II

      Все выходные Полин провела за работой. Помимо вечерних смен в «Ciel clair», за которые платили несколько больше, чем за дневные, она подрабатывала младшим пекарем в частной булочной месье Жака, на бульваре Бомарше. В неделе не было ни дня, чтобы Полин без дела сидела дома. Больная мать не могла зарабатывать и ей были жизненно необходимы хорошие лекарства для слабого сердца. Оккупация принесла с собой взлёт цен на продукты и вещи первой необходимости, в том числе на фармацевтические товары. С недавнего времени среднему жителю Парижа приходилось получать продовольствие по талонам, и его не всегда хватало вдоволь. Многие действительно унизительно выслуживались перед немцами, чтобы принести домой кусок мяса и буханку хлеба. Полин не во многом отличались от них, обслуживая офицеров Рейха и мило им улыбаясь. От самой себя порой становилось тошно, хотелось послать к чертям очередного фрица, сующего под юбку руки, но она смиренно молчала и проглатывала обиду. Так молчала вся Франция.       — Полин, ступай домой, отдохни, — месье Жак — пожилой невысокий мужчина, тепло улыбнулся и стряхнул со своего воротника муку. Впервые за день он решил поговорить со своей помощницей и, наконец, на французском, отделавшись от расспросов немцев, что всё время ходили сюда в надежде конфисковать то печь, то продукты. — А то вид у тебя больно замученный. Случилось чего?       — Можно и так сказать, месье, — Полин устало присела на низенький стул, что подпирал дверь подсобки. — Ко мне домой на днях должен наведаться начальник местного гестапо. Не самый приятный гость, правда?       Старик Жак сочувственно поджал губы и кивнул. В первые дни оккупации гестапо перевернули его дом вверх дном, выискивая единственного сына, который публиковал в свой журнал антигитлеровские статьи. Он сбежал из страны, как только узнал, что немцы подошли к границам. Куда — не ведал и сам месье Жак. Судьба родного ребёнка оставалась для него неприятной загадкой, что вот уже несколько месяцев не давала спокойно спать, есть и просто жить. И только работа спасала от тяжёлых мыслей. Он приходил рано утром в свою пекарню, поджигал печи, открывал двери булочной, а уходил лишь с полным закатом солнца. Дома у него поселились тишина и уныние — жена умерла ещё пять лет назад, сын исчез, и только старая белая кошка Марта грела его бок по ночам, громко мурлыча. К Полин он относился с огромным трепетом, почти как к дочери или даже внучке. Ей была приятна такая забота, поэтому она помогала месье Жаку даже после окончания смены, не требуя за это доплаты — просто так, от чистого сердца.       — Ох, Полин, — старик крехтя опустился рядом с ней на табуретку. — Даже не знаю, что тебе сказать… Это из-за твоего отца?       — У меня уже не осталось разумных догадок на этот счёт. Но немец вёл себя вежливо… — она задумалась, вспоминая тот вечер. — Да. Он стал очень вежлив, когда узнал, что моя фамилия Боден. В ресторане он, конечно, был далёк от звания галантного мужчины. Впрочем, там никто не был к этому даже близок, — перед глазами предстал образ другого офицера, что нагло хватал её за руки.       — Надеюсь, ты не клюнула на его подхалимство?       — Едва ли это можно назвать подхалимством, — Полин потёрла слипающиеся глаза. Ей безумно хотелось спать, но ещё предстоял разговор с матерью, которой она пока ничего не рассказывала. — Я просто не понимаю, что ему от нас нужно, и чем занимается мой отец. Надеюсь, что хоть на один из вопросов я смогу получить ответ.       — Прошу тебя, — старик Жак по-отечески нежно сжал её руку своей ладонью, — будь с ним предельно осторожна. Больше слушай, чем говори, и хорошенько продумывай каждый ответ. Не нужно считать себя умнее. Помни, что самонадеянность очень губит. И самое главное — не показывай страх.       Полин устало усмехнулась и накрыла руку старика своей.       — Так говорите, месье, будто он дикая собака, а не человек.       — Гестапо хуже стаи диких собак, девочка моя. Уж я то знаю. Они — люди. Это и страшно.       Месье Жак поднялся с табуретки и принялся натирать кассовый аппарат и стол. Частенько в процессе работы приходилось испачканными в муке и масле руками принимать чеки или рассчитывать покупателей. К вечеру место кассира превращалось во вторую кухню. Он пытался найти человека исключительно для этой работы, но к нему никто не шёл. Только Полин приходила на подработки в выходные дни, а в остальное время он был здесь один.       После слов о гестапо старик замолчал. Этот разговор сделал его особенно мрачным и задумчивым. Полин хотелось выговориться, утешить свои беспокойные чувства и избавиться от жутких догадок. Но пожилой пекарь, повидавший на своём веку не мало людей, не мог ничем помочь девушке. Его предположения насчёт деятельности Николя Бодена отличались от тех, которые озвучивала Полин, и говорить о них вслух было опасно. Да и верить в подобное совершенно не хотелось.       Закончив со всеми делами, Полин отправилась домой. На улице стемнело, в некоторых окнах уже горел тёплый свет, а из кабаков раздавалась тихая музыка. Отцепив от столба велосипед, она покатила на нём по плохо освещённым узким улочкам, ловя бледным лицом мягкий августовский ветер. Природа теперь всё реже дарила парижанам летнюю погоду, но сегодняшний день был одним из самых солнечных за последние недели. Брусчатка ещё хранила слабый дневной жар и медленно отдавала тепло. Велосипедная резина приятно шелестела и отчего-то этот звук странно успокаивал расшатанные нервы. Беспрерывно в мыслях Полин прокручивался предстоящий разговор с матерью. Молчание и тайны порождали страхи, которые так и норовили превратиться в паранойю. Все кругом друг друга подозревали, доносили и клеватали. Косые взгляды — не самое обидное, что приходилось терпеть в оккупационном обществе. Полин с ними свыклась. Даже от месье Жака, что странно поглядывал каждый раз, когда речь заходила о её отце. Казалось, что всё что-то знают, но скрывают, лгут и недоговаривают.       Прихожая встретила Полин привычной для такого часа тишиной. В доме было темно и лишь тонкая полоса света, исходящего от старой керосиновой лампы из материнской спальни, намекала на присутствие человека. Клоди́н Боден — женщина за сорок, уже несколько лет практически прикована к постели. Здоровье неожиданно подвело работящую и жизнерадостную Клодин, лишив её возможности самостоятельно передвигаться. Удар хватил её прямо во время смены на швейной фабрике. Помощь подоспела вовремя, но парализованная правая часть тела не поддавалась восстановлению. С каждым годом женщина становилась только слабее, худее и, казалось даже, что уменьшалась в размерах, постепенно исчезая в белоснежных пуховых подушках.       — Мама, я дома, — Полин коротко постучала в дверь спальни и нерешительно замялась на месте.       — Заходи. Чего ты там застыла? — голос Клодин хоть и был тихим и болезненным, но выдавал улыбку. Каждый её день теперь был посвящён ожиданию и молитве за единственного ребёнка, чье возвращение она считала хвалой небес.       Полин присела на кровать с пышной мягкой периной, которая казалась ей в детстве облаком, случайно залетевшим к ним в окно. Левая рука Клодин накрыла ладонь дочери и аккуратно погладила костяшки большим пальцем. Они обе чувствовали напряжение, что возникло в эту секунду, а чуткое сердце матери и внимательный взор уловили желание Полин оттянуть момент.       — Говори. Я же вижу, что ты чем-то терзаешься.       — Да, — Полин выдохнула и посмотрела на мать тяжёлым усталым взглядом. — Пару дней назад я познакомилась с… одним человеком. Он из гестапо.       Настенные часы громко тикали, нарушая возникшее безмолвие своим ходом. Полин чудилось, что пульс подстраивается под ритм этого звука, смешиваясь с ним, и отсчитывая секунды до прихода нежеланного гостя. Клодин без удивления несколько раз дёрганно кивнула, будто отвечала на вопрос.       — Этот человек… — рука, сжимающая пальцы дочери, переместилась на кровать и теперь теребила ткань простыни, — он сам тебя нашёл?       На бледном лице пролегла тень сомнения. Морщинка между белыми бровями стала глубже, а губы сжались в тонкую линию. Мысли о том, подстроена была их встреча в ресторане или всё же стала чистой случайностью, не давали покоя растревоженному разуму ни днём, ни ночью. Ответ так и не находился. Поведение штурмбаннфюрера казалось странным и переменчивым. Был он таким всегда или только в тот вечер — задача трудная, исходя из того, что виделись они впервые в жизни. Полин пыталась подобрать осторожные слова для матери, чтобы не рассказывать подробности о приставаниях выпившего мужчины и поездке на служебной офицерской машине.       — Он пришёл в ресторан, где я работаю, — ответила она наконец и подсела ближе к Клодин, поправляя сползшее одеяло с её груди. — Я не знаю, нарочно он пришёл или нет. Но я не видела смысла скрывать от него правду, когда он спросил.       — Ты правильно сделала, милая. Он всё равно рано или поздно пришёл бы.       Слова матери заставили Полин поёжиться. Жить в ожидании того, что в твою дверь постучится гестапо, если они вообще стучатся перед тем как войти — не завидная участь. А осознание, что причиной происходящего стал родной отец, высвобождает мнительность и недоверие.       — Теперь ты мне расскажешь, кто отец на самом деле? Куда он уехал и чем занимается? — во взгляде Полин читались еле различимые обида за неведение и страх перед правдой.       Клодин прикрыла глаза. Тонкие веки с яркой сетью голубых вен дрожали, выдавая волнение. Два года она оберегала дочь от тайны, которая и ей самой была не до конца открыта и причиняла душевные муки.       — Николя работает на германскую разведку, — она выпалила это на одном болезненном дыхании, не открывая глаз. На дочь было смотреть стыдно и физически невыносимо. — В Советском союзе. Уже два года.       То ли часы остановились, то ли звон в ушах оглушил Полин настолько, что теперь она ничего не слышала, но дом стал беззвучен, тих, словно его поглотил вакуум. Клодин продолжала лежать с закрытыми глазами, а её пальцы крепко сжимали натянувшуюся ткань простыни. Она с замиранием сердца ждала реакцию дочери, но та сидела бездвижно, уставившись в одну точку перед собой.       Пелена солёной влаги на секунду ослепила Полин, после чего из глаз покатились слёзы. Она плакала бесшумно, безобразно кривя лицом, пытаясь сдержать громкий всхлип, чтобы окончательно не разразиться рыданием.       — Как… — дрожь в голосе дочери заставила мать раскрыть глаза. — Как это возможно, мам? Чтобы…       Полин рвано задышала и перестала пытаться унять плач. Утирая влагу под носом, она продолжала лепетать бессвязные слова, которые рвались наружу.       — Как он может с ними?.. Ты же… А я?       — Полин, вспомни, что говорил тебе отец. Слезами горю не поможешь, — последнюю фразу Клодин сказала на русском с сильным французским акцентом. — На то были причины.       — Какие?! — она практически прохрипела этот вопрос. — Какие могут быть причины?       — Мы с тобой многого не знаем, — Клодин и сама была готова расплакаться, но вместо этого лишь вкрадчиво пыталась достучаться до дочери. — Папа хочет нас защитить. Вот и всё.       Полин резко подскочила с кровати, из-за чего пружины протяжно заскрипели, а край перины смялся. Обычно белые щёки стали красными от растёртых по лицу слез и подкатившей злости. Грудь часто вздымалась из-за сбитого дыхания. Сейчас она была похожа на разъярённого быка во время корриды — чуть дёрнешься, и он кинется на тебя в попытке насадить на рога.       — Защитить? Отец работает на немцев! — она вскинула руки и яростно затрясла ими в воздухе. — Они убивают твой народ. Наш! — ладонь с глухим хлопком прижалась к грудной клетке.       Голова женщины безвольно опустилась на собственное плечо, как у тряпичной куклы. Усталость накрыла волной, лишая сил даже для ответа. Клодин понимала — Полин имела право гневаться и задавать все эти вопросы, которые мучили и её саму все эти долгие месяцы.       — Для меня, как и для Николя, значение имеет лишь благополучие нашей семьи. Твоё благополучие, — трясущаяся левая рука потянулась к графину с водой, что стоял на прикроватном столике. — Налей мне воды, пожалуйста.       Вытерев остатки влаги со своего лица, Полин выполнила просьбу матери, усадив её поудобнее и придерживая голову. Тёмные длинные волосы, в которые уже забралась серебристая седина, распластались по подушкам. Раньше Клодин всегда заплетала их в толстые косы, которые маленькая Поля, — так называл девочку отец, — любила расплетать по вечерам, готовясь ко сну. Всё это осталось в прошлом, как и многое другое, что приносило короткое счастье.       — Извини, что повысила голос, — Полин отставила чашку и теперь снова сидела рядом с матерью, понуро опустив голову и сгорбив спину. — Просто я уже не знаю, что делать. Где искать покоя?       — Я понимаю. Всё это кажется чудовищным и несправедливым. А насчёт моего народа… — Клодин с тоской посмотрела в сторону окна, напротив которого стояла кровать, но увидела лишь своё болезненное лицо в отражении стекла. — Я перестала быть его частью, когда моя собственная семья отказалась от меня. Ты и так знаешь эту историю. Пусть мои слова и покажутся тебе жестокими, но это так.       Семья Боден уже несколько поколений жила во Франции, в городе Бордо. Они были евреями, которые ревностно относились к браку и своей вере. Новость о том, что их дочь тайно вышла замуж за русского эмигранта, так ещё и взявшего её фамилию, стала ударом для уважаемого в узких кругах адвоката Натана Бодена и его жены Эллы. «Предательница! Глупая девица», — кричал Натан, пока его шея покрывалась красными пятнами. Элла только громко вздыхала, но молчала, даже когда Клодин собрала вещи и уехала вместе с новоиспечённым мужем в Париж к его дальним родственникам. С тех самых пор, уже больше двадцати лет, она ничего не слышала про свою семью, уничтожила все фото и заменила документы, оставив, впрочем, только фамилию, ссылаясь на её распространённость. Для неё существовала теперь только одна семья, забота о которой стала смыслом всей жизни.       — Получается, — Полин нахмурилась и прижала холодные пальцы к своему горячему лбу, — гестапо не знает, что ты еврейка? Отец скрыл это от тех, на кого работает?       Клодин кивнула, хотя сама была не до конца уверена в этом. Иначе бы не жила в постоянном страхе, что в их дом ворвутся люди в чёрных плащах, стаскивая её безвольное тело с постели.       — Я не в курсе всех подробностей. Но он обещал, что никто ничего не узнает. Когда придёт тот человек? Он не говорил?       — Сказал, что на неделе. Когда именно — не уточнил, — Полин хмыкнула. — Неужели мне придётся сидеть дома, не работая, и дожидаться его?       — Нет. Делай всё как и раньше. И не трясись от страха, это не поможет. Какое впечатление он на тебя произвёл?       Перед глазами возник образ штурмбаннфюрера Хелльштрома. Русоволосый мужчина лет тридцати, с удивительно миловидным для его должности и характера лицом, производил неоднозначное впечатление. Его можно было бы назвать приятным, но до тех пор, пока он не начинал говорить. Хелльштром казался неискренним и опасным человеком. Наличие власти в его руках пугало.       — Никакое, — Полин поднялась с места и поправила подушку под головой матери. — Все они одинаковые, эти немцы. Не хочу о нём думать. Устала.       Клодин понимающе моргнула.       — Иди спать. Я тоже уже начинаю засыпать, — продолжать пытать дочь расспросами ей не хотелось. Она улыбнулась белыми потрескавшимися губами. — Добрых снов, милая.       — Добрых снов, мама.       Ночь накрыла Париж, погружая его во мрак. По улицам в это время, помимо редких вооружённых патрулей, расхаживали только солдаты и офицеры. Некоторых из них можно было увидеть в компании очаровательных француженок, что широко улыбались или хихикали на любую глупость, сказанную их вынужденными кавалерами. Пока одна часть парижан испытывала на себе все тяготы оккупации, другая делала всё, чтобы германские власти чувствовали себя здесь как дома. Вторая категория вызывала у немцев смешанные чувства: с ними можно было успешно сотрудничать, но в то же время эта рабская покорность, пропитанная лицемерием и лизоблюдством, порождала предвзятость и неуважение. Многие военные и полицейские, те, что не сбежали после подписания Компьенского перемирия, вступили в ряды полицаев и добровольцев, с удовольствием гоняя мирных граждан уже под руководством германской администрации. Они-то и наводили страх на уязвимые слои населения, желая выслужиться перед приставленным к их отряду офицеру. Эти французы с особым шармом примеряли на себя униформу цвета фельдграу и щеголяли в ней перед девушками и уличной шпаной мальчишек. В Париже, как и во всей стране, царили хаос, пропаганда и ненависть. Пока одни умирали от голода и нищеты, другие пили вина и ласкались в шелках.       Дитер Хелльштром в очередной раз не спешил покидать свой кабинет. Его перестали волновать вопросы здоровья, а рекомендации офицерского доктора он игнорировал уже несколько месяцев подряд. О спокойном полноценном сне теперь можно было только мечтать. Каждую ночь приходилось перебирать десятки досье, перечитывать отчёты о допросах и заполнять бесчисленное количество бланков. Жалобы, доносы, слухи. Каждый день приносил с собой кипу бумаг и головной боли. Граждане с большим рвением сдавали гестапо своих соседей, слушающих британское радио, а иногда и собственных родственников, замеченных за чтением большевистской литературы. С ещё не закрытых фабрик, словно по расписанию, каждые двенадцать часов приходили анонимные письма, в которых перечислялись фамилии рабочих, подозреваемых в связях с евреями и партизанскими отрядами. Порой в гестапо не хватало людей, чтобы вовремя отреагировать на каждое сообщение. Хелльштром даже отправил запрос в главное берлинское управление с просьбой о расширении парижского штаба. Набирать людей приходилось из местных, которых ждали специальные курсы. Следить теперь приходилось не только за мирным населением, но и за теми, кто рвался стать ушами и глазами тайной полиции. Домохозяйки, официанты, почтальоны, и ещё множество тех, кто легко сливался с мирной массой, вербовались и использовались германскими службами с особой охотой. Вот и сегодня весь вечер Хелльштром провёл за чтением анонимных писем «бдительных соглядатаев».       Он надавил на прикрытые веки, устало выдохнул и отбросил в открытый ящик бумагу, в которой сообщалось о местонахождении целой еврейской семьи, не прибывшей по распределению в установленную дату. Закурив сигарету, он взял трубку телефона и набрал уже заученные цифры номера криминальинспектора Куртца. На той стороне почти мгновенно раздался резкий мужской голос.       — Куртц слушает.       — Криминальинспектор, — в голосе Хелльштрома слышалась тень издёвки, которую он редко, но всё же позволял себе в общении с подчинёнными, — как ни позвоню — Вы на месте. Начинаю сомневаться в том, что у Вас много работы.       Куртц громко хмыкнул, но ответил всё так же безэмоционально, как и обычно.       — Вы просто умеете подбирать нужный момент для звонка, штурмбаннфюрер. Что-то срочное?       — Пожалуй, что так. Один из наших людей сообщил координаты семьи Кац. Помните таких?       — Помню. Если Вы задержитесь ещё немного в своём кабинете, то могли бы передать мне всю нужную информацию через моего доверенного агента. Конечно, если у Вас нет других дел, штурмбаннфюрер.       Хелльштром посмотрел на часы. Половина второго ночи. Конечно же у него нет никаких других дел. Он поморщился и кивнул, будто Куртц мог его видеть.       — Я буду на месте до двух часов. Очень надеюсь, что Ваш агент пунктуальный человек.       — Вполне. Иначе бы я ему не доверял, — Куртц выдержал небольшую паузу, после чего продолжил говорить. — Всё будет сделано в лучшем виде, штурмбаннфюрер. Доклад о задержании предоставлю лично.       Коротко и сухо закончив разговор, Хелльштром откинулся на спинку кресла. В его мысли пробрались события последних двух дней. В тюрьме покончил с собой один из шпионов Де Голя. Их держали раздельно, ежедневно допрашивали, применяя различные формы воздействия, но оба молчали, словно потеряли дар речи. Самоликвидироваться они пытались ещё при задержании, но им не дали разгрызть ампулы с цианидом, — успели обезвредить. Такие люди нужны были гестапо живые. Конечно, будь они поразговорчивее, дело пошло бы куда быстрее, но Хелльштром в допросах был щепетилен и терпелив. Последнюю неделю их практически морили голодом и говорили каждому, что его товарищ сдался и всё рассказал, не выдержав происходящего. Зато теперь он сыт, здоров и находится под защитой Рейха. Однако и этим провокациям шпионы не поддавались. А в субботу утром стало известно, что глубокой ночью один из них скончался. Перегрыз зубами вены на запястьях. Его нашли в луже из собственной крови и мочи, со скрюченными в спазме руками и совершенно стеклянными глазами, в которых застыли безумие и страх. Это был провал. Личный провал Хелльштрома. Он чувствовал себя опозоренным перед подчинёнными и начальством, оповестить которое он так и не решился. Теперь главная задача была такова — не допустить утечку информации о самоубийстве. Навряд ли второй шпион начнёт охотно сотрудничать, узнав о смерти напарника, и уж точно не сто́ит ждать похвалы из центрального управления.       Вторым событием, что беспокоило Хелльштрома, был приезд Ганса Ланды. Рихтер не сказал ничего конкретного ни о дате его приезда, ни о цели. Хотя последнее было очевидно. Ни для чего другого, кроме как для отлавливания евреев, его послать не могли. Но и сам Хелльштром только этим и занимался с самого начала оккупации. Не станет ли присутствие штандартенфюрера мешать его работе? И не для проверки ли деятельности местного гестапо направили столь уважаемого человека в Париж? Вопросы лишь прибавлялись, а ответы на них не находились.       Тишину разрезал звук чирканья спички. Хелльштром подкурил сигарету, делая первую глубокую затяжку. Дым кольцами потянулся к потолку, в который он пристально уставился взглядом. Со стороны могло показаться, что он пытался разглядеть в потрескавшейся краске определённый узор. Пальцы беспокойно стучали по подлокотнику — так становилось спокойнее. Нервировало не ожидание, а неопределённость и неспособность повлиять на происходящие события. Появлялось ощущение собственной неважности. Быть маленьким винтиком в огромном механизме системы для Дитера недостаточно. Всегда хотелось бо́льшего. Но это «бо́льшое» всё чаще ускользало от него, оставляя амбиции за бортом возможностей.       Он вспомнил встречу с Полин Боден в ресторане. Тот факт, что до того вечера он не знал, как она выглядит, раздражал не меньше, чем всё остальное. За два месяца наблюдения за домом их шпиона он ни разу не поинтересовался, как выглядят члены семьи Боден.       — Идиот, — на рваном выдохе произнёс Хелльштром, обрушая на себя скопившееся негодование. Резким движением он затушил недокуренную сигарету и неаккуратно поместил её в переполненную пепельницу.       «Как можно было не знать в лицо объект наблюдения? — он удерживал себя от того, чтобы заговорить вслух, так как считал подобный бубнёж уделом кретинов, а потому вёл мысленный монолог, то ругая себя, то оправдывая. — Так и не я лично за ними наблюдал, это простительно».       Он поджал губы и разочарованно помотал головой.       — Нет, всё равно идиот.       В дверь постучали. Хелльштром дёрнулся от неожиданности, но тут же взял себя под контроль. Прочистив горло, он сказал как можно строже:       — Входите.       Это был доверенный агент Куртца. Совершенно неприметный мужчина за пятьдесят с очаровательной улыбкой. Он напоминал доброго дядю, который дарил своим племянникам игрушки, привезённые из заграницы. В реальности же, он скорее был тем, по чьей воле у людей отбирали имущество, а иногда свободу и жизнь.       — Добрый вечер, герр штурмбаннфюрер, — мужчина приветственно снял шляпу и коротко в шутливой манере откланялся.       Хелльштром напряжённо сжал челюсти.       — Добрый вечер, герр Зауэр, — с большой неохотой он поднялся с места.       — Гестапо, как обычно, не спит в столь поздний час, — Зауэр улыбнулся и почесал свою пухлую румяную щёку. — Герр Куртц просил забрать у Вас нечто имеющее особую важность.       — Да, — Хелльштром вытащил из ящика ту самую бумагу, сунул её в заранее подготовленный конверт и протянул Зауэру. Тот, не убирая с лица довольное выражение, взял его с особым нетерпением. — Его нужно немедленно доставить криминальинспектору.       Зауэр закивал, пряча конверт во внутреннем кармане плаща.       — Разумеется, герр штурмбаннфюрер. Считайте, что письмо уже у него.       Повисло молчание. Зауэр стоял на месте и явно не торопился уходить. Хелльштром слегка нахмурился, буравя его взглядом. Он надеялся, что его намёк понятен, но они так и продолжали смотреть друг на друга.       — Вы что-то хотели, герр Зауэр? — не выдержал Хелльштром.       — Сущий пустяк! — он подошёл ближе к столу. — Вы знаете, штурмбаннфюрер, что я верен своему долгу и службе уже почти семь лет. Не было ни одного дела, которое я бы не довёл до конца…       Хелльштром склонил голову и дёрнул правой щекой. Не нужно быть ясновидящей гадалкой, чтобы понять к чему идёт разговор.       — Продолжайте.       — Так вот… Я буду Вам премного благодарен, если Вы замолвите за меня словечко перед своим начальством, — он снова широко улыбнулся. В тёплом свете лампы румяные и отливающие жирным блеском щёки Зауэра напомнили Хелльштрому яблоки в карамели, которые часто готовила ему мать. От этой ассоциации он нахмурился сильнее прежнего, что смутило заискивающего перед ним агента. — Конечно, если Вам это будет не затруднительно!       — Я подумаю, — негромко ответил Хелльштром и уселся обратно в кресло. Он принялся перебирать документы, показывая, что разговор окончен.       Широкая улыбка сползла с лоснящегося лица Зауэра.       — Благодарю, — он надел шляпу и совершенно разочарованный побрёл на выход. В нём теплилась надежда, что штурмбаннфюрер окажется человеком с большой и доброй душой, остановит немелодого честного агента и заверит в том, что столь трудная работа будет вознаграждена. Но Хелльштром продолжал делать вид, что занят бурной деятельностью. — Доброй ночи!       Хелльштром лишь кивнул, ничего не ответив. Когда дверь за Зауэром закрылась, он громко выдохнул, так, что одиноко лежащий листок отлетел на другой край стола. Больше всего он не любил таких людей как Петер Зауэр — лицемерных и притворно расшаркивающихся перед начальством. Впрочем, ходили слухи, что и за Хелльштромом закрепилась репутация такого человека.       Как добрался до дома он не запомнил. Сон настиг его прямо в салоне авто. Снился дождливый Берлин, пожилая мать и скромный яблоневый сад во дворе. Казалось даже, что голос матери раздавался над ухом, шепчя что-то неразборчивое, но явно хорошее, доброе. Она всегда говорила только о хорошем, будто в мире не существовало зла и боли, а маленький Дитер слушал это и верил. Верил до тех пор, пока со службы не возвращался отец. Звук его тяжёлой поступи, раздавшийся словно наяву, вывел из полусонного бреда.       — Мы приехали, штурмбаннфюрер, — отчитался рядовой, заметив движение на заднем сидении.       — Точно… — он потёр глаза и глухо промычал, прогоняя остатки сна, ставшего неприятным под самый конец. — Завтра я собираюсь навестить семью Боден. Утром.       Рядовой кивнул.       — В котором часу мне подъехать к Вам?       — В десять. Сразу отправимся к ним, чтобы застать девушку дома, — Хелльштром вышел из автомобиля и махнул своему водителю.       — Так точно, штурмбаннфюрер! Доброй ночи, — подозрительно обрадованный новости об утренней поездке, рядовой уехал.       Ночью Хелльштрому, к его собственному удивлению, не снились ни дом, ни отец, ни мать с её проклятыми яблоками. Однако радости это не принесло. Несмотря на дикую усталость, он долго ворочался в постели, спал урывками и на утро чувствовал себя прескверно. Блаженное забытьё пришло ближе к девяти часам, когда нужно было собираться к Боден. В своём ужасном состоянии он отчего-то винил Полин, её мать и даже её отца, который был за сотни километров отсюда.       Гудок автомобиля застал его в прихожей. Наспех зачесав волосы и надев фуражку, он вышел из дома с настолько недовольным лицом, будто собирался по дороге казнить парочку французов просто за то, что мать родила их на белый свет. Рядовой, который и сегодня пребывал в хорошем расположении духа, подметил настроение штурмбаннфюрера и притих. Ехали они в полной тишине, прерываемой лишь тяжёлыми редкими вздохами Хелльштрома.       — Мы на месте, — рядовой притормозил уже возле знакомого забора и засобирался выйти из машины, чтобы исполнить необходимую формальность в виде открывания двери, но его опередил сам штурмбаннфюрер.       Без лишних церемоний Хелльштром приказал водителю ждать его на месте и направился к входной двери. В лицо ему ярко светило утреннее солнце, заставляя морщиться и отводить взгляд. Стучаться пришлось долго — открывать ему дверь явно не спешили. Рядовой с интересом наблюдал за этой картиной, прикидывая в голове, когда его начальник прикажет выломать дверь. Но этого не случилось. На пороге появилась сонная Полин. Белые волосы небрежно лежали на плечах взлохмаченными волнами. Она явно только что проснулась. Об этом говорил и надетый наизнанку халат, который девушка то и дело поправляла. Вскинув одну бровь, Хелльштром всмотрелся в заспанное лицо с красным отпечатком от подушки на щеке.       — Доброе утро, фройляйн…       Полин не сразу сообразила, кто перед ней стоит. Стоило только взгляду сфокусироваться, она с ужасом отшагнула обратно в дом. Хелльштром воспринял это за приглашение и переступил порог, оттесняя девушку ещё дальше.       — Зд… — она запнулась, сглатывая слюну, — здравствуйте, месье… герр штурмбаннфюрер. Проходите…       — Я уже, — он покосился на распахнутую дверь и снял фуражку, приглаживая волосы. — Вы спали?       Полин обошла названного гостя и закрыла дверь, заметив перед этим помахавшего ей из машины улыбающегося рядового.       — Да, — крепко сжимая на груди ткань халата, Полин смущённо посмотрела на стоящего рядом мужчину. Он без капли стеснения осматривал её с головы до ног. — Простите мне мой внешний вид. Я заспалась. Вы долго стояли на улице?       — Долго, — он кивнул и наконец отвернулся. — Сходите оденьтесь. Я подожду.       Она тихо вздохнула и поспешила в свою комнату, но застыла перед дверью, вновь обращаясь к Хелльштрому.       — Слева от Вас гостиная. Располагайтесь… — и добавила, — пожалуйста.       Небольшая гостиная была залита солнечным светом. Ничего необычного в интерьере не было: два потёртых кресла тёмно-зеленого цвета и такой же диван; низенький кофейный столик, на котором стояла тарелка с фруктами; сервант с расписной посудой и статуэтками; несколько чёрно-белых фотографий в рамках. Здесь пахло цветами, что стояли в вазе в углу, и яблочным пирогом. Этот запах Дитер почувствовал сразу же, стоило ему оказаться внутри. Атмосфера непринуждённого уюта казалась ему чуждой. Даже его временный дом, в котором когда-то жила обычная семья, теперь стал похож на второй кабинет, а вместо приятных носу запахов еды и тюльпанов в воздухе витал табачный дым, которым пропитались не только стены и мебель, но и вся одежда.       Он присел в кресло, положил фуражку на столик и по-хозяйски откинулся на спинку. Рука по привычке полезла во внутренний карман кителя за портсигаром. Вспомнив, что курить в чужом доме без разрешения — высшая степень дикости, отбросил эту идею.       Ждать долго не пришлось, Полин влетела в комнату тяжело дыша от волнения, но прилично одетая и наскоро причёсанная. С минуту они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Хелльштром продолжал сидеть на месте, пронизывая взглядом взбудораженную девушку. Хоть она и ожидала его визита, однако не думала, что «на следующей неделе» наступит утром понедельника.       — Хотите чай? — Полин не выдержала и прервала затишье первая. — Или, может, Вы предпочитаете кофе?       — Кофе, — коротко ответил Хелльштром.       — Чёрный?       — Да. И побольше сахара, — он почувствовал себя человеком, пришедшим в элитный буфет. Ситуация показалась абсурдной. — Однако, я пришёл не для того, чтобы позавтракать, фройляйн Боден.       Полин опустилась на соседнее кресло. Взгляд у неё был рассеянный. Происходящее ощущалось нереальным бредом, словно она ещё не отошла ото сна.       — Выходит, это допрос? В машине Вы говорили, что нам нечего бояться, — Полин говорила медленно, подбирая каждое слово из своего немецкого лексикона.       — Это не допрос, — сурово ответил Хелльштром. — Но и не дружеская посиделка. Скорее, рабочая встреча. Мне нужно убедиться, что в вашем доме всё в порядке и предоставить информацию о Николя Бодене. Вот и всё.       — С ним что-то случилось? — она с тревогой в глазах посмотрела на хмурое мужское лицо.       — Ничего такого, из-за чего стоило бы волноваться. Нам доставили его письмо, предназначенное для семьи.       Хелльштром достал из внутреннего кармана вдвое сложенный конверт и протянул его Полин. Она робко приняла его, но доставать само письмо не спешила. Конверт оказался вскрыт. Заметив её вопросительный взгляд, штурмбаннфюрер спокойно ответил и впервые за всё утро улыбнулся, пусть и не очень искренне:       — Меры предосторожности, фройляйн.       — Я поняла, — Полин положила письмо на столик. — Значит, он в порядке?       — Насколько мне известно, да. В целях безопасности я не могу раскрывать детали, — он отвел ставший вновь угрюмым взгляд в сторону. Детали задания и деятельности Бодена на территории Союза ему и самому были неизвестны. Абвер посчитал, что посвящать начальника парижского гестапо в подробности дела не стоит. Хелльштром понимал причины, однако неведение заставляло чувствовать себя глупо. — Не хотите прочесть письмо? Или показать своей матери? — он снова пристально посмотрел на Полин.       — Матушка спит. Вы, должно быть, знаете, что она очень больна. Иногда у неё случаются бессонные ночи, как сегодня. Сейчас она под действием снотворного. Не хочу её беспокоить.       Ответ ему не понравился. Он счёл его подозрительным и скрывающим в себе намерение увильнуть от обсуждения содержимого письма.       — Могу я увидеть фрау Боден?       — Я же сказала, что…       — Одним глазком, — Хелльштром не дал ей договорить и натянул на себя очередную улыбку, пытаясь придать выражению своего лица абсолютно безобидный вид. — Я же не изверг какой-то и всё понимаю. Всего лишь проверю, как поживает Ваша матушка. Поверьте, я не намерен её будить.       «Насчёт изверга я сильно сомневаюсь», — чуть не вырвалось у Полин, но она удержала эту мысль в голове.       — Хорошо… — она встала с места, — идите за мной.       Хелльштром последовал за девушкой к комнате её матери. Полин шагала тихо, а он как бы не старался, не мог смягчить свою поступь в хромовых кожаных сапогах. Звук его шагов заставил Полин недовольно обернуться. Она перевела взгляд с лица Хелльштрома на его ноги и обратно. Сделав вид, что не понял причины её раздражения, он небрежным движением руки сдвинул Полин с пути и самостоятельно приоткрыл дверь в комнату, чем совершенно возмутил её.       Там он увидел лишь спящую на кровати бледную женщину и скудно обставленную комнату. Бо́льшего рассмотреть не удалось — дверь перед ним захлопнулась, ещё и совершенно бесшумно. Такому навыку мог позавидовать любой шпион.       — Вы что творите? — почти прошипела Полин, отводя Хелльштрома как можно дальше от двери.       Сейчас она напоминала ему не испуганную мышку, которой была в вечер пятницы, а хищницу, отстаивающую территорию. Он даже не смог разозлиться, настолько удивился напору в свою сторону.       — То, что и собирался. Мы же договорились, что я проверю Вашу мать…       — Вы шумите! — громче произнесла она.       — Это Вы шумите! — выкрикнул он в полный голос и схватил Полин за руку, направляясь из коридора обратно в гостиную.       — Что Вы себе позволяете? — нотки страха снова появились в голосе, но вырываться она не спешила. Хватка, хоть и крепкая, не причиняла боли. — Отпустите!       Выполнив просьбу, Хелльштром выпустил из ладони руку Полин и раздраженно уставился на неё взглядом. В голове у него уже появился ряд эпитетов, которыми он хотел наградить безрассудную девушку.       — Что Вы устроили там? — пальцем он указал в сторону спальни. — Сами говорили не тревожить мать и вдруг начали верещать.       Лиловые глаза вспыхнули от удивления. Наружу рвались оскорбления по отношению к этому человеку, что так бесстыдно повёл себя, но, вспоминая, кто именно перед ней стоит, Полин поджала губы и осталась безмолвной. Кто знал, чем ей может грозить ссора со штурмбаннфюрером.       — Простите, месье… герр Хелльштром. Я просто испугалась за мать, — она смотрела вниз, на его злополучные сапоги, и теребила край своего платья.       — Я же сказал, что не намерен чинить Вам неприятности, — с нажимом проговорил он.       — Ещё раз простите, — Полин сделала шаг в сторону и нерешительно указала куда-то в глубь дома. — Пойду сделаю Вам кофе.       Хелльштром кивнул и молча уселся обратно в кресло. Желваки на скулах яростно пульсировали, выдавая крайнее эмоциональное возбуждение. «Истеричка, — думал он. — Доставит же она мне головной боли».       Полин вернулась с небольшим подносом в руках как раз в тот момент, когда он рассматривал фотографии в рамках, что стояли рядом с сервантом. Что он пытался разглядеть на них, ей было невдомёк.       — Прошу, месье… То есть, герр Хелльштром, — запах свежесваренного чёрного кофе наполнил комнату. — Я положила кусочек пирога. Помню, Вы говорили, что любите домашнюю выпечку.       Медленно отходя от серванта, он с нескрываемым разочарованием посмотрел на тарелку с пирогом. Всё таки обоняние его не подвело. Пахло чёртовой яблочной шарлоткой.       — От этого десерта я откажусь, — он сел обратно и с нетерпением смотрел на то, как пар исходит от чашки с горячим напитком. Нога нервно подёргивалась, отчего каблук сапога отчиканивал по полу.       — Не любите яблоки?       — Ненавижу, — в голосе явно слышалась грубая интонация.       — Буду знать. В следующий раз специально для Вас испеку несколько видов пирогов с разными начинками, — говорила Полин ровным голосом, однако скрыть сарказм ей всё же не удалось.       — Не утруждайтесь, — с насмешкой сказал Хелльштром. — Если я захочу, чтобы Вы принесли мне пирог, то приду в булочную пекаря Жака, в которой вы работаете каждые выходные, с семи часов утра и до девяти вечера, — он подмигнул ей, осторожно отпил кофе и тут же поморщился. — Да уж, видимо, у французов сейчас действительно денег не хватает даже на хорошее зерно.       Взяв в руки фуражку, Хелльштром поднялся с места, так и не допив кофе. Полин стояла подавленная и не смела смотреть в серые глаза штурмбаннфюрера. Он знал про неё всё, хотя ещё несколько дней назад не смог сразу опознать в ней Полин Боден. Этот человек был либо очень хитёр, либо хотел таким казаться. Но как ни крути, пугать у него получалось отменно.       — Провожать не нужно, — с равнодушным видом он обошёл её и направился на выход. Полин услышала громкий хлопок двери.       — Как нелепо… — она обмякла и обессилено опустилась в кресло, которое ещё хранило тепло сидящего на нём мужчины.       Штурмбаннфюрер напоследок глянул в окно гостиной, замечая низко опущенную белокурую голову, и усмехнулся как-то по-особенному злорадно. Визит успехом не увенчался, но зато перед уходом он сумел оставить о себе неизгладимое впечатление. От подобного итога он чувствовал себя по-садистки удовлетворённым. Не то чтобы он горел желанием морально издеваться над этой девушкой, нет, скорее хотел проучить и научить тому, как следует себя правильно вести с немецким офицером.       — Едем в офис, — сев в автомобиль, он дал команду рядовому.       — Как всё прошло, штурмбаннфюрер? — робко спросил солдат.       Хелльштром посмотрел в салонное зеркало недоуменным взглядом.       — А Вам зачем эта информация?       Рядовой дёрнул плечами и завёл двигатель. Он почувствовал себя неловко.       — Виноват.       — Так мы едем? — Хелльштром подкурил сигарету и расслабленно расставил ноги, усаживаясь поудобнее.       — Так точно! — рядовой наконец тронулся с места и они уехали.       Полин глядела из окна вслед уезжающему Мерседесу. Беспокойно бьющееся в груди сердце начало успокаиваться. Но стоило взгляду зацепиться за конверт с письмом, оно сново участило ритм. Пора было будить мать и прочесть долгожданную весточку.

***

      В офисе было непривычно тихо и пусто. Все сотрудники будто разбежались по зданию, забились по углам и притихли. Хелльштром напрягся, предчувствуя нечто, что окончательно испортит ему и без того плохое настроение. Откуда-то из коридора к нему выбежал молодой полицай, временно исполняющий обязанности архивиста, и с очень взволнованным видом принялся извергать из себя поток сбивчивых фраз:       — Штурмбаннфюрер… Вы не знали? Он сейчас в Вашем кабинете… Я не мог ему запретить пройти! Никто не в праве…       Хелльштром свёл брови к переносице и выставил руку перед архивистом, призывая к молчанию.       — По порядку. Кто прибыл? О ком идёт речь?       — Штандартенфюрер Ланда из СД, — ответил он наконец после недолгой паузы. — Я был вынужден сопроводить его в Ваш кабинет.       Во рту мгновенно пересохло. Хелльштром с трудом сдержал в себе едкое ругательство, которое бы метко описало его отношение к происходящему. Он сделал глубокий вдох и бесшумно выдохнул через нос.       — Вы поступили правильно. Можете идти, — не различая перед собой ступени, он поднялся на второй этаж.       Дорога до кабинета казалась длиннее обычного. Ладони вспотели, словно он снова стал маленьким Дитером, которого к себе вызвал отец, чтобы отчитать. «Возьми себя в руки, чёрт возьми. Это же твой кабинет!» — повторял он в мыслях.       Распахнув дверь, он увидел сидящего на стуле Ганса Ланду. Штандартенфюрер был расслаблен и пребывал, по всей видимости, в прекрасном расположении духа. Хелльштром вытянулся по стойке смирно и приветственно вскинул правую руку. Ладна широко улыбнулся, поднялся с места и сделал то же самое, после чего наконец заговорил:       — Штурмбаннфюрер Хелльштром, давно не виделись! Как дела у местного гестапо? Давайте с Вами поболтаем о делах насущных, — довольное выражение его лица вовсе не предвещало искренней и приятной беседы.       «В пятницу я напьюсь…», — решительно подумал Хелльштром и прошёл к своему месту.