делая вид, что она ему очень нужна. Хэнсо, застывшего на крыльце в позе воина, который вот-вот отступит. Томэру, сидящего на бревне с таким видом, будто он здесь главный судья и распорядитель.              – Представляете, мы чуть не попались! – затараторила она, не в силах сдерживать переполнявшие ее эмоции. Слова вылетали быстро-быстро, наскакивая друг на друга, а руки описывали в воздухе круги, показывая, как они с Кацуки крались мимо комнаты тети Мицуки. Но голос ее предательски дрогнул, когда взгляд нашел старый дом. Теперь, когда она стояла на поляне и смотрела на него в упор, он казался куда больше и мрачнее, чем когда она представляла его в безопасности своей комнаты. – Пошли... пошли внутрь? – выдохнула она, и в ее вопросе смешались и азарт, и робость, и та особая детская отвага, которая всегда появляется, когда рядом есть те, кому доверяешь больше, чем собственному страху. – Там, наверное... привидения, – добавила она почти шепотом, но в ее широко распахнутых зеленых глазах горел уже не испуг, а жадное любопытство, предвкушение тайны, которую они вот-вот разгадают.              Кацуки тут же вышел вперед, отодвинув плечом застывшего на крыльце Хэнсо.       – Без меня не заходите! – рявкнул он. – Я первый, поняли? Если там кто и есть... – он сделал паузу, сглотнул, и закончил с той же яростной уверенностью, – Я ему дам!              Цубаса уронил гнилую ветку себе на ногу, но даже не пискнул. Только сильнее сжал кулаки, так что побелели костяшки, и шумно, со свистом, выдохнул сквозь зубы. Глаза его, круглые и влажные, были прикованы к тёмной двери. Он был готов к битве с приведениями… ну… или к бегству от них. В любом случае, мышцы его ног напряглись, готовые в любой момент либо броситься вперед, либо рвануть назад по тропинке, петлявшей среди старых деревьев.       А Томэру, кряхтя и чертыхаясь шёпотом от того, что сырой мох неприятно липнул к ладоням, слез с поваленного ствола дерева. Поправил сбившуюся на бок футболку, подошёл ближе и встал чуть позади всех, готовый в любой момент нырнуть обратно в кусты.       – Ну... пошли, – буркнул он, косясь по сторонам. – Только если там страшно — я первый убегу. Предупреждаю сразу. И ничего вы мне не сделаете.              Кацуки и Цубаса навалились на дверь плечом, упершись ногами в скользкие от мха доски крыльца, и она все же поддалась с протяжным, жалобным скрипом, словно призрак, потревоженный в своей утренней дрёме, недовольно заворчал. Петли взвыли тоскливо и протяжно. Этот звук ввинтился в уши, пробрал до костей, заставил Изуку вцепиться в руку Кацуки мертвой хваткой.       Кацуки шагнул первым, выставив вперёд сжатые кулаки. Внутри пахло сыростью, старым деревом и чем-то неуловимо сладковатым, возможно, прошлогодними яблоками, которые кто-то оставил на подоконнике много лет назад, а возможно, чем-то совсем другим, чему не следовало бы находиться в заброшенном доме. Его алые глаза быстро привыкали к полумраку, выхватывая очертания старой мебели, накрытой выцветшими простынями, похожими на призрачные фигуры, и высокий шкаф с мутным зеркалом, в котором, казалось, кто-то стоял, но при повороте головы тень тут же исчезала, словно ее и не было.              – Ничего не видно, – прошептала Изуку, вцепившись в рукав его футболки с такой силой, будто он был единственным спасательным кругом в этом море темноты. Сзади послышалось сопение Цубасы и частое, испуганное дыхание Хэнсо, который, несмотря на всю свою ловкость, сейчас явно предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь.              – Тише ты, – шикнул на неё Кацуки, но руку не отдёрнул. – Глаза привыкнут. И не дыши в ухо, щекотно. – Он скосил глаза в сторону, где за его спиной топтались остальные. – Эй, вы там, долго будете в дверях торчать? Трусы, да?              Цубаса перешагнул порог следом, почти загородив собой весь дверной проем, и Хэнсо, который пытался протиснуться мимо, задел плечом косяк, вздрогнул и издал короткий, придушенный звук, похожий на писк перепуганного зверька.              – Ты кого трусом назвал? – буркнул Томэру из-за спин. – А тут пахнет... как в подвале у бабушки. И сквозняк тут. Я чую. Там точно привидения.              – Нет никаких привидений! – рявкнул Кацуки, но его голос гулко отразился от стен, и где-то наверху что-то глухо стукнуло.              Изуку взвизгнула и вцепилась в него уже двумя руками. Цубаса попятился и наступил на ногу Хэнсо, который от неожиданности взмахнул руками и чуть не свалил с подоконника старую, пыльную банку. Томэру зажмурился и начал быстро-быстро шептать что-то похожее на молитву, хотя в свои три года не знал ни одной и просто повторял слова, которые слышал от бабушки.              – Это мыши! – уверенно заявил Кацуки, хотя его сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели. – Или ветер. Чего вы дёргаетесь, как ненормальные?              Он сделал шаг вперёд, увлекая за собой Изуку. Та, немного осмелев, подняла голову и огляделась. Сквозь грязные окна пробивался серый тусклый свет, выхватывая из темноты причудливые тени. Вот старая люлька, затянутая паутиной, качнулась, будто её кто-то толкнул. Вот тень от ветки за окном изогнулась на стене, словно скрюченная рука с длинными пальцами.              – С-с-с-страшно, – прошептала она, но в её шёпоте слышался не только страх, но и восторг.              – Не бойся, – буркнул Кацуки и, сам не ожидая от себя такого, обнял её за плечи одной рукой, прижимая к себе. От него пахло домом, утренним мылом и чем-то родным, от чего противный холодок под ребрами начал таять. – Я же рядом, дурында.              Сверху снова что-то глухо стукнуло. Все замерли. Даже Кацуки, который мгновение назад звучал так уверенно, вдруг перестал дышать.              – М-мыши, – повторил Кацуки, но в его голосе уже не было прежней стали. – Большие такие мыши. В старых домах они... они бывают. Размером с кошку. Моя старуха рассказывала.              Цубаса, пятясь, наступил Хэнсо на ногу — на этот раз сильнее, и Хэнсо, вместо того чтобы пискнуть, вдруг мертвой хваткой вцепился ему в руку выше локтя. Его длинные, худые пальцы вдавились в мягкую плоть, и Цубаса дернулся, но не освободился. Они стояли так, сплетенные и готовые сорваться с места в любой миг.              – Ой, смотрите! – вдруг заорал Хэнсо, который, забыв о страхе, отцепился от Цубасы, залез на какой-то ящик и теперь тыкал пальцем в угол, где располагалась лестница наверх. – Здесь можно подняться.              Лестница была старой, с прогнувшимися ступенями, но казалась достаточно прочной. Кацуки, помедлив, шагнул к ней, и Изуку, не отпуская его рукава, последовала за ним. Остальные, переглянувшись, двинулись следом, теснясь и толкаясь на узких ступенях.       Первое, что они увидели, когда глаза привыкли к полумраку второго этажа это, что все стены были оклеены... фотографиями. Тысячи фотографий, пожелтевших, выцветших, с загнутыми краями. Они висели внахлест, закрывая собой обои, лезли друг на друга, создавая жуткий коллаж из чужих лиц. Лица были разными: мужчины, женщины, дети. Все смотрели со стен пустыми глазами, и от этого взгляда по спине бежал холод.              – Ой... – выдохнула Изуку и прижалась к Кацуки так сильно, что он чуть не пошатнулся. Ее пальцы вцепились в его футболку, а сама она зажмурилась на секунду, потом открыла глаза и пожалела. Лица никуда не делись.              – Чего разнылась? – прошептал он, но голос его сел. Он тоже смотрел на эти лица, и в его алых глазах мелькнуло что-то, похожее на первобытный ужас.              Цубаса застыл столбом, забыв дышать. Хэнсо, который еще минуту назад был таким смелым, теперь тихонько подвывал, вцепившись в рукав Цубасы. Даже Томэру молчал, только глаза его бегали по стенам, выхватывая все новые и новые лица.              – Это... это чьи они? – прошептал наконец Цубаса.              Кацуки сглотнул. Его детский, прямолинейный ум отказывался понимать, зачем кому-то собирать столько чужих лиц. Но что-то внутри него, то самое, что всегда заставляло его быть первым, сейчас кричало: Уходи. Уводи ее отсюда.              Но он не мог. Не мог показать слабость. Особенно перед Зуку.              – Это просто... просто старые картинки, – выдавил он из себя. – Пошли дальше.              Они двинулись внутрь, стараясь не смотреть по сторонам. Но фотографии смотрели на них. Они были везде. На стенах, на дверях, даже на потолке — чьи-то вырезанные лица глядели сверху вниз, и казалось, что они шевелятся в полумраке.       В центре комнаты стоял большой стол, заваленный какими-то бумагами, картами, вырезками из газет. Над столом висела огромная карта местности, исчерченная красными линиями, помеченная крестами и стрелками, похожими на следы чьих-то лихорадочных размышлений. К карте булавками были приколоты все те же фотографии лиц людей, соединенных красными нитями в сложную, непонятную паутину.              – Что это? – прошептала Изуку, касаясь пальцем края стола. На столе лежали записные книжки в черных обложках, стопки писем, перевязанных бечевкой, и странные предметы: старая зажигалка, несколько ржавых ключей на медном кольце, осколок зеркала в оправе.              Кацуки взял одну из книжек, открыл. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком. Он не понимал смысла написанного. Он захлопнул книжку с глухим хлопком и бросил обратно на стол.              – А это что? – Хэнсо, который немного отошел от первого шока, указывал на тяжелую, обитую медью шкатулку в углу стола. На ее крышке была какая-то замысловатая гравировка, стершаяся от времени, и маленький замочек, висящий открытым.              Хэнсо, поднатужившись, сдвинул крышку. Из шкатулки пахнуло той же сладковатой гнилью, смешанной с запахом старого металла. Внутри, на бархатной подкладке, лежали вещи. Часы с треснувшим стеклом, несколько женских колец, детский браслетик, пара сережек в виде маленьких цветочков... И маленький, истлевший бант, когда-то, наверное, розовый, а теперь серый, с торчащими нитками.       Изуку всхлипнула и зажала рот ладошкой, чувствуя, как к горлу подступает комок. Цубаса попятился, наткнулся на стул и грохнулся на пол, опрокинув его с грохотом, разнесшимся по всему дому. Томэру, забыв о своем вечном ворчании, просто зажмурился и замер, прижавшись спиной к стене с фотографиями.       Хэнсо, трясущимися руками, захлопнул крышку. Звук получился глухим, похоронным, и на какое-то мгновение всем показалось, что в доме стало еще тише, чем раньше.              – Здесь... здесь кто-то жил, – прошептал Томэру, не открывая глаз. – Плохой кто-то.              – Жил, – эхом отозвалась Изуку. – А теперь... теперь его нет. Дом старый. Все ушли.              Она сама не знала, откуда взялись эти слова. Просто нужно было сказать что-то, что разорвет этот липкий, давящий ужас. И, как ни странно, это помогло. Дышать стало чуть легче.              – Да, – подхватил Кацуки. – Никого нет. Одни старые вещи. Мы просто... исследуем. Как герои.              Слово «герои» подействовало на всех разом. Цубаса встал, отряхнул штаны, стараясь не смотреть на то место, где упал. Хэнсо перестал дрожать, только пальцы его все еще судорожно теребили край рубашки. Даже Томэру приоткрыл один глаз, потом второй.              – Герои не боятся старых домов, – продолжил Кацуки, расправляя плечи. Его голос звучал увереннее, чем он себя чувствовал. – Они исследуют, находят улики и.… и побеждают злодеев!              – А здесь был злодей? – пискнул Хэнсо, с опаской косясь на шкатулку.              – Был, – твёрдо сказал Кацуки. – Но его уже нет. А мы нашли его логово.              Изуку, которая всё ещё держалась за его руку, подняла на него глаза.              – Но если здесь жил плохой человек... может, не надо тут трогать? Вдруг полиция ищет?              Кацуки замер. Он не подумал об этом. Но признать, что идея Изуку разумна, значило бы уронить авторитет главного героя.              – Полиция сюда не найдёт, – отрезал он. – Мы первые. Значит, мы и будем решать.              Он подошёл к столу и, стараясь не смотреть на фотографии, начал осторожно перебирать бумаги. Изуку, помедлив, последовала за ним. Остальные, поняв, что вожак не собирается бежать, тоже осмелели. Цубаса подобрал с пола старую газету. Бумага рассыпалась в руках, но несколько строчек уцелели.              – Тут написано... – он наморщил лоб, с трудом разбирая слова. – Не понимаю.       Кацуки вырвал из его рук газету, чудом не порвав ее окончательно. Присмотрелся к написанному, вспоминая все иероглифы, которые он учил с отцом.              – Пропажа... девочки... и дата. Давно. Очень давно.              Томэру, забыв о своём намерении сбежать, заглянул ему через плечо.              – А фотография? Той девочки?              Кацуки перевернул газету. С пожелтевшей страницы на них смотрела маленькая девочка с косичками и тёмными глазами. Она улыбалась.              – Это... это она? – прошептал Хэнсо. – Которая пропала?              Изуку почувствовала, как по спине снова побежали мурашки. Она посмотрела на шкатулку с украшениями, на детский браслетик внутри, на сережки. Представила, как эта девочка с фотографии носила их. Представила, как она улыбалась. Как потом перестала.              – Каччан, – позвала она тихо, и в её голосе снова появилась дрожь. – А вдруг эти вещи... её?       – Надо рассказать взрослым, – выпалил вдруг Цубаса, и его голос сорвался на писк, какой бывает, когда вот-вот заплачешь. – Это... это же преступление! Нас учили же, если найдёшь что-то страшное — зови родителей!              – Нельзя! – рявкнул Кацуки, но в его голосе не было прежней уверенности. – Если мы расскажем, нам влетит, что мы сюда полезли! Моя старуха меня убьёт!              – А если здесь правда девочка пропала? – возразила Изуку. – Вдруг её до сих пор ищут? Вдруг её семья плачет? Как я плакала, когда думала, что папа... – она осеклась, поняв, что сказала лишнее.              Томэру, Хэнсо и Цубаса непонимающе переглянулись. Лишь один Бакуго понял о чем была речь.       Кацуки нахмурился. Он представил, как какая-то мама плачет, как тётя Инко иногда плакала по ночам, думая, что они не слышат. Представил, что эта девочка с фотографии так и не вернулась домой. И что-то внутри него, то самое, что заставляло защищать Изуку от обидчиков, что заставляло вставать между ней и любой опасностью, сжалось в тугой, болезненный комок.              – Дурацкое правило, – пробормотал он себе под нос. – Ладно. Расскажем. Но так, чтобы нам меньше влетело.              – Как это? – спросил Хэнсо.              Кацуки посмотрел на Изуку. Она смотрела на него с той самой верой, от которой у него всегда теплело под рёбрами, и в этот момент он готов был сделать что угодно, лишь бы эта вера не исчезла.              – Скажем, что случайно нашли, когда гуляли. Не скажем, что специально полезли. И... – он обвёл взглядом остальных, и в его глазах появилась та жесткая требовательность, которая заставляла их слушаться без споров, – никто не сознаётся, что мы тут всё трогали. Поняли?              Все закивали. Даже Томэру, который ещё минуту назад мечтал только об одном — сбежать и забыть этот дом как страшный сон.       Они выбрались из дома так же быстро, как вошли, только теперь Кацуки шёл последним, прикрывая тыл, и крепко держал Изуку за руку. Солнце уже поднялось выше, лес больше не казался тёмным и страшным, но дрожь в коленках у всех ещё долго не проходила. Изуку то и дело оглядывалась на дом, который теперь выглядел просто старым и заброшенным, но она знала, что внутри он совсем другой.              – Бежим к моим! – скомандовал Кацуки. – Моя старуха... она хоть орёт, но в полицию звонить умеет.              Они бежали так быстро, как только могли. Цубаса пыхтел и отставал, хватаясь за бок, Хэнсо спотыкался о корни, Томэру на бегу все еще ворчал, что они все идиоты и что он с самого начала был против, но никто не остановился.       Когда компания влетела на улицу дома Бакуго, запыхавшаяся и перепачканная, Мицуки как раз выходила из дома с мусорными пакетами в руках. Увидев эту пятерку красных, мокрых от росы, с прилипшими к лицам волосами и перепачканной одеждой, она замерла с пакетами в руках.              – Кацуки? – голос её прозвучал подозрительно спокойно, что было страшнее любого крика. – Вы где были? Я утром вас обыскалась, Масару меня еле успокоил.              – Ма, – перебил её Кацуки, и Мицуки поразилась — в его голосе не было привычной дерзости. – Там... в старом доме в лесу... там фотографии. И шкатулка. И газета про пропавшую девочку.              Мицуки выронила пакеты, и те с глухим стуком упали на землю.              – Что?              Изуку, все еще тяжело дыша, шагнула вперед, и в ее зеленых глазах была та решимость, которая появлялась у нее, когда она видела несправедливость.              – Тётя Мицуки, там правда страшно. Мы нашли вещи... как в фильмах про детективов. Нужно... нужно рассказать полиции. Вдруг ту девочку до сих пор ищут?              Мицуки смотрела на детей. Кацуки смотрел на неё в упор, не отводя глаз, сжав губы в тонкую линию. Он боялся. Он знал, что им влетит за самовольную вылазку. Но он всё равно привёл их сюда. Потому что так было правильно. Потому что Изуку так бы хотела.              – Ма, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Там правда надо помочь. Я... мы не просто так.              – Сидите здесь, – сказала она, голос её дрогнул. – Все. Я звоню в полицию. И родителям вашим. А с тобой, – она посмотрела на Кацуки, – мы поговорим позже. Но... – она замолчала, подошла к сыну и, к его изумлению, прижала к себе, не обращая внимания на грязь и паутину в его волосах, на мокрую от пота и росы одежду... – Молодец. Что пришёл.              Кацуки замер в ее объятиях на секунду, чувствуя, как ее руки, такие сильные и надежные, обхватывают его плечи, а потом, к своему ужасу, почувствовал, что глаза начинают щипать. Он уткнулся носом в мамину футболку и замер, стараясь не дышать слишком глубоко.       Изуку, стоя рядом, смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло, такое знакомое и уютное. Каччан не просто герой в играх. Он настоящий. И он ее друг. И она знала, что запомнит это утро навсегда.       Весь этот день был похож на лихорадочный сон. Приехала полиция, серьезные дяди в форме, которые задавали вопросы, записывали, переспрашивали. Родители были то злы, то напуганы, то снова злы. Но когда полицейские, съездив в старый дом, вернулись с серьёзными лицами и сказали, что это действительно может быть связано с нераскрытым делом десятилетней давности, взрослые как-то разом притихли.       Оказалось, что в том доме жил человек, которого давно искали. Фотографии, шкатулка — всё это было уликами. И нашли их пятеро детей, которые просто хотели поиграть в героев.       Масару, выслушав от детективов более подробный рассказ, твердо решил уехать из города подальше на несколько дней. Он даже не слушал бурчание Инко про неудобство и срочные дела, просто запихал все вещи, детей и женщин в машину и дал по газам, направляясь на дачу. Кацуки всю дорогу смотрел в окно, а Изуку, сидя рядом, украдкой поглядывала на него и думала о том, что, может быть, быть героем — это не так весело, как казалось раньше. Но это… правильно. И она будет им. Обязательно.              

***

             Дача встретила их привычным запахом скошенной травы, влажной земли. Инко выдохнула только тогда, когда Масару заглушил двигатель и первым вылез из машины, потянув затекшую спину.              – Всё, – объявил он с фальшиво-бодрой улыбкой. – Приехали. Зона безопасности.              – И никаких старых домов в радиусе трёх километров, – добавила Мицуки, вытаскивая из багажника сумки. Она бросила быстрый взгляд на сына, который молча сидел на заднем сиденье, прижавшись плечом к Изуку. Оба ребёнка выглядели... притихшими. Не напуганными, нет. Скорее, глубоко задумавшимися.              Кацуки первым вылез из машины и, не дожидаясь указаний, потащил свой рюкзак к дому. Изуку, помедлив, последовала за ним. Инко и Мицуки переглянулись, но ничего не сказали. Детям нужно было переварить случившееся.       Вечер прошёл в непривычно тихом режиме. Масару разжёг мангал, но без обычного веселья. Мицуки, нарезая овощи на кухне, то и дело поглядывала в окно, где на ступеньках веранды сидели двое детей. Кацуки что-то чертил палкой на земле, Изуку сидела рядом, поджав ноги и положив подбородок на колени. Они не разговаривали. Просто были рядом.              – Надо было раньше уехать, как только они услышали про этот дом – тихо сказала Мицуки, обращаясь к Инко.              Инко покачала головой, нарезая хлеб ровными ломтиками.              – Ты не могла знать. Никто не мог. – Инко посмотрела в сторону детей.              Мицуки проследила за её взглядом. Кацуки, закончив чертить, вдруг отбросил палку и что-то резко сказал Изуку. Та подняла голову, посмотрела на него, а потом кивнула. Кацуки, нахмурившись, протянул ей руку. Изуку взяла её, и они вместе поднялись и направились в сторону сарая.              – Ты только глянь, – усмехнулась Мицуки. – Опять куда-то потащил. Командир нашёлся.              – Пусть идут, – Инко улыбнулась, впервые за день по-настоящему тепло.       

***

             Чердак старого сарая встретил их привычным запахом пыли. Кацуки, запыхавшись после подъёма по лестнице, тяжело опустился на старый ящик, служивший ему троном. Изуку присела рядом на корточки, обхватив колени руками.              – Каччан, – тихо начала она, – а мы правда сделали хорошее дело?              Он посмотрел на неё, сдвинув брови.              – В смысле? Полиция сказала, что это важно. Что тех людей искали.              – Я знаю, – она теребила край своего платья. – Но... та девочка с фотографии. Её же не нашли. Её вещи были там, а её нет.              Кацуки замолчал. Он тоже думал об этом. О той улыбающейся девочке с косичками, чьи украшения лежали в шкатулке, как в маленьком гробике.              – Значит, – он говорил медленно, тщательно подбирая слова, что было ему несвойственно, – значит, мы хотя бы узнали, что она была. Что она существовала. И что её кто-то искал. Долго искал. А теперь те, кто искал, узнают правду.              Изуку подняла на него глаза.              – Ты так думаешь?              – Да, – отрезал он. – Потому что это правильно. Её семья заслужила знать.              Он помолчал, а потом добавил, глядя куда-то в сторону:              – И ещё... если бы мы не пошли туда, эти плохие вещи так бы и лежали. И никто бы не узнал. А мы узнали. И рассказали. Значит, мы — герои. Настоящие.              Последние слова он произнёс с вызовом, будто проверяя, посмеет ли она усомниться. Но Изуку не усомнилась. Она просто улыбнулась той самой, тёплой, сияющей улыбкой, от которой у Кацуки всегда теплело под рёбрами.              – Ты прав, Каччан. Мы – герои.              Они сидели на чердаке, пока солнце не начало клониться к закату, пробиваясь сквозь щели в крыше золотыми лучами. В пыльных лучах танцевали миллионы пылинок.              – Каччан, – снова нарушила тишину Изуку, – а ты боялся? В том доме?              Он дёрнул плечом, собираясь привычно рявкнуть «нет», но встретил её взгляд и... замер.              – Боялся, – выдохнул он сквозь зубы. – Там было... стрёмно. Особенно когда увидел фотки эти на стенах. И шкатулка. – Он сжал кулаки. – Но я не мог показать. Я же главный. Если я испугаюсь, вы все разбежитесь.              – А я боялась, – призналась Изуку. – Очень. Но когда ты держал меня за руку, было не так страшно.              Кацуки покраснел до корней волос и резко отвернулся.              – Дура, – буркнул он. – Конечно, не страшно. Я же рядом.              Внизу послышался голос Мицуки, зовущей ужинать. Кацуки вскочил, отряхивая штаны.              – Пошли. А то моя старуха опять начнёт орать, что мы простудимся на этом чердаке.              Изуку поднялась, но на мгновение задержалась, оглядывая чердак.              – Каччан, а может у нас, там, тоже сделаем штуб-квартиру? Было бы классно там бывать после садика.       Он посмотрел на неё, на её серьёзное личико, на зелёные кудряшки, в которых запуталась паутинка, и кивнул.              – Можно. Будет нашей второй штаб-квартирой. Только нашей. – Он помолчал и добавил, – Крылатый со своими прихвостнями пусть тоже иногда приходят. Но только когда мы разрешим. Главные тут мы.              Изуку кивнула, и они вместе спустились вниз, где их ждал ужин, тёплый свет ламп и голоса взрослых, которые, кажется, наконец перестали вздрагивать от каждого шороха.       Ночью, когда дача погрузилась в сон, Изуку проснулась от кошмара. Ей снились фотографии. Много-много фотографий с пустыми глазами, которые смотрели на неё со всех стен. Она села на кровати, тяжело дыша, и прижала колени к груди.              – Мама, – позвала она шёпотом, но Инко спала крепко, утомлённая дорогой на машине и переживаниями.              Изуку посидела немного, прислушиваясь к биению собственного сердца, а потом, сама не зная зачем, сползла с кровати и на цыпочках выскользнула в коридор.       Дверь в комнату Кацуки была приоткрыта. Она заглянула внутрь. Лунный свет лился в окно, освещая разбросанные по полу игрушки, рюкзак с фигурками и самого Кацуки, который спал, раскинувшись звездой на своей кровати.              – Каччан, – прошептала она.              Он дёрнулся, открыл глаза и в ту же секунду сел, готовый к драке. Увидев Изуку, замер, моргнул и сонно нахмурился.              – Ты чего? Случилось что?              – Мне страшно, – призналась она шёпотом. – Фотографии снятся.              Кацуки посмотрел на неё. В лунном свете её лицо казалось бледным, а глаза — огромными и влажными. Он вспомнил, как она прижималась к нему в том доме, и внутри что-то привычно сжалось.              – Лезь сюда, – буркнул он, отодвигаясь и освобождая место.              Изуку неуверенно забралась на кровать и свернулась калачиком рядом с ним. Кацуки натянул на них обоих одеяло и, помедлив, неуклюже обнял её одной рукой.              – Спи, – проворчал он. – Я рядом. Никто не придёт.              – А если придёт? – сонно спросила она.              – Я ему дам, – уверенно ответил Кацуки. – Я же будущий герой.              Изуку тихо хихикнула и прижалась к нему крепче. Они уютно устроили головы на подушках и притворно закрыли глаза, но спокойствие длилось недолго.               – Изуку, – Кацуки спустя пару минут приоткрыл один глаз и шёпотом позвал подругу. – А ты не забыла ту песенку?              Изуку тоже приоткрыла один глаз, и теперь они смотрели друг на друга, пытаясь сохранять серьёзность, но лукавые искорки в глазах выдавали их.              – Не забыла, – деловито ответила Изуку, приподнимаясь на локте. – А что?              – Спой, – потребовал Кацуки и придвинулся ближе вместе с подушкой, его обычная дерзость куда-то испарилась, уступив место тёплому, почти незаметному ожиданию.              – Ну ладно, – важно, с небольшой театральной паузой согласилась Изуку, пряча довольную улыбку в складках одеяла. Она сделала вид, что подумала, а затем тихо, почти шёпотом, запела:              На улице дождик, на улице слякоть,       А им всё равно.       Идут они вместе, один у них зонтик,       Идут из кино.       Маленькая девочка маленькому мальчику       Задаёт вопрос:              – Что такое небо?              – Что такое солнышко?              – Что такое любовь?              – А ты меня любишь?              – Ага! – тут же, не выдержав, прошептал Кацуки, вступая в отведённую ему роль.              – А ты со мной будешь?              – Ага!              – Так будем мы вместе, так будем мы рядом друг с другом всегда!       Через пять минут дыхание Изуку выровнялось, и она уснула. Кацуки же ещё долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и слушая её тихое сопение. Ему было тесно, жарко и немного неудобно лежать в такой позе. Но он не шевелился.              – Вот же дурында, – думал он. – Припёрлась посреди ночи...              Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое согревалось только от её улыбки, разливалось то самое тёплое, щемящее чувство. Утомлённый за день Кацуки засыпал под тихое пение Изуку, и на его губах растянулась сонная, блаженная улыбка. Ему с самого начала нравилась эта песня – с тех пор, как он впервые услышал её из уст подруги. В её простых словах была правда, словно песня говорила именно о них: о том, что они с Изуку никогда не расстанутся. И Кацуки мысленно дал себе слово – он никому не позволит их разлучить. А если кто-то посмеет попробовать – виновнику придётся несладко.