When it wakes up in me

      26 ноября 2158              Компания из пяти человек неспешно двигалась по тротуарной дорожке, шурша ногами по ковру из опавших листьев. Цубаса, раскрасневшийся и запыхавшийся после беготни, тяжело пыхтел, то и дело поправляя съезжающую на живот тёплую жилетку. Красные перышки на его крыльях взъерошились от встречного ветра, и теперь он действительно напоминал нахохлившегося воробья, которого внезапно окатили холодом. Только воробей был бы меньше и, вероятно, злее. Цубаса то и дело косился на свои крылья. Родители говорили, что к четырём годам они станут крепче, но пока что он чувствовал их бременем, чем гордостью.       Хэнсо, напротив, шагал легко и упруго, длинные пальцы то и дело вытягивались вперёд, пытаясь на лету поймать кружащийся лист. Ему удалось схватить один, багряный, с идеальными прожилками. Он всё ещё не мог нарадоваться тому, как легко может дотянуться до верхней полки или схватить упавшую монетку, не нагибаясь.        Томэру плёлся чуть позади, засунув руки глубоко в карманы куртки и всем своим видом выражая глубочайшее презрение к этому «бессмысленному топтанию по холоду». Его тёмные волосы были начёсаны, капюшон накинут на голову, и только острый нос торчал вперёд. Но, несмотря на вечное недовольство, он всё равно был здесь, потому что таков был негласный закон их маленькой стаи: куда идут Кацуки с Изуку, туда и все остальные. Томэру это бесило, но он принимал это так же естественно, как то, что осенью идёт дождь, а по утрам бывает трудно встать с постели.       Кацуки, как всегда, шагал во главе процессии. На нём была его любимая чёрная куртка со светоотражающими полосками, которые при определённом угле падения света загорались холодными оранжевыми змейками. Он ни за что не согласился бы надеть что-то другое, потому что в этой куртке он, по собственному утверждению, был похож на командира спецотряда. Его светлые волосы топорщились в разные стороны, а алые глаза зорко сканировали окрестности.       Рядом с ним, почти вплотную, шла Изуку. Зелёные кудряшки, выбиваясь из-под вязаной белой шапочки с помпоном, весело пружинили в такт шагам. На ней было то самое любимое жёлтое пальтишко, и в тускнеющем осеннем свете она сама была похожа на маленькое, весёлое солнышко, случайно забредшее в унылые сумерки ноября. Она улыбалась, глядя на Кацуки, и тот, чувствуя этот взгляд, шёл ещё прямее.              – Долго ещё? – прогнусавил Цубаса, в третий раз за последние десять минут. Его голос звучал обиженно и немного капризно, как у котёнка, которого посадили в переноску. – У меня уже ноги гудят.              – Терпи, Крылатый, – бросил Кацуки, не оборачиваясь и даже не сбавляя шага. – Ты что, слабак? Мы ещё даже до фонтана не дошли.              – Я не слабак, – обиженно пропыхтел Цубаса. – Просто у меня ноги короче ваших. И вообще, ты бы попробовал таскать на себе крылья!              – У тебя крылья размером с куриные, – фыркнул Томэру из-под капюшона. – Ими только мух отгонять.              – Ах ты!              Изуку обернулась к Цубасе с сочувственной, мягкой улыбкой и замедлила шаг, чтобы поравняться с ним.              – Мы уже почти пришли, Цубаса-кун, –сказала она тем самым успокаивающим голосом, от которого даже Томэру иногда переставал злиться.– Там, за поворотом, тот самый автомат. Помнишь, мы проходили мимо в прошлый раз? Там ещё был плакат с новой серией Всемогущего.              Автомат с коллекционными карточками стоял на небольшой площади у входа в старую торговую галерею. Рядом с ним, под небольшим навесом из рифлёного поликарбоната, уютно светилось жёлтым окном лавка со сладостями — «Конфеты у старика Сато», где пахло жжёным сахаром, горячим шоколадом и почему-то ещё типографской краской. Наверное, из-за свежих журналов с героями, которые стопками лежали у самого входа, привлекая взгляды прохожих.              – О-о-о! – выдохнул Хэнсо, первым подбегая к автомату и прижимаясь носом к мутноватому, исцарапанному стеклу. Его пальцы, непроизвольно удлинившись от возбуждения, застучали по прозрачному пластику дробью, оставляя влажные пятна. – Смотрите! Новая серия! Та, лимитированная! Та, про которую все говорят в соцсетях! Там говорят, что золотую карточку на всю страну всего тысяча!              Цубаса подлетел следом (почти буквально, взмахнув крыльями) и прижался щекой к стеклу с другой стороны. Кацуки, отодвинув плечом застывшего в благоговейном трансе Хэнсо, занял стратегическую позицию прямо перед аппаратом. Взгляд жадно, по-хозяйски скользнул по ярким образцам карточек за стеклом. Там, подсвеченные мягким неоном, красовались глянцевые прямоугольники с изображениями Всемогущего в разных костюмах и позах. Но самая главная, самая редкая, с золотым тиснением и блестящей голограммой, которая переливалась всеми цветами радуги при малейшем повороте, висела в самом центре, на отдельной подставке.              – Она, – прошептал Кацуки так тихо, что все невольно затаили дыхание. Даже ветер, казалось, перестал дуть. Он сглотнул, словно боясь спугнуть удачу. – Старик из магазина сказал, что её уже нигде не достать. Ни в интернете, ни на распродажах. Только если тебе повезёт в автомате.              Изуку встала рядом с ним, приподнявшись на цыпочки и опершись на его плечо руками, чтобы лучше видеть. Сквозь ткань куртки она чувствовала тепло его тела. Каччан теперь всегда был горячим, как печка. Это тепло успокаивало её, когда внутри поднималась тревога.              – Какая красивая… – выдохнула она с тем самым благоговением, от которого у Кацуки всегда теплело в груди, хотя он никогда в этом не признался бы. – Смотри, Каччан, как переливается!              – Угу, – хрипло ответил он и выудил из кармана куртки помятую купюру. Он держал её три дня, перекладывая из одного кармана в другой, и каждые два часа проверял, не потерялась ли.              – Давай же, – подбодрил Хэнсо. – Мы все с тобой.              Кацуки медленно опустил купюру в щель приёмника. Аппарат довольно пискнул, оживая: зажужжал, застрекотал, перебирая где-то в своих механических недрах картонные сокровища. Компания замерла. Томэру перестал сверлить взглядом спину Кацуки и с любопытством вытянул шею, на секунду даже приподняв капюшон. Цубаса зажмурился. Он всегда так делал в моменты сильного напряжения, когда боялся увидеть плохой результат.       С глухим стуком в приёмный лоток упал небольшой запечатанный пакет с карточкой. Кацуки схватил его так быстро, будто боялся, что аппарат передумает. Пакет был холодным и немного шершавым на ощупь. Он повернулся к Изуку и, глядя ей прямо в глаза, сказал:              – Теперь ты.              Кацуки вдруг понял, что ему не хочется открывать пакет одному. Что-то в её присутствии делало даже самую обычную карточку особенной.       Изуку шагнула к автомату и вложила монетку в щель. Аппарат снова ожил, загудел. Лоток с тихим стуком выдвинулся. В наступившей звенящей тишине Изуку медленно, двумя пальчиками, вытащила пакет с карточкой.       Она переглянулась с Кацуки. Тот кивнул. И они оба, синхронно, начали медленно вскрывать свои пакеты, разрывая защитную полоску.       И весь мир, который только что был тихим, взорвался.              – ЗОЛОТАЯ! – заорал Хэнсо так громко, что с ближайшего дерева испуганно сорвалась стая ворон, и они закружили над площадью, оглашая окрестности недовольными криками. – ОНА ЗОЛОТАЯ! ОБЕ ЗОЛОТЫЕ!       Цубаса запрыгал на месте, хлопая себя по бокам и едва не задевая растущими крыльями стоящего рядом Томэру, который даже не попытался увернуться. Тот, раскрыв рот, смотрел на карточку в руках Изуку с выражением абсолютного, неземного изумления. Его привычная маска презрения дала трещину.              – Этого… этого не может быть, – выдавил Томэру. – Две золотые подряд?!              – А вот и может! – Кацуки поднял свою карточку над головой, и солнце, выглянувшее в этот момент из-за туч, заиграло на голограмме, рассыпая по всей площади маленьких золотых зайчиков. – Мы сделали это! ВДВОЁМ!              Изуку смотрела на свою карточку, и по щеке у неё скатилась слеза. На карточке Всемогущий улыбался своей непобедимой улыбкой. Той самой, ради которой она, наверное, и жила.              – Каччан… – прошептала она.              – Не реви, – сказал он, но голос его дрогнул. Он сунул свою карточку в карман, затем подошёл и коротко, как бы невзначай, коснулся её плеча. – Спрячь быстрее, пока кто-нибудь не увидел. Сюда идут.              И правда, из-за угла торговой галереи показалась фигура. Высокий мужчина в длинном плаще и круглых очках, с планшетом в руках. Он шёл неторопливо, но его взгляд был цепким.              – Бежим! – скомандовал Кацуки шёпотом, и вся пятёрка, как единый организм, сорвалась с места и вихрем понеслась в противоположную сторону, под прикрытие старого дуба, а оттуда в узкий переулок между галереей и лавкой со сладостями.              Они бежали, перепрыгивая через лужи и коробки, хохоча, как безумные. Цубаса, забыв об усталости, парил в воздухе по несколько секунд. Хэнсо вытягивал пальцы, чтобы схватить за угол и пролететь поворот быстрее. Томэру, чертыхаясь, спотыкался, но не отставал. А Кацуки и Изуку бежали рядом, и их пальцы случайно соприкоснулись на бегу. Они вылетели из переулка на другую улицу, пустынную и тихую. Здесь можно было перевести дух.              – Вы… вы видели их лица? – выдохнул Цубаса, согнувшись пополам. – У того мужика глаза стали круглые!              – Да он, наверное, хотел попросить нас продать одну, – усмехнулся Хэнсо, вытирая пот со лба. – Но ни за что! Даже за миллион!              –А за два миллиона? – поддел Томэру, уже отдышавшийся и снова напустивший на себя равнодушный вид.              – Ни за какие деньги! – отрезал Хэнсо.              Изуку прижала карточку к груди и посмотрела на Кацуки. Тот стоял и улыбался не своей обычной дерзкой улыбкой, а настоящей, тёплой, почти нежной. Такую улыбку у него Изуку видела его всего несколько раз в жизни. И каждый раз запоминала навсегда.       

***

             2 декабря 2158              Снег в Мусутафу в этот год выпал непривычно рано. Для этого городка, где зимы обычно были мягкими, слякотными и больше напоминали затяжную осень, такой снег стал настоящим потрясением. Крупные, пушистые хлопья, похожие на обрывки облаков, беззвучно падали с молочно-белого неба, укутывая крыши домов, ветви деревьев и пустые качели на детской площадке в плотное, искрящееся покрывало. Мир стал приглушённым, мягким, словно кто-то накрыл его ватным одеялом, и все звуки: лай собак, шум машин доносились теперь будто издалека, приглушённые и нереальные.       Внутри квартиры семьи Мидория было тепло и тихо. Инко, сидя на кухне с чашкой остывшего чая и думала о том, что пришло время для разговора, которого она боялась больше всего на свете. Её взгляд, тяжёлый и рассеянный, скользнул на настенный календарь, висевший на дверце холодильника. До четырёхлетия Изуку оставалось чуть больше полугода.              Четыре года.              Рубеж.       Инко знала эту статистику. Знала так же хорошо, как знала все детские болезни, все прививки, все этапы развития дочери. Она перечитала о причудах всё, что только можно было найти: от научных статей до форумов родителей, где матери делились своими тревогами и радостями. После четырёх лет вероятность позднего проявления причуды падала до исчезающе малых процентов. Не до нуля — нуля не бывает никогда, это она тоже знала. Были редкие, единичные случаи, когда причуда просыпалась в пять, в шесть, даже в семь лет. Но они были настолько редкими, что врачи говорили о них как о чудесах, а на чудеса надеяться опасно. То, что сейчас можно было назвать временной задержкой, возрастной особенностью, после этого срока превращалось в холодный, безжалостный диагноз: беспричудный.       Инко слышала, как другие родители перешёптывались в парке. Видела взгляды, которыми провожали её дочь, когда та с восторгом наблюдала за фейерверком чужих способностей.              – А Мидории-тян всё ещё никак?               – Говорят, у матери слабая причуда, притягивает мелкие предметы — вот и у дочери, видимо, ничего особенного не будет.              – Бедная девочка. В наше время без причуды трудно.              Эти слова, услышанные случайно в очереди в супермаркете, врезались в память Инко, как раскалённое клеймо. Она тогда ничего не сказала. Просто взяла Изуку за руку, заплатила за продукты и вышла, сжимая пальцы так сильно, что побелели костяшки.       Сердце Инко болезненно сжалось. Она поставила локти на стол и опустила лицо в ладони. В тишине кухни собственное дыхание казалось ей оглушительным.       Она думала о Хисаши. О том, как они вместе мечтали о будущем Изуку, о том, какой удивительной будет её причуда. Может быть, сочетание их обеих, а может, что-то совершенно новое, невиданное. О том, как они спорили, от кого дочка унаследует характер, и Хисаши смеялся, говорил: главное, чтобы не твой упрямый. Теперь он был далеко. Очень далеко. И это бремя страха, бремя принятия, бремя разговора, который мог разбить сердце их дочери, лежало только на ней. Одной.       Дверь мягко, чуть скрипнув, приоткрылась. Сначала Инко увидела только полоску света из коридора, а потом маленькую фигурку в пушистом пледе с изображением кроликов. Изуку вошла на цыпочках, кутаясь в мягкую ткань так, что видны были только кончики пальцев и макушка. Зелёные кудряшки, ещё влажные после вечерней ванны, забавно торчали в разные стороны — некоторые завивались в тугие спирали, другие лежали мягкими волнами. Её лицо раскраснелось от горячей воды и уютного тепла, щёки горели розовым, а глаза, большие и зелёные, как весенняя листва, сонно моргали.       Она выглядела такой маленькой. Такой хрупкой. Такой беззащитной, что у Инко болезненно сжалось сердце, так сильно, что на секунду перехватило дыхание.              – Мама, а ты чего не спишь? – тихо спросила Изуку, протирая сонные глаза кулачком. Этот жест, детский, такой знакомый, отозвался в груди Инко острой, щемящей болью. Сколько ещё раз она увидит его? Как быстро растут дети, как быстро исчезают эти маленькие привычки, которые кажутся вечными.              – Не спится, моя радость, – Инко через силу улыбнулась. Улыбка получилась кривоватой, но Изуку, к счастью, не заметила подвоха. Женщина протянула руку, раскрывая объятия. – Иди сюда.              Изуку не раздумывала ни секунды. Это было так естественно — забраться на мамины колени, уткнуться носом в её плечо, вдохнуть запах домашней одежды, мягкого стирального порошка и чего-то родного, что невозможно описать словами. Она прижалась щекой к ключице матери и почувствовала, как мамина рука легла ей на спину.              –Как долго это продлится? – подумала Инко, поглаживая дочь по влажным волосам, чувствуя, как кудряшки накручиваются на пальцы. – Как долго она будет так же легко забираться ко мне на колени? Как долго я буду для неё всем миром?       – Изу-тян, – начала Инко, и голос её дрогнул. Она сделала паузу, собираясь с силами, чувствуя, как слова, тяжёлые и острые, словно камни, перекатываются где-то в груди. Каждое слово давалось с трудом, как будто она поднимала штангу, непосильную для неё. – Ты знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете, да? Больше жизни. Больше всего, что есть на этой земле.              Изуку кивнула, не поднимая головы, но её тело напряглось. Это было едва заметное движение. Инко почувствовала это. Дети всегда чувствуют, когда взрослые волнуются, даже если те стараются этого не показывать. У них есть какой-то особый, звериный нюх на тревогу.              – Я хочу, чтобы ты знала... – Инко глубоко вздохнула, и в тишине кухни этот звук прозвучал как сдавленное рыдание. Она прижала дочь чуть крепче, словно пытаясь защитить её от собственных слов. – Если... если твоя причуда так и не появится... это ничего не меняет. Ты слышишь? Абсолютно ничего. Ты — моя дочь. Моя смелая, умная, добрая девочка. И никакая причуда — слышишь меня, Изу-тян? Никакая причуда не сделает тебя лучше или хуже. Ты уже совершенна. Ты уже целая.              Изуку замерла.              Тепло, которое она чувствовала, прижимаясь к маме, вдруг показалось ей обжигающим. Не потому, что стало жарко. А потому, что внутри, где-то в груди, разлилось что-то горькое и колючее, похожее на страх. Не тот острый, мгновенный страх, когда падаешь с велосипеда, а тот, тягучий, который живёт где-то под рёбрами и грызёт изнутри. Она не была глупой. Она понимала, о чём говорит мама. Понимала, почему мамин голос дрожит. Понимала, почему чай остыл и мама не пьёт его, а просто держит кружку, согревая ладони.       Она знала, что другие дети в садике уже показывают свои причуды. Даже у Томэру была причуда, которую он почему-то стеснялся. Она знала, что у нее её до сих пор нет. И что взрослые перешёптываются.       –Но я... — прошептала Изуку. Сначала слова застревали, комкались, не хотели выходить. – Я хочу помогать людям.              — Я хочу быть героем, — сказала она уже смелее, потому что эта мечта была единственной, что грела её по ночам. — Как Всемогущий. Как... как Каччан.       Инко зажмурилась. Горячие слёзы обожгли ресницы, и она закусила губу, чтобы не всхлипнуть. Она знала, что этот разговор будет мучительным. Но она не представляла насколько.              – Моя родная... – прошептала она, и голос её сорвался. Она крепче прижала дочь к себе, утыкаясь носом во влажные кудри. – Есть много способов помогать людям. Не только с помощью причуды.              Она говорила тихо, торопливо, будто боялась, что не успеет. Что кто-то прервёт их, или Изуку закроет уши, или она сама расплачется и не сможет договорить.              – Ты можешь стать врачом, который спасает жизни в операционной. Или учителем, который учит детей доброте и чтению. Или... или полицейским. Знаешь, они тоже герои. Просто без плащей и без сверхспособностей. Но они спасают людей каждый день. Они рискуют жизнью, ловят преступников, помогают тем, кто попал в беду. Разве это не героизм?       Она говорила, и сама понимала, что её слова звучат неубедительно. Даже для неё самой. Потому что в мире, где восемьдесят процентов населения обладают причудами, где герои — это звёзды, которых показывают по телевизору и чьи фигурки продают в каждом магазине, быть обычным полицейским — это... не то. Это не то, о чём мечтают дети.              Изуку молчала.              Пальцы теребили край пледа. Она думала о том, как Каччан вчера на прогулке сжёг все сухие листья во дворе одним движением руки. Как они взметнулись в небо огненным вихрем, а он стоял в центре и смеялся. Как она смотрела на него с восхищением и думала:              Когда же ты, когда же ты проснёшься во мне?              – Мама, – тихо сказала она. – А если... если она не появится... ты будешь плакать?              Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как мокрый снег на ветке.              Инко не ответила.              Она не могла ответить, потому что её горло сдавило спазмом, а слова рассыпались в пыль, не долетев до языка. Вместо ответа она просто прижала дочь крепче. Так крепко, как только могла, не причиняя боли. Её плечи задрожали. Сначала мелко, почти незаметно. Потом крупно, беззвучно, разрываясь от рыданий, которые она запрещала себе выпускать наружу. Она не хотела, чтобы Изуку слышала её плач. Не хотела, чтобы дочь знала, как сильно она боится. Но тело не слушалось.       Изуку почувствовала, как по её щеке, сорвавшись с маминого подбородка, скатилась горячая слеза. Она скатилась медленно, оставляя мокрый след, и упала на плед, на вышитого кролика, который улыбался во всю пасть и ничего не понимал в этом взрослом горе.              Изуку закрыла глаза.              Она покрепче прижалась к матери, обхватила её ручонками за шею. Насколько хватало маленьких рук. И попыталась своим крошечным, ещё совсем детским телом защитить её от этой боли, от этого страха, от этой несправедливости мира, которая уже стучалась в дверь.              

***

             Утро следующего дня началось с крика. Но не с того, который можно было ожидать после вчерашнего вечера, а с того, к которому все в их компании уже начали привыкать с появлением у Кацуки его взрывоопасной причуды.       На детской площадке собралась небольшая толпа. Снег, выпавший накануне, успел слежаться, превратившись в плотную, хрустящую корку, по которой было весело бегать, оставляя цепочки чётких следов. Но сейчас никто не бегал. Все смотрели на Кацуки.              – Я сказал — не лезь! – рявкнул Кацуки, выставив вперёд руку. С его ладони сорвалась крошечная вспышка, оглушительно хлопнув в воздухе.              Мальчик, стоявший перед ним, отшатнулся и зажмурился, втянув голову в плечи. Он был выше Кацуки почти на голову, шире в плечах, но сейчас, съёжившись и выставив перед собой дрожащие ладони, казался в два раза меньше              – Я... я только хотел посмотреть на твою причуду... – пролепетал он, пятясь назад. – Она... она очень красивая. И громкая. Я никого сильнее не видел...              – Посмотрел? – оскалился Кацуки. – А теперь вали. Нечего тут глазеть, зритель.              Изуку, стоявшая в нескольких шагах, сжимала в руках ведёрко с формочками для снега. Она наблюдала за этой сценой, и внутри неё боролись два чувства. Первое привычное, тёплое, граничащее с восхищением: Каччан был сильным. Он не давал себя в обиду. Он прирождённый лидер. Но второе было новым, только зарождающимся, колючим и неприятным, как заноза под кожей. Оно заставляло её хмурить брови, кусать губу и сжимать ручку ведёрка так, что побелели костяшки. Этот новенький не сделал ничего плохого. Он просто смотрел. Он восхищался. Так же, как восхищалась она сама каждый день, каждую минуту, каждый раз, когда Каччан демонстрировал свою силу.              – Почему же тогда мне так стыдно? — подумала Изуку.       – Каччан, – тихо позвала она, когда мальчик, чуть не плача и комкая в руках шарф, побежал прочь. Снег скрипел под его торопливыми шагами. – Зачем ты так?              Кацуки обернулся к ней, и его брови, сошедшиеся на переносице, на мгновение дрогнули.              – А чево он пялится? – буркнул он, опуская руку. Искры погасли. – Я не зверюшка в зоопарке.              – Он просто хотел дружить, – сказала Изуку. – Он сказал, что ему одиноко. Что он никого не знает. А ты...              – У меня есть друзья, – отрезал Кацуки, делая шаг к ней. Прямой, уверенный, почти агрессивный в своей походке. Он остановился в полуметре, засунув обе руки в карманы чёрной куртки, и наклонил голову, глядя сверху вниз. – Ты. Остальные... – он неопределённо мотнул головой, – так. Фон.              Изуку не ответила. Она посмотрела в ту сторону, куда убежал новенький, и ей стало грустно. Каччан менялся. Она не могла сказать точно, когда это началось. Может быть, с того дня, когда у него проявилась причуда, а может, и раньше. Он становился жёстче, резче, нетерпимее. Теперь же его причуда, которая сначала казалась чудом, даром, благословением небес, росла вместе с ним. И она словно подпитывала ту тёмную сторону его натуры, которую Изуку раньше почти не замечала. Или замечала, но не хотела замечать. Говорила себе: Это пройдёт.       Но сейчас, глядя на испуганную спину убегающего мальчика, она впервые подумала: А если нет?              – Зуку, – его голос прозвучал ближе, чем она ожидала.              Она моргнула и поняла, что он стоит прямо перед ней вплотную, почти касаясь курткой её пальто. Он смотрел на неё тем самым взглядом — требовательным, собственническим, почти злым на первый взгляд. Но в глубине, там, куда никто не заглядывал, кроме неё, всё ещё теплилась неуверенность, маленький огонёк сомнения, который она так хорошо научилась различать.              – Ты чего?              – Ничего, – она покачала головой и улыбнулась, но улыбка вышла слабой. – Просто... мне его жалко.              – Жалость — для слабаков, – парировал Кацуки автоматически, как заученную мантру. Эту фразу он слышал от старших мальчишек во дворе. Она въелась в него, как грязь в складки куртки, и он повторял её, даже не задумываясь. Но тут же он осёкся, потому что она смотрела на него так, как смотрела всегда, когда хотела сказать что-то важное. Смотрела не мигая, с лёгким наклоном головы, и этот взгляд был тяжелее любого его взрыва.              – Каччан, а если бы у тебя не было причуды? – вдруг спросила она, и вопрос этот, сорвавшийся с губ почти случайно, повис в морозном воздухе между ними. – Если бы ты родился беспричудным? Ты бы хотел, чтобы с тобой так обращались?              Кацуки нахмурился.              Он открыл рот, чтобы привычно рявкнуть что-то про то, что такого не может быть, что он особенный, что сравнивать его с этим беспричудным засранцем — оскорбление, за которое следует взрывать. Но слова застряли в горле, как рыбные кости.       Он никогда не думал об этом. Никогда. С самого раннего детства, сколько он себя помнил, он знал, что он сильный, что он будет героем, что он победит всех. Причуда только подтвердила то, что он и так знал. Но что, если бы её не было?       – А что, если? – пронеслось в его голове. – Что, если бы я родился... никем?              Он вспомнил, как несколько месяцев назад, в том страшном заброшенном доме, он боялся. По-настоящему боялся, до дрожи в коленях. И как Изуку, которая тоже боялась, всё равно держала его за руку. Не потому что он был сильным. А потому что он был рядом.              – Я... – начал он и запнулся. – Это другое. Я – это я.              – Ты — это ты, – согласилась Изуку. – Но они — это они. И они тоже хотят быть сильными. Просто... у них пока не получается.              Она протянула руку и дотронулась до его сжатого кулака. Пальцы, холодные от долгого пребывания на улице, легонько коснулись горячей, всё ещё пахнущей карамелью от недавнего взрыва кожи. Кацуки вздрогнул и посмотрел на неё.              – Ладно, – буркнул он, отводя взгляд. – В следующий раз не буду орать. Но только если он не будет пялиться.              Изуку улыбнулась. На этот раз по-настоящему.              – Договорились.              А снег всё падал. Крупный, пушистый, беззвучный. Он ложился на их плечи, на шапки, на ресницы. И когда Изуку моргнула, одна снежинка растаяла на её щеке и скатилась маленькой прозрачной каплей. Кацуки, не говоря ни слова, вытащил руку из кармана, грубо смахнул снег с её плеча, потом засунул руку обратно и зашагал вперёд, не оглядываясь.              – Пошли, – бросил он через плечо. – А то замёрзнешь.              Снегирь на заборе проводил их равнодушным взглядом, чирикнул что-то неодобрительное и улетел, оставив после себя только лёгкое, почти незаметное колебание ветки. Изуку пошла за Кацуки, прижимая к груди ведёрко с формочками. Её розовые щёки медленно возвращали себе обычный цвет, но в душе всё ещё царила та самая сосущая пустота, которая появилась после вчерашнего разговора с мамой.       Она не рассказывала Кацуки об этом. Не могла. Слова застревали в горле каждый раз, когда она открывала рот.              – А если... если она не появится... ты будешь плакать?              Мама не ответила. Но её плечи, вздрагивающие и беззвучные, сказали больше, чем любые слова.              – Ты чего такая скучная? – голос Кацуки вырвал её из омута мыслей.              Она подняла голову. Он шёл рядом, засунув руки в карманы, но его алые пронзительные, почти страшные в своей прямоте глаза были устремлены на неё.              – Просто задумалась, – соврала Изуку и отвела взгляд.              – Врёшь, – отрезал он. – У тебя лицо как у той кошки, которую Цубаса за хвост дёрнул. Жалкое.              Изуку невольно улыбнулась. Он всегда так говорил. Грубо, резко, безжалостно.              – Каччан, – тихо начала она, чувствуя, как внутри что-то сжимается в тугой комок. – А ты веришь, что у меня... что у меня когда-нибудь появится причуда?              Он резко остановился. Так резко, что Изуку, не успев затормозить, чуть не налетела на него. Он повернулся к ней всем корпусом, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то, похожее на... гнев? Нет. Скорее, недоумение. Как будто она спросила, правда ли, что небо голубое.              – Конечно, появится, – сказал он, и в его голосе звучала такая абсолютная, непререкаемая уверенность, что Изуку на секунду показалось – он может заставить вселенную подчиниться одной лишь силой своей воли. –У тебя будет крутая причуда. Поняла?              – Но... – начала она.              – Нет никаких «но»! – рявкнул он, и из его ладони вырвалась крошечная искра, которая с шипением растаяла в холодном воздухе. – Ты что, сомневаешься во мне? Я сказал – будет. Значит, будет.              Она смотрела на него. На его сжатые кулаки, на его вздёрнутый подбородок, на эти глаза, в которых горел огонь. И ей вдруг стало стыдно. Стыдно за свои сомнения. Стыдно за то, что она позволила страху заползти в сердце.              – Хорошо, Каччан, – прошептала она. – Я буду ждать.              – Вот и жди, – буркнул он и снова зашагал вперёд, но теперь его шаг стал чуть медленнее, словно он ждал, что она поравняется с ним. – И не смей больше такое спрашивать. Глупости всё это.              Они шли молча. Снег скрипел под ногами, и этот звук, монотонный и успокаивающий, постепенно вытеснял тревожные мысли. Изуку смотрела на спину Кацуки, на его светлые волосы, налипшие на воротник куртки, и думала о том, что, может быть, мама не совсем права. Может быть, быть героем — это не только причуда. Может быть, это ещё и... вера. Вера в себя. Вера тех, кто рядом. Вера, которую Каччан дарил ей каждый день, даже не осознавая этого. Когда они подошли к дому Бакуго, на крыльце уже стояла Мицуки, поджидая их с чашкой горячего какао в руках.              – Ну что, замёрзли? – спросила она, но её взгляд был прикован к сыну. Она словно сканировала его: не дрался ли, не взрывал ли что-то, не обидел ли кого.              – Нормально, – буркнул Кацуки, скидывая на ступеньках снег с ботинок. – Зуку замёрзла больше.              – Я не очень, – запротестовала Изуку, но в этот момент зубы предательски застучали, выдавая её с головой.              Мицуки усмехнулась.              – Заходите оба. Я как раз испекла печенье с шоколадной крошкой. Изуку, ты останешься? Маме я уже позвонила, она не против.              Изуку посмотрела на Кацуки. Тот делал вид, что ему абсолютно всё равно, останется она или нет, но его уши, которые он не мог контролировать, уже пылали алым.              – Можно, – кивнула она.              Внутри пахло корицей, ванилью и чем-то ещё, неуловимо домашним, от чего сразу становилось тепло и спокойно. Изуку разулась, поставила ботинки рядом с ботинками Кацуки, и прошла на кухню.       Мицуки разлила какао по двум кружкам – одну с рисунком Всемогущего для Кацуки, другую с кроликами для Изуку. Печенье лежало на тарелке горкой, ещё тёплое, с растёкшимся шоколадом, который лип к пальцам.              – Ма, – сказал Кацуки, откусывая сразу половину печенья, – а когда у Зуку появится причуда, мы будем тренироваться вместе. Я буду учить её взрывать вещи.              Мицуки бросила быстрый взгляд на Изуку. В алых глазах на секунду мелькнуло что-то, похожее на жалость, но она быстро спрятала это за привычной усмешкой.              – Для начала научись сам не поджигать дом, – парировала она. – А Изуку, может, захочет какую-то другую причуду. Не взрывоопасную.              – Другой не бывает, – отрезал Кацуки. – Моя – самая крутая. Значит, и у неё будет такая же.              Изуку молча пила какао, чувствуя, как тёплая жидкость растекается по пищеводу, согревая изнутри. Ей хотелось верить. Очень хотелось. Но где-то глубоко, в самом потаённом уголке души, шевелился холодный, липкий страх.              – А что, если нет?