Quirks, Fathers and Promises

15 октября 2158       Клёны во дворе детского сада «Сакура» только начинали робко желтеть по краям, словно не решаясь окончательно расстаться с летом. Кацуки в это утро ничего этого не замечал. Он стоял посреди игровой комнаты, вытянув вперёд руку, и с его ладони срывались крошечные, похожие на бенгальские огни, всполохи. Свет отражался от белых стен, плясал в распахнутых глазах других детей, и на один короткий, ослепительный миг весь мир для Кацуки сузился до этой горсти искр.       Это случилось прямо во время утреннего занятия по рисованию. Задание было простым: каждый должен был нарисовать вазу с тремя круглыми апельсинами. Фудзита-сэнсэй методично обходила ряды, поправляла пальчики на мелках, хвалила старательных и подбадривала тех, у кого кружочки выходили похожими на картошку. Кацуки, которому до смерти наскучило выводить эти дурацкие аккуратные кружочки для будущего натюрморта, сжал пальцами оранжевый восковой мелок с такой яростью, что тот треснул. Раздался резкий хлопок, и над его раскрытой ладонью расцвёл маленький, шипящий, искрящийся взрыв.       В комнате воцарилась звенящая тишина. Фудзита-сэнсэй замерла с указкой в руке. Дети, только что сосредоточенно сопевшие над своими листами, высунув от усердия кончики языков, разом, как по команде, подняли головы. Цубаса, сидевший ближе всех, от неожиданности икнул и выронил коробку с мелками. Разноцветные восковые палочки со звонким стуком рассыпались по деревянному полу, покатились во все стороны, но никто, абсолютно никто, даже не посмотрел в их сторону. Все взгляды были прикованы к Кацуки.       Кацуки смотрел на свою ладонь, и его алые глаза, обычно сощуренные в вечном вызове всему миру, сейчас были широко распахнуты. В них плескалось изумление. Он медленно, словно не веря самому себе, сжал и разжал пальцы. Ещё одна крошечная вспышка, едва заметная в ярком утреннем свете, лизнула воздух и погасла.       — Каччан... — выдохнула Изуку, сидевшая рядом. Её кисточка скатилась по листу, оставляя неровный зелёный след, похожий на молнию. Она смотрела на его руку так, словно та вдруг превратилась в крыло легендарного дракона. В её огромных зелёных глазах загорался такой знакомый, такой хорошо изученный Кацуки восторженный огонь, какой появлялся у неё только при виде героев по телевизору. — Это... это же...       — Причуда, — произнёс Кацуки почти шёпотом. Он всё ещё не мог отвести взгляда от своей ладони, поворачивая её то тыльной стороной, то внутренней, изучая. Это было странно — чувствовать своё тело по-новому. Как будто внутри него всегда спал дракон, а теперь проснулся и тихонько, пробно, дохнул огнём.       — У Бакуго проявилась причуда! — закричал кто-то из детей, и комната тут же взорвалась гулом восторженных и завистливых голосов, словно кто-то растревожил улей.       Все повскакивали со своих мест, тут же позабыв об «Осеннем натюрморте» и строгих правилах поведения, окружая Кацуки плотным, любопытным кольцом. Детские лица светились смесью трепета и жадного любопытства. Цубаса, начисто забыв о рассыпанных мелках, проталкивался вперёд, работая локтями и выпученными от восторга глазами. Хэнсо, чья причуда позволяла ему удлинять пальцы, подпрыгивал на месте, пытаясь заглянуть через плечи старших ребят, и в конечном счёте, хитро извернувшись, пролез вытянутой рукой прямо между чьими-то ногами, чтобы быть ближе к эпицентру события. Томэру, стоя чуть поодаль, нахмурился, и в его взгляде читалась зависть.       — Покажи ещё! Покажи-покажи-покажи! — требовали одни, хлопая в ладоши от нетерпения.       — А что это? Огонь? Он может всё сжечь? — спрашивали другие, то подступая ближе, то опасливо пятясь.       — Он горячий? Ты можешь всё взорвать? А дом можешь взорвать? А стол? А игрушки?       — Ого, какая фантастическая причуда! — Фудзита-сэнсэй, опомнившись, мягко улыбнулась, хотя в её глазах на секунду промелькнула взрослая мысль о том, сколько бумажной работы ей теперь предстоит после этого инцидента, сколько протоколов нужно заполнить и скольким родителям позвонить. — Она такая яркая, хорошо бросается в глаза — как раз то, что нужно для будущего профессионального героя!       Для будущего героя       Эти слова упали в самую благодатную почву.       Кацуки, и без того чувствовавший себя сейчас центром вселенной, её осью, вокруг которой вращаются все планеты, от этих слов хищно, по-волчьи ухмыльнулся. В его груди вспыхнула и расцвела гордость. Он поднял руку выше, почти к самому потолку, заставляя ладонь снова заискриться. На этот раз сознательно, нарочно, из чистого куража. Хлопок вышел громче первого, эхо прокатилось по комнате, и несколько девочек испуганно отшатнулись, закрывая уши ладошками. Кацуки рассмеялся. Резко, отрывисто и торжествующе, запрокинув голову, как смеются только абсолютно уверенные в себе люди.       Этот смех обещал миру большие неприятности.       — Конечно, могу! — рявкнул он. — Я теперь ещё сильнее, чем был! В сто раз сильнее! Я стану самым крутым героем на свете, и никакие злодеи мне не страшны! Вообще никто!       Фудзита-сэнсэй, мягко, но настойчиво похлопав в ладоши, попросила детей немедленно вернуться на свои места. Она напомнила, что проявление причуды — это, безусловно, очень важный, радостный и торжественный, но всё же глубоко личный момент, и что в детском саду существует специальный протокол для таких случаев. Нужно известить родителей, вызвать врача для первичной консультации, заполнить форму К-7 о внезапном появлении причуды… Кацуки, впрочем, её почти не слушал и уж тем более не слышал.       Его распирало, раздувало изнутри от гордости, словно воздушный шар, готовый вот-вот лопнуть и осыпать весь мир искрами. Вся его трёхлетняя жизнь, все его бесконечные игры в героев во дворе, все его громкие, хвастливые мечты о превосходстве, которые взрослые принимали за обычную детскую браваду. Всё это вдруг обрело реальную, взрывоопасную, дымящуюся в его собственной ладони основу. Он был прав. Он всегда знал, что он прав. Он особенный.       Но в самый разгар этого триумфа, этого ослепительного мига абсолютной славы, среди криков, визгов, поздравлений и завистливых вздохов, его взгляд сам, не спросив разрешения, вдруг нашёл Изуку.       Она не лезла вперёд, как остальные. Она не кричала и не толкалась, не тянула руки, чтобы потрогать его ладонь. Изуку Мидория стояла чуть в стороне, у своего покосившегося столика, там, где её и застала эта новость, и просто смотрела на него. Её большие зелёные глаза, опушённые длинными ресницами, сияли от радости за друга. Но в самой их глубине, в том потаённом, заповедном месте, которое Кацуки за долгие месяцы их неразлучной, странной дружбы научился читать почти безошибочно, как другие читают по слогам, таилась маленькая, крошечная, но тщательно, изо всех сил запрятанная тень. Она была похожа на облачко, набежавшее на солнце. Вроде бы и светло вокруг, и тепло, а всё равно что-то чуть-чуть изменилось.       Изуку смотрела на его ладонь, с которой всё ещё срывались редкие искры, и бессознательно, нервно теребила пальцами край своего любимого жёлтого платья с вышитыми белыми ромашками. Она делала так всегда, когда волновалась или о чём-то напряжённо думала, и Кацуки знал эту её привычку так же хорошо, как знал, что после дождя в их дворе пахнет мокрой землёй.       Кацуки, не раздумывая ни секунды, бесцеремонно растолкал плечом восторженного Цубасу, который что-то бубнил ему в самое ухо, и шагнул к ней. Шум, крики, гомон вокруг них словно отдалились, стали неважным фоновым шумом, как гул телевизора в соседней комнате. Он тяжело дышал, всё ещё переполненный адреналином, всё ещё ощущая покалывание в кончиках пальцев, но его голос, обращённый к ней, прозвучал неожиданно тихо и требовательно одновременно. Так он разговаривал только с ней.       — Зуку, ты чего? — спросил он, нахмурив светлые брови так, что они сошлись в одну жёсткую линию. — Ты рада или как? Ты чего молчишь?       Изуку вздрогнула, словно очнувшись от глубокого, задумчивого сна наяву. Её голова слегка дёрнулась, и тень в глазах исчезла, быстро-быстро, как лужица воды, впитавшаяся в горячий песок. Она тут же расцвела в своей самой тёплой, самой широкой, самой искренней улыбке. Она улыбалась так, что у любого, кто это видел, на душе становилось светлее. Но где-то там, в самой сердцевине зрачков, всё ещё можно было разглядеть отголосок тоски.       — Я очень рада, Каччан! — звонко, даже слишком звонко ответила она, и её голос чуть-чуть дрогнул на его имени. — Это такая крутая причуда! Самая-самая крутая! Ты будешь как Всемогущий, нет… — она на секунду задумалась, подбирая слова, — …даже круче, чем Всемогущий, потому что у него просто сила, а у тебя ещё и взрывы! Представляешь? Это же невероятно!       Он фыркнул, не в силах сдержать довольной ухмылки, но от её похвалы, от её щедрого, безудержного восхищения у него, как это случалось всегда, предательски потеплели кончики ушей, сделавшись пунцовыми. Однако что-то в её тоне, какая-то едва уловимая, микроскопическая фальшивая нотка, словно она играла радость чуть громче, чем нужно, заставила его присмотреться к ней ещё внимательнее. Он всегда чувствовал, когда Зуку была не до конца честна. Не потому что она умела врать. Врать она как раз совершенно не умела, а потому что она слишком старалась не расстроить других.       — У тебя тоже скоро будет, — твёрдо, безапелляционно заявил он, глядя ей прямо в глаза. Его алый взгляд был тяжелым и уверенным. — У тебя точно будет самая крутая причуда.       Он сказал это так, как будто вселенная просто не посмела бы обделить Изуку Мидорию, и если понадобится, он лично заставит вселенную выдать ей причуду по высшему разряду.             Изуку замерла. Её глаза на мгновение подёрнулись влажной, предательской пеленой, но она быстро-быстро заморгала, прогоняя её прочь.       — Я знаю, — тихо сказала она, скорее убеждая себя, чем его. — Я просто... жду. Очень жду. Иногда… иногда кажется, что она уже совсем-совсем близко. Вот здесь, — она приложила маленькую ладошку к груди, туда, где билось сердце. — Я даже представляю иногда, какая она будет. Может быть, как у мамы — притягивать вещи. Или что-то совсем-совсем новое, особенное. Я хочу помогать людям, Каччан. Как Всемогущий.       Он хотел сказать что-то ещё, что-то очень важное, что вертелось на языке, но пока не складывалось в слова. Но его снова отвлекли мальчишки, которые уже начали галдеть и спорить, сможет ли Кацуки взорвать игрушечную машинку или металлический поднос для завтрака. А Фудзита-сэнсэй уже набирала на своём телефоне номер родителей Бакуго, одновременно пытаясь утихомирить расшумевшуюся группу.       А Изуку вернулась к своему испорченному рисунку, осторожно прикасаясь к зелёной линии, так похожей на молнию, и на её губах застыла мечтательная, немного грустная улыбка. Она закрыла глаза и попыталась представить. Представить, как её собственная причуда однажды расцветёт в её руках, словно самый прекрасный цветок. Как Кацуки будет смотреть на неё с той же гордостью, с какой она сама сейчас смотрела на него. Где-то в глубине её груди что-то сладко и больно сжалось. Она очень хотела, чтобы это произошло поскорее.       Она не знала тогда, сколько ей ещё придётся ждать.

***

      Вторая новость этого дня грянула после обеда, когда дети разбрелись по своим местам для небольшой зарядки. Фудзита-сэнсэй, дождавшись, пока все успокоятся, объявила о предстоящем мероприятии.       — Дорогие дети, — начала она, и её голос звучал мягко, но торжественно, — через две недели в нашем саду пройдёт «День отцов и детей». Это будет большой спортивный праздник, где вы вместе со своими папами сможете поучаствовать в эстафетах, играх и показать, какие вы дружные и сильные команды.       По комнате пробежал оживлённый, радостный шёпот. Мальчишки загалдели, предвкушая возможность покрасоваться перед отцами, показать, кто быстрее бегает и выше прыгает. Хэнсо уже хвастался, что они с папой обязательно победят в эстафете, потому что у его папы тоже длинные пальцы и он может схватить эстафетную палочку с огромного расстояния. Цубаса мечтательно щурился, представляя, как его отец, огромный, как медведь, снова поднимет его на плечи под одобрительные крики.       Кацуки, который в этот момент пытался вызвать на ладони ещё одну искру, прислушался. «День отцов»? Его губы растянулись в довольной усмешке. Старик, конечно, тот ещё дуболом, вечно лохматит ему волосы и отпускает дурацкие шутки, от которых уши вянут. Но в эстафетах они всегда были командой что надо. В прошлый раз, на районном празднике, они пришли вторыми, и Кацуки до сих пор злился на себя за тот проигрыш. Теперь, с его новой причудой, у них есть шанс размазать всех. Он представил, как они с отцом Масару пересекают финишную черту первыми под гром аплодисментов, и хищно прищурился. Да, этот день определённо будет его днём.       Изуку, сидевшая на своём матрасике, обхватив колени руками, вдруг замерла. Только что она улыбалась, вспоминая торжество Кацуки, его искры. Только что она строила планы, как будет за него болеть. Но слова Фудзиты-сэнсэй упали на неё, словно холодная, тяжёлая плита. «День отцов и детей». «Папы». «Надеемся, что все смогут прийти». Её сердце, ещё мгновение назад бившееся ровно, пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, липкое и противное. Она знала, что этот день настанет. Взрослые говорили о нём ещё в начале месяца, и она, как страус, прятала голову в песок, надеялась, что он пройдёт мимо, что его отменят, что случится чудо. Она запрещала себе думать об этом. Но чудо не случилось.       Кацуки, который сквозь полуприкрытые веки наблюдал за ней (он всегда за ней наблюдал, даже когда делал вид, что нет), заметил, как она побледнела. Её лицо, только что сиявшее от радости за его причуду, стало белым, как бумага для рисования. Даже веснушки, казалось, поблекли, потеряли свой золотистый свет. Её пальцы, до того спокойно лежавшие на коленях, вцепились в край жёлтого платья и сжали его так сильно, что костяшки побелели. Кацуки тут же забыл о своих опытах с искрами и придвинулся ближе, едва не свалившись со своего матрасика.       — Зуку, — прошептал он, но она не ответила. Она смотрела прямо перед собой, в одну точку, и её глаза, только что полные жизни, стали пустыми и испуганными.       Весь оставшийся день Изуку была тихой и задумчивой. Она не бегала на перемене, не смеялась над кривляниями Хэнсо, не подошла ни к кому. Она лишь рассеянно ковыряла палочками свой обед — рис с овощами, который обычно уплетала за обе щеки. Кацуки мрачно наблюдал за ней со своего места, и его новая, могучая причуда вдруг показалась ему совершенно бесполезной. Потому что он не мог взорвать эту боль. Не мог взорвать то, что заставляло её так сжиматься. Он чувствовал, как внутри закипает знакомая ярость, но совершенно не знал, на кого или на что её направить. Он слишком хорошо знал, что означает это выражение на её лице. Оно означало, что она думает о Нём. О том, кого здесь не было. О том, кто существовал только как голос в телефоне и строчки в открытках.       Вечером того же дня Изуку сидела на диване в гостиной, сжимая в руках телефонную трубку. За окном сгущались октябрьские сумерки, окрашивая небо в лиловые и оранжевые тона. В комнате пахло варёным рисом и жареной рыбой, но еда стыла на столе нетронутой. Инко, с тревожно бьющимся сердцем и дрожащими губами, стояла рядом, опершись рукой о спинку дивана. Она только что набрала номер Хисаши и передала трубку дочери, хотя её материнское чутьё кричало, что это плохая идея. Но Изуку настояла. Она хотела спросить сама.       Гудки тянулись мучительно долго. Изуку считала их, затаив дыхание. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Каждый гудок отдавался в ушах глухим барабанным боем. С каждым новым гудком надежда, теплившаяся в груди, становилась всё слабее. Она уже подумала, что он не ответит, что он снова забыл о разнице во времени, что его телефон разрядился или он на какой-то очередной важной конференции, как вдруг в трубке раздался щелчок, а затем знакомый, но такой далёкий, словно с другой планеты, голос.              — Инко? Изуку? Что-то случилось? — голос Хисаши звучал немного рассеянно. На заднем плане слышался приглушённый шум музыки, чужие голоса на английском языке, звон посуды. Наверное, у них там вечеринка. Или банкет. Или ещё что-то невероятно важное, ради чего он не может приехать.       — Папа, — голос Изуку дрогнул, но она сжала трубку крепче, до побелевших костяшек. — Папа, у нас в садике будет «День отцов». Это... это большой праздник. Спортивный. Нужно, чтобы папа пришёл и участвовал. Мы будем бегать, играть, перетягивать канат... Все папы будут.       В трубке повисла та самая, знакомая до боли тишина, которую Изуку ненавидела всей душой. Тишина, за которой всегда следовало «нет», обёрнутое в красивую обёртку из «работы» и «важных проектов».       — Изуку, солнышко... — начал он, и по его тону, по этой проклятой ласковой интонации, которая всегда предвещала плохое, она уже всё поняла. Внутри неё что-то натянулось и зазвенело, готовое порваться. — У меня в ноябре очень сложный период. Мы запускаем новый проект, я буквально ночую в офисе. От меня зависят десятки людей. Я никак не могу вырваться. Это просто невозможно. Билеты на самолёт, бронь... Я понимаю, как это важно для тебя, солнышко, но... я пришлю деньги. Вы с мамой купите всё, что нужно для праздника. Самое лучшее платье, самую красивую обувь. Всё, что ты захочешь.       Деньги. Опять деньги. Словно долларами и иенами можно было заделать зияющую дыру в её сердце. Словно купюрами можно было заменить тепло отцовской руки во время эстафеты. Словно новое платье могло обнять её так же крепко, как папа.       Она вспомнила, как Цубаса, захлёбываясь от восторга, показывал всем огромный фиолетовый синяк на плече, который ему случайно поставил отец во время их шуточной борьбы в гостиной, и как он этим гордился.       Вспомнила, как тот же отец Цубасы, огромный и косматый, как медведь, бережно нёс сына на плечах после первого дня в садике, и Цубаса, сияя, смотрел на всех сверху вниз. Вспомнила, как дядя Масару такой спокойный, тёплый, с добрыми глазами и мягкими руками, подбрасывал Кацуки в воздух на даче, и тот визжал от дикого восторга, а приземляясь, сразу требовал: «Ещё!».       Кацуки всегда ворчал на отца, называл его дуболомом, стонал от его дурацких шуток, жаловался, что тот слишком сильно лохматит ему волосы. Но Изуку видела главное: Кацуки никогда, ни на секунду не сомневался, что папа рядом. Что он придёт на любой праздник. Что он будет в первых рядах на любом выступлении. Что он есть. Он существует. Он настоящий.       А её папа... её папа присылал деньги.       — Мне не нужны деньги! — выкрикнула она.       Инко вздрогнула. Это был не голос её тихой, застенчивой девочки. Глаза Изуку наполнились слезами, которые она сдерживала весь день, весь год, всю свою маленькую жизнь.       — Мне не нужно платье! Мне не нужны игрушки! Мне не нужны твои дурацкие деньги! – она захлёбывалась словами. – Мне нужен ты, папа! Здесь! Чтобы ты пришёл и был со мной, как другие папы! Почему... почему ты никогда не можешь? Почему твоя работа важнее меня?       – Малыш, прости. У меня... у меня сейчас совсем нет времени. Никак не получится вырваться. Я...       — Ты всегда так говоришь! — слова вырвались из неё помимо воли, острые, злые, полные горечи, которая копилась месяцами. Инко, услышав крик дочери, замерла, прижав руки к груди. — «Не сейчас»! «Не в этот раз»! «Потом»! Ты всегда занят! Твоя дурацкая работа важнее!       — Изуку! — попытался вставить Хисаши, но она уже не могла остановиться. Слёзы градом катились по её щекам, размывая веснушки в мокрые дорожки.       — Ты говоришь, что любишь нас, но ты никогда не приезжаешь! Ты только присылаешь деньги! Как... как будто мы магазин, где можно просто заплатить! Ты слабак, папа! Потому что тебе проще прислать конверт, чем увидеть нас! Слабак!       — Изуку... — проговорил Хисаши, но она его не слушала.       — Других забирают папы! Каччана забирает дядя Масару! Они играют в футбол и жарят сосиски! А ты... ты просто голос в телефоне! Ты ненастоящий! Ты как... как призрак! Я тебя ненавижу! Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — прокричала она сорванным голосом и, не слушая ответа, с размаху нажала на кнопку отбоя. Телефон с глухим стуком упал на ковёр.       Изуку рухнула на диван, уткнувшись лицом в подушку, и разрыдалась. Её худенькие плечи содрогались от плача. Инко, у которой у самой по щекам текли слёзы, села рядом и крепко прижала дочь к себе.              — Прости, моя родная, — шептала она, гладя её по вздрагивающей спине, целуя в мокрую макушку. Её голос срывался. — Прости, что я не смогла дать тебе это... Прости, что у тебя такой отец... Прости, прости, прости...       — Я больше не хочу его видеть, — сквозь рыдания, глухо, в подушку, выдавила Изуку. — И слышать не хочу. Никогда. Пусть... пусть он не звонит больше. У меня нет папы. У меня никогда его не было.       Инко зажмурилась, и последние остатки надежды, которые она берегла в сердце долгие годы, рассыпались в пыль. Она поняла: это конец. Тонкая, призрачная, натянутая до предела нить, связывавшая их семью с Хисаши, оборвалась. Её тихая, добрая, всё понимающая девочка, которая всегда оправдывала отца, всегда защищала его перед матерью, сегодня отказалась от него сама. Это было самое горькое поражение Инко как жены и самое горькое, необходимое освобождение её дочери.       Она ещё долго сидела, прижимая к себе плачущую Изуку, пока та не обессилела и не заснула прямо у неё на коленях. За окном совсем стемнело. Где-то далеко, в своих мирах, Кацуки Бакуго видел во сне взрывы и победы, а его отец Масару, сидя в гостиной, дочитывал приглашение на «День отцов» и улыбался, предвкушая, как поведёт сына к победе.

***

      Октябрь сменился ноябрём, и вместе с первыми холодами в поведении Кацуки что-то неуловимо изменилось. Его причуда росла и крепла, и вместе с ней росло его высокомерие. Если раньше он просто хотел быть первым, то теперь он знал, что он первый. Он ощущал разницу между собой и остальными так же ясно, как разницу между огнём и водой. Она была объективна, она была очевидна, она была абсолютна.       Его взрывы становились громче и ярче. На прогулках он то и дело поджигал сухие листья, просто чтобы посмотреть, как они разлетаются пеплом, и послушать испуганные крики девчонок. На занятиях он отвечал на вопросы, не дожидаясь, пока его спросят, и раздражённо цыкал, когда кто-то отвечал неправильно. Тормозит. Слабак. Беспричудный.       — Эй, ты! — рявкнул он на Хэнсо, который во время игры в мяч замешкался с передачей. — Ты что, совсем безрукий? Куда кидаешь?! Мимо ворот! Позорище!       Хэнсо побледнел, его губы задрожали. Иногда он больше не смотрел на Кацуки с обожанием, как в первые дни. В его глазах появлялся страх. Цубаса, который всё ещё пытался быть его другом, в такие моменты сжимался и отходил в сторону. Только Томэру, скрестив руки на груди, ворчал себе под нос что-то нелестное, но вслух возражать не решался.       Слово «слабак» теперь не сходило с языка Кацуки. Он разбрасывался им направо и налево, примеряя его ко всем, кто не соответствовал его стремительно растущим стандартам. Он стал больше задирать других детей, проверять границы их терпения и своей власти. Иерархия, которую он инстинктивно выстраивал с первого дня в садике, теперь была подкреплена силой. И он безжалостно утверждал себя на её вершине.       Единственным человеком, на которого это новое, взрывоопасное высокомерие не распространялось, была Изуку. С ней он оставался прежним. Ну, почти. Он всё так же командовал, всё так же фыркал на её предложения, но никогда не обзывал её, никогда не повышал на неё голос с той ядовитой насмешкой, что приберегал для других. Он помнил её заплаканное лицо в тот вечер, когда она, уткнувшись носом в его плечо на чердаке сарая, рассказала о звонке отцу. С тех пор он испытывал к её отцу тихую, но жгучую ненависть. И, возможно, выплёскивал остатки этой ненависти на всех остальных.       Утро «Дня отцов» выдалось солнечным, но по-ноябрьски прохладным, заставляющим кутаться в куртки. Спортивная площадка детского сада была украшена флажками и плакатами, нарисованными детьми. Повсюду царило радостное, немного суматошное оживление. Мамы с камерами занимали места на скамейках. Дети, принаряженные и взволнованные, в спортивных костюмах разных цветов, вертелись волчками, высматривая в прибывающей толпе знакомые силуэты своих отцов.       Изуку стояла у входа на площадку, одетая в спортивный костюм: белая футболка и шорты и ту самую ярко-жёлтую курточку, которую они с мамой купили специально к празднику после долгого и мучительного похода по магазинам. Инко, сжимая в руках видеокамеру, стояла рядом, то и дело с тревогой поглядывая на дочь. Изуку была спокойна. Внешне.             Только пальцы, нервно теребившие язычок молнии на куртке выдавали её колоссальное напряжение. Она знала, что никто не придёт. Она смирилась с этим где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда заперла все слёзы после того телефонного разговора. За неё некому было болеть в отцовской эстафете.       Кацуки, стоявший со своим отцом у линии старта, одетый в свою любимую чёрную футболку с оранжевым крестом на груди (Он настоял именно на этой футболке, потому что она была «геройской), и не сводил с неё глаз. Он видел её напряжённую спину, её неестественно спокойное лицо, её пальцы на молнии. Он знал, что она сейчас чувствует. Или думал, что знает. Масару, проследив за пристальным, тяжёлым взглядом сына, мягко тронул его за плечо своей большой, тёплой рукой.              — Ты готов, капитан? — спросил он негромко, наклоняясь к самому уху Кацуки. — Изуку-тян сегодня нуждается в нас больше, чем кто-либо. Понимаешь? Не только в победе дело.       — Я знаю, — тихо ответил Кацуки.       И вот началась эстафета. Первый этап был самым простым — добежать до ярко-красного флажка, воткнутого в землю метрах в тридцати, обогнуть его и вернуться обратно. Пары отцов и детей выстроились на стартовой линии, разминая ноги и подбадривая друг друга. Воздух звенел от смеха, криков и хлопков ладоней. Изуку стояла в сторонке, на почтительном расстоянии, обхватив себя руками за плечи. Она наблюдала, как Цубаса с отцом, такими невероятно похожими друг на друга (оба круглые, громкие, неуклюжие) наступают друг другу на ноги и хохочут над этим так, словно услышали лучшую шутку в мире. Как Хэнсо, порозовев от гордости, сжимает ладонь своего высокого, такого же худого отца. В сердце кольнуло знакомой, тупой болью.       И тут к ней подошёл Масару.       Она настолько была погружена в свои мысли, что не заметила его сразу. Он просто возник рядом с ней, большой и надёжный, словно гора, и присел перед ней на корточки так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. От него пахло знакомым, уютным одеколоном и теплом дома Бакуго.              — Изуку-тян, — сказал он своим глубоким, спокойным голосом, присаживаясь перед ней на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. — Я знаю, что твой папа не смог прийти. Но я здесь. И Кацуки здесь. И я подумал... может быть, ты примешь меня в свою команду на эту игру? Кацуки не будет против, я с ним поговорил.       Изуку перевела взгляд на Кацуки. Тот стоял чуть поодаль, демонстративно рассматривая носки своих кроссовок и делая вид, что совершенно не причастен к этому разговору. Но его уши предательски горели алым.       Изуку снова посмотрела на Масару. На его лицо, такое спокойное, такое надёжное. На его глаза, которые смотрели на неё без жалости, с теплом и предложением дружбы. От него исходило то самое, чего ей так не хватало — ощущение защиты и покоя.       — Вы... вы правда хотите? — прошептала она.       — Мы будем рады, — твёрдо, без тени сомнения, сказал Масару.       Мицуки, стоявшая в нескольких шагах позади и делавшая вид, что поправляет объектив своей профессиональной камеры, одними губами прошептала: «Давай, девочка». Инко, увидевшая всю эту сцену, едва сдерживала подступившие к горлу рыдания, прижимая ладонь ко рту.       Изуку сделала шаг вперёд. Затем ещё один. И Масару, улыбнувшись, взял её маленькую, холодную ладошку в свою большую тёплую руку. Когда они втроём подошли к стартовой линии, со скамейки запасных, где в гордом одиночестве сидел наказанный отцом за какую-то более раннюю драку Томэру, раздался громкий, пронзительный, но на удивление не враждебный свист. Следом за ним Цубаса, увидев эту необычную троицу, вдруг заорал во всю мощь своих лёгких: «Давай, Изуку-тян! Покажи им!» Его крик тут же подхватили Хэнсо и ещё несколько ребят, и вскоре целый хор детских голосов скандировал её имя.              — На старт, внимание, марш!       Звук свистка прорезал воздух. Кацуки рванул первым, словно выпущенный из катапульты снаряд. Его ладони выплёвывали искры, и он бежал с такой скоростью, с какой, наверное, не бегал ещё никогда в жизни, словно за ним гнались все злодеи мира разом. Он домчался до флажка, резко, едва не упав, обогнул его и, задыхаясь, передал эстафету отцу. Масару, с неожиданной для его на первый взгляд грузной комплекции лёгкостью, помчался обратно, увлекая за собой Изуку, которая бежала рядом, изо всех сил стараясь не отставать. Её кудряшки, выбившиеся из-под резинки, бились на ветру, а сердце колотилось где-то в горле, но колотилось не от усталости, а от невероятного, переполняющего, незнакомого доселе счастья. Она бежала. За неё болели. Её команда была здесь, прямо сейчас.       Они не заняли первое место. Их на какую-то долю секунды обошла более слаженная, более натренированная пара. Но это было совершенно неважно. Абсолютно. Когда Масару, запыхавшись, но смеясь, поднял её на руки и посадил на плечо, она засмеялась звонко, свободно и счастливо. А Кацуки, стоя рядом, тяжело дыша, уперев руки в колени, но при этом подбоченившись, заявил:       — В следующем году мы их всех сделаем. Всех до одного. Поняла, Зуку? Мы будем тренироваться. Я лично займусь твоей подготовкой.       — Да, Каччан, — засмеялась она.       Вечером Кацуки и Изуку сидели на ступеньках веранды дачи, завернувшись в один плед на двоих. Солнце медленно опускалось за горизонт, раскрашивая небо в невероятные алые, оранжевые и золотые полосы. Кацуки долго молчал, пиная носком кроссовка камешек, а потом вдруг нарушил тишину.       — Мой старик тебя сегодня хвалил.       — Правда? — она подняла на него всё ещё влажные от пережитых эмоций глаза и слабо улыбнулась.       — Ага, — Кацуки кивнул и снова уставился на закат. — И ещё сказал, что я должен за тобой присматривать, потому что ты слишком сильно стараешься для других и забываешь о себе, — он фыркнул, но как-то наигранно. — Будто я и так не знаю. Как будто мне нужно об этом напоминать.       Она положила голову ему на плечо.       — Твой отец — слабак, — сказал он вдруг тихо, без своего обычного гонора, глядя прямо перед собой на закат так странно похожий на цвета его собственной причуды. — Он не знает, что теряет. Но я не слабак. Я сильный. Я буду героем. Самым великим героем, какого только видел этот мир. И я... — он на секунду запнулся, подбирая правильные слова, потому что то, что он хотел сказать, было слишком важным для обычных слов, — ...я буду твоим героем, Зуку. Обещаю. Что бы ни случилось.       Изуку закрыла глаза, чувствуя, как по щеке медленно скатывается одна-единственная слеза.        — Я знаю, Каччан. Я всегда это знала.       Она тоже дала себе слово. В этот самый миг, сидя на холодных ступеньках под одним пледом, глядя на закат. Когда-нибудь и её причуда проснётся. Обязательно. И она сделает всё, чтобы стать достойной этого обещания. Достойной стоять рядом с ним — плечом к плечу. Они будут героями. Вместе. Как и всегда.