Люцифер

      Он ненавидел и Мидгард, и то, что ныне называют Геенной: от Асгарда Люцифера до Муспельхейма Иблис; и Альвхейм Шемихазы, этот райский сад, и даже мир Хель. Ненавидел всех. Всех живущих и мёртвых, всех предателей.       «Тюууууур», — воет Фенрир. Он бы кричал, так, чтобы слышали в Хельхейме, где душа того предателя, но не может из-за меча в пасти.       «Тюууууур», — воет его стая. Его пара, Белая Волчица.       «Тюууууур», — вторят волки в Мидгарде, когда слышат зов Леса Теней. В отличие от людей — «царей природы», слабеющих с каждым поколением, — они знают, куда отправятся после смерти.       Он ненавидел всех. Ненавидел. Всех, кто не знает, каково быть заключённым. И даже тех, кто знает.       Души людей покидают камеры. Заточённых бессмертных находят. Все рано или поздно, пока он здесь, обретают свободу.       К нему никто не придёт. Никто, способный разорвать цепи и вытащить из Леса Теней. Кроме Локи, его господина, кого когда-то Фенрир звал отцом.       Тот пришёл к нему дважды. В первый раз — через две тысячи лет после того, как сюда отправил. Представился Самаэлем, сказал, что Фенрир — его козырь, но такой, который «выпустить себе дороже» и можно только в случае конца света. Подарил книгу, написанную людьми, сплошную выдумку — Старшую Эдду. Поздравил с тем, что здесь не так уж и скучно: с его парой, Белой Волчицей, с их волчатами, чьё число перешло за сотню, с тенями лучших мидгардских волков. Предложил сделку.       Всё, что хотелось Фенриру, — это разорвать Локи в клочья. Однако тот предлагал долю свободы: не ему, но его потомкам. Надо только согласиться быть фамильяром людей, которых сюда отправят. Тогда его стая будет ходить через тени и, помогая «хозяину», сможет гулять по «Ассии» — так теперь зовут Мидгард.       Фенрир не очень любил своих детей. Но он любил свою пару, а Волчица любила их.       Он согласился, однако при условии, что после смерти его «хозяева» станут волками, что их души попадут в Лес Теней. Таким образом Фенрир мог не считать себя слугой, соглашаясь быть чьим-то фамильяром.       Прошло восемьсот лет, прежде чем настала вторая встреча. Последний век к нему отправляли японцев, как он понял, из одной стаи. Тодо.       Фенрир не удивился, когда увидел самку с седой прядью. Хотя обычно приходили самцы, считавшиеся у людей более достойными. Волк так не думал. Для него люди одинаковы, одинаково слабые, а самка лишь означала новую стаю. То есть после смерти «хозяйка» станет волком, выберет одного из его детей и в Лесу Теней будет больше разнообразия. Такое «новое» было ему по вкусу. Оно спасало от скуки.       А затем Фенрир заметил метку. Не кого-нибудь, а Локи. Пусть не метку, какую ставят на паре «демоны» — ещё одно новое слово, призванное ввести людей в заблуждение, — но метку, обозначающую «это моё».       Фенрир не понимал: как Локи мог обречь «своё» на Лес Теней после смерти? Неужели тот совершил ошибку?       Он наблюдал через тени, в основном за поведением Локи. Убедился, что тот скоро к нему придёт, что захочет забрать у Фенрира её душу.       И тот пришёл, но в результате сделки: уход из мира за лечение Люцифера.       — Ты отпускаешь её? — громовой шёпот. Вторя Фенриру, зашелестели деревья.       — С чего бы? — не впечатлился Локи. Окружённый мраком вместо глупой людской одежды, он вполне подходил Лесу Теней. Если не считать стрелок часов, его суть — время здесь не имело значение.       — С того, что ты помогаешь найти душу, которррая займёт её тело, — это было первым условием хозяйки, когда они вернулись в логово Локи.       — Только найти душу, не факт, что займёт.       — И испррравляешь мой контракт, — второе условие, — а ведь он кррепко связывал с этим миром.       — Я бы пришёл в любом случае. Здесь слишком скучно для посмертия такой души.       — Знаю. Но ты её не удер-рживаешь. На ней больше нет метки.       — Та влияет на силы, — Фенрир почувствовал раздражение: по крайней мере, Локи это тоже не устраивало. — Иначе она не вылечит Люцифера.       — И я чую запах дррругой самки. Не тем ты занят, пока она с твоим побррратимом.       — Беспокоишься, что я её обманываю? — насмешливый тон, до боли знакомый и спустя три тысячи лет. — Какая забота. Оказывается, ей околдован не только Хугин и я.       Фенрир фыркнул:       — Она заботится о волчатах, помогает учить молодняк и нррравится моей парре. Она будет хор-р-рошей матеррью.       — Не знал, что ты такой сводник.       — «Каждой твари по паре», — повторил волк когда-то услышанное. — Что с изменой?       — С каких пор я обязан отвечать? — оскал, предупреждение, но его таким не напугать.       — Ты отвечаешь — я изменяю контррракт с Маррргаритой. Ты же этого ждёшь? И поэтому не исчез, ещё не получил желаемое, — понимает, что недостаточно приказать. Волк устроен иначе, чем ворон.       — Не называй её так. Для тебя она Норико или Тамаэ, — другое дело, ревность. Но как с этим уживается его измена?       — А для тебя Марго? — вспомнил Фенрир их первую ночь в логове Локи.       — Подглядываешь… — цокнул Локи, впрочем, не удивлённый. — Жаль, не могу убрать тени, как Хугина и змею. Насчёт вопроса: ещё день-два назад я бы был воплощением терпения, но с выздоровлением ко мне вернулись потребности, которые я не могу игнорировать.       — У тебя есть Мар… Тамаэ для этого, — волк не видел проблемы. Он желал её — пусть возьмёт.       — Она иного мнения, — рассмеялся Локи.       — Когда смеррртные, пусть магически одаррённые, могли как-то возрразить богам? — в его время такого не было.       — Ты не поймёшь, — смешок и снисходительный взгляд. -Теперь нельзя действовать грубо, если хочешь жить среди людей. Она должна сама этого захотеть, без принуждения с моей стороны, — что-то он недоговаривает. Так ли смертные отстояли свои права, что способны найти управу на бога — даже на Бога Обмана, которому ничего не стоит скрыть преступление? Или же Локи, живя в Мидгарде, вдруг проникся к его жителям уважением? Фенрир сомневался.       — Ты пррросто хочешь, чтобы она тебя желала, — единственный оставшийся вариант.       — Не без этого. Кто не хочет взаимности? — хмыкнул Локи.       — А до этого будешь ждать и спать с другими? — неужели его отец стал трусом?       — Разумеется, нет, — подмигнул Локи, наверняка знающий его мысли. — Не ждать, а усиленно очаровывать и обольщать.       — Зачем? Ты ей уже нррравишься.       — Как так? — наклонил Локи голову.       — Вы спали вместе, ели, последний ваш поцелуй — всё это по её воле.       Пауза.       — Этого недостаточно.       — Как по мне, лучше сррразу навязать волю: похитить, сделать своей, спррятать там, откуда не сбежать — и уже потом показать, насколько повезло с тобой паре, — это даже честнее.       — Может, с твоей так сработало… — пренебрежение, не только к Фенриру, но и Белой Волчице. Сбросил личину шута. — Нашёл кого сравнивать: меня и тебя, заключённого Леса Теней, мою будущую пару и какую-то неизвестную собачонку.       Волк натянул цепь. Его белки стали красными, слились с радужкой; глаза горели местью и безумием. Ненавистью ко всему живому.       — Убиррайся! — взревел Фенрир. Локи был у самой его морды.       — Сначала внеси правки, — волка швырнули назад. Унизительно. — Что бы ты не думал, я не желаю задерживаться, пока моё сокровище с Люцифером.       Фенрир сделал, как сказали. Локи исчез. Вскоре пришли Хугин и Фуюми. Он хотел обсудить с ними, как не дать Маргарите покинуть этот мир. Хотел свести её с отцом. Сигюн умерла так давно, и даже Локи заслужил что-то хорошее в своей жизни.       — Мерррзавец, — отныне Фенрира это не волновало. — Пусть катится в жопу.       «Мир меняется, но единственное, что ты можешь перенять, это ругательства», — сострил ворон. Вроде бунтует, а манерой подражает хозяину.       — Встретился с Самаэлем? — а вот и змея. Гидра. И не просто гидра, а часть Йормунганда. Где же вторая часть?       Их голоса бесили, напоминали о его поражении.       — Уходите. Теперь вы сами.       — Что случилось?       — Живо! — они исчезли.       Лес был чёрным и доставал почти до неба — один и тот же вид на протяжении тысячелетий. Наводит тоску. А он хотел успокоения, чудотворного влияния пары.       Фенрир позвал Белую Волчицу.

***

      — Тебе нужно в меня верить. Безоговорочно слушаться.       — Зачем?       — Eins — его это взбесит, zwei — тебя не будут перевербовывать. А если серьёзно, — он так быстро менял лица, — ты будешь среди врагов, и я единственный, кто может тебе помочь. Всегда носи ключ: при опасности зови или перемещайся ко мне.       Так же быстро, как лица, Самаэль менял и поведение.В один момент он нависает и покрывает её тело сетью порезов, пробует, лижет кровь, словно она мороженое. В другой момент лечит, зовёт утром на свидание — как иначе назвать их время в пещере?       «Может, сеансом у психолога?» — проснулась самоирония.       Ага, с поцелуем, как поощрительная конфета, после которого можно вернуть их в спальню и как ни в чём не бывало сменить тему. А именно озадачить лечением брата. Видите ли, это может спасти мир, так что нужно приступить немедленно.       Марго согласилась, но поклялась себе, что никаких больше шансов и поцелуев — подумать только, на секунду она приняла это всерьёз… Она ушла в мысли о возвращении Паку Норико. Давно пора. Самаэль слишком сильно втягивает её в этот мир.       Но хорошо, что он поможет: и с Фенриром, и с поиском души Норико. Пусть и в обмен на лечение. Навряд ли он пошёл бы на это, не будь Люцифера. Кто отпустит ту, кого «любит»? Подумать только, он признался ей в любви. В своей странной манере, что может означать что угодно: от одержимости до очередной манипуляции. Марго не знала что думать. Одно ясно — Самаэль своего не упустит. и продолжит играть с ней, как ему вздумается. Ничего, весной она исчезнет и оставит всё это позади.       Ещё неясно, сможет ли она вернутся в свой мир, в своё время и в своё тело. Она постарается, но есть вариант, что придётся остаться в этом мире. Найти здесь подходящее тело: умирающее, молодое, никому на свете не нужное — не как Норико с любящей её матерью и подругой. Найти подальше от Академии Истинного Креста, от экзорцистов или даже от Японии. Поселиться в альтернативной России… Марго понравилась идея. Ни обязанностей, ни тяжёлого прошлого, ни людей, знающих о ведьмах и изгоняющих их из городов. Открыла бы книжный. Или библиотеку. Помогала бы больным, неофициально, как какая-нибудь травница. Здесь бы не было косых взглядов и страха. Всё что нужно — не привлечь внимание Ватикана. И Самаэля, если он будет её искать.       Нет, пожалуй, лучше другой мир.       Но сначала надо вылечить Люцифера. В каком-то смысле, в некоторых аспектах, с Повелителем Света было проще: он не отвлекал, не навязывал контакта, не стремился залезть ей в душу — всё это продолжал делать Самаэль, — но верил в неё и надеялся на успех. При этом отвечал на все вопросы, не увиливая, в отличие от брата, и вёл себя, будто общается с равным, хотя чувствовалось, что он снисходит.       С Самаэлем наоборот: тот общается, словно всё время имеет какое-то преимущество, но с ним можно забыть, что разговариваешь с демоном. С Люцифером так не происходит. Он не скрывает свою сущность, и единственный не прячет хвост. Как он пояснил, потому, что демонический этикет был придуман Самаэлем и, раз так, он, выше по рангу, не обязан этому подчиняться. Да, хвост — уязвимое место, но Люциферу ничего не грозило. Да, теперь даже древние демоны считают, что показывать хвост интимно, что это только для боя или партнёра. Однако Люцифер самый древний и помнит другое время, и он продолжит стоять на своём. Неспроста все тысячелетия он представляется одним именем — ещё одно отличие от Самаэля.       Это был их первый диалог, не касающийся его лечения. Марго лишь вопросительно посмотрела на его хвост, и Люцифер поделился историей демонов. На следующий день он рассказал о Геенне, апеллируя к Платону и миру идей. Рассказал, что она появилась раньше Ассии и что в ней всё нематериально. Что Ассия создавалась Люцифером и другими сущностями из Геенны, когда у них ещё не было самосознания.       — После такого даже странно, что вы сами называете себя демонами, — прокомментировала Марго.       — Всё снова начал мой брат, — то есть Самаэль, что-то новое в Геенне — значит точно его рук дело. — Возникло христианство, и постепенно оно вытеснило язычество. Люди забыли богов, поделив мир на чёрное и белое, демонов и Бога с ангелами. Многие не могли жить без поклонения или страха, и таким брат предложил сменить роль. И сам стал представляться как чёрт.       — Мефистофель.       — Одно из имён. Почему же все теперь называют себя демонами… Недавно Геенна обрела самосознание и, почитав человеческих книг, решила, что она Сатана, повелитель демонов.       — Вы про отца Рина?       — Да, про отца Рина Окумуры. И, раз Геенна сам мир, который старше и сильнее всех нас, мы, даже я, обязаны с этим смириться. Хотя с другой стороны: боги, демоны — какая разница? Это просто названия.       Марго кивнула и вернулась к работе. Все эти трубки, нефункционирующее и быстро разлагающееся тело — ему понадобится в три раза больше печатей. Придётся сделать их мельче и привязывать например не одну к органу, а одну к составляющей органа. И печати, отвечающие за один орган, закольцевать, так, чтобы энергия, которой она поделится, в этом движении никуда не пропадала. Бессмысленно ориентироваться на тело в целом, как она делала с Самаэлем. Тот Повелитель Времени, чей сосуд просто износился. Здесь же сосуд не изношен, а изначально не выдерживает носителя.       На третий день, когда она заканчивала с черновым вариантом, где какие разместить печати, Люцифер рассказал о деятельности Иллюминатов и как несправедливо устроен мир. Тогда Марго выявила новое отличие: Повелитель Света навязывает точку зрения, в то время как Самаэль также талантливо убеждает, но даёт тебе право на сомнения. Ведь где веселье, если будет одно мнение?       «Вы пока что так думаете, из-за проблем с телом», — дослушав, отвергла идеологию Люцифера. Если он и обиделся, по его лицу это не скажешь. Оно было каменное, чем-то схожее с Амаймоном, вместе с вечно спокойным тоном, впрочем, иногда хриплым, как у больного.       Мимика Самаэля, пусть и полная ухмылок, нравилась Марго больше. Что уж говорить о голосе: то вызывающим мурашки, то успокаивающим или превращающим в желе. Жаль, он сам знал о своих преимуществах. Самаэль всё больше экспериментировал с интонацией, добиваясь от неё разных реакций.       Весь четвёртый день Марго, корректируя, наносила печати на торс. Люцифер рассказывал об Асайламе, лаборатории, где, как ни странно, учились будущие экзорцисты. Пояснил, что было шестнадцать лет назад, о Сатане и Юри Эгин. Закончил неожиданно: тем, как душа девушки нашла отца своих детей в Геенне, а тот отверг её, сказав, что она не имеет ценность без тела.       — Может, он хотел её отпустить? — предположила Марго.       — Нет. Демоны эгоистичны.       — Но ведь он любил её?       — Да.       — И любит?       — Если любил, то это на всю жизнь.       — Так почему же он её отверг?       — Отец запутался. Ему свойственно, — Люцифер не видел в этом загадки. Зато видел параллель. — Даже если ты права, я не думаю, что мой брат тебя отпустит.       — При чём здесь я и ваш брат? — говорить о таком… не похоже на Повелителя Света.       — Ты ему нравишься. Настолько, что он приходит, чтобы оторвать тебя от работы: напомнить о еде или забрать к себе в кровать, — Марго покраснела. — Настолько, чтобы постоянно касаться и предупредить, что он прервет лечение, если я сам что-то инициирую. Настолько, что сделал для тебя ключ и появится, стоит тебе позвать. Хочешь проверить? — голубые глаза стали по-змеиному хищными.       Люцифер снова навязывал своё мнение. Но так ли он неправ? Пока лечила Самаэля, совместный сон выходил как-то само собой. Теперь он это явно инициирует, и так ловко, что нельзя сказать «нет». Не когда смотрит его брат, а они должны быть заодно.       — Не хочу, — ответила после паузы. — Я знаю, что ему нравлюсь.       А его просьба ходить в душ после Люцифера и то, как потом он касается, будто желая втереть свой запах? Или мягкие, но властные вопросы, о чём Марго говорила с его братом? Конечно, она отвечает, причём старается как можно полнее — в таком случае Самаэль ещё дополнит рассказанное Люцифером. Обычно деталями, компрометирующими брата: как тот уничтожил сосуд Сатаны, начав Синюю ночь, и так далее.       Засыпает он с неохотой, но быстро, заключая её в кольцо рук. Через час встаёт и либо уходит, либо занимается чем-то рядом. У Марго чуткий сон, если не сильно устала. Больше всего ей нравилось, что к утру Самаэль неизменно возвращается в кровать и обнимает, как будто всё время спал и проснулся почти вместе с ней.       Марго всё ещё будят как принцессу. Прикосновением губ. Она не возражала, но для себя не признавала это поцелуем.       Было и что ей не нравилось. Что-то странное в запахе: она могла бы понять, но он словно только что из душа. Непонятная сытость, вызывающая в Марго желание его спровоцировать: закинуть на него ногу, прижаться грудью, подёргать пряди, провести по коже губами — разумеется, «во сне». Порывы, что до сих пор кажутся странными, однако стоят реакции Самаэля. «Сытость» тут же сменяется желанием, которое он старается подавить и которое, как ни странно, начинает нравиться Марго. Самаэль сдерживался, и это придавало ей смелости.       — Может, ответишь взаимностью? — нарушил он тишину. И какое Люциферу дело?..       Что в спальне, остаётся в спальне. Марго, признаться, нравился комфорт, который приносил Самаэль, однако её ни разу не спросили, хочет ли она быть с ним. Вдруг то, что ей нужно после работы над Люцифером, — уединение и сон в своём общежитии? А какая взаимность при отсутствии выбора?

***

      Он думал, Самаэль сдался, после Асайлама отказался от попыток помочь с сосудом. Между ними даже возникло соревнование: кто больше угодит Сатане. Самаэль проигрывал, но на его стороне были демон с синим пламенем и Шемихаза, а теперь и одна из Тодо. У Люцифера было двое: Тодо Сабурота, брат отца Норико, проглотивший бессмертного Феникса, и Тодо Хомарэ, двоюродная сестра, капитан отряда «Фосфор» и его личный телохранитель. Оказывается, его подчиненные отец и дочь. Он изучил родословную и биографию Паку Норико, как только принял «предложение» Самаэля: при удачном лечении не сотрудничать с Сатаной, пока тот не умерит свой гнев к Ассии, прекратить деятельность Иллюминатов и отказаться от перестройки мира.       Как брат не понимает… Они создали мир, значит, могут и уничтожить и на его месте построить новый. Теперь, когда у них есть самосознание, не как на заре времён, получится более совершенное устройство, где «демоны» смогут безболезненно пребывать в Ассии.       Но может и получится изменить то, что есть, если он наконец-то обретёт тело. Без радикальных перемен. И ключ к этому — способность смертной из Тодо восстанавливать и совершенствовать сосуды. Как Люцифер выяснил, она не передаётся по главной линии и дело скорее в знаниях и гениальности. Самаэлю снова повезло: будучи Повелителем Времени, он сам продлевает жизнь своему сосуду так, что тот работает тысячу лет, а теперь у него есть та, кто способна продлить жизнь другим и с чьим лечением можно не беспокоиться о чрезмерном использовании сил.       А Люцифер в это время не может встать, всё под капельницами и препаратами, и даже так каждый месяц меняет тело, потому что прошлое стало скелетом, выжжено им изнутри. Несправедливо. Приняв «предложение», он решил, что хочет Тодо Норико и попробует склонить на свою сторону. При этом Люцифер уже тогда видел, как они держались за руки, и ключ на её шее, и как Самаэль старался к ней прикоснуться и показать ему «она моя». Но не было метки, и Тодо Норико не казалась очарована его братом.       Потом, в следующие дни, Люцифер заметил, что она окружена его запахом и заботой и что Самаэль постоянно появляется, проверяя прогресс, но на самом деле не желая оставлять их одних. Хотя и так в комнате были фамильяры: волки и ворон даже из рода Времени. Неужели брат видит в девушке свою пару? Не поэтому он сказал её не трогать? Метки же нет, по словам Хугина, из-за вмешательства в силы Тодо. Ворон рассказал многое — и что у девушки есть своё соглашение с Самаэлем, из-за которого весной она исчезнет, в том числе из-под власти Повелителя Времени.       Люцифер мог смириться с провалом перевербовки, но что если с сосудом снова будут проблемы? В начале, когда он только получил тело, Шемихаза поддерживала его в нормальном состоянии. Сначала сто лет, потом пятьдесят… К двадцать первому веку эффект от её сил длится максимум пару минут. Что ожидать от лечения человека? Тодо Норико нужно остаться: либо с ним, либо с Самаэлем. Люцифер как никто другой заслужил сто-двести лет полноценной жизни в Ассии.       Так, когда в третий день Тодо Норико не прониклась его идеологией, на четвёртый он поменял тактику. Сказал, что она нравится Самаэлю, пытаясь не столько их сблизить, сколько увидеть реакцию. Получил «я знаю» и молчаливое нежелание отвечать на ухаживания его брата. Только она уже их принимает, не может отказать, а для демонов этого достаточно. Люцифер решил действовать через брата.       Впрочем, на шестой день, когда заканчивали наносить печати на конечности, спросил:       — Что ты думаешь о Самаэле?       — Вы снова? — беглый взгляд серых глаз, посмотревших на него с лёгким укором. Люцифер не чувствовал от неё страха: ни в первый день, ни тем более сейчас. Так как общалась с Самаэлем? Или эта невозмутимость в ней была изначально? Поэтому она понравилась его брату? Тодо Норико вернулась к работе. Он и не думал, что она ответит. — Иногда мне кажется, что он ломает людей, чтобы потом собрать их, как кинцуги. А потом понимаю, что люди сами ломаются и обычно он ничего с этим не делает. И пока что роняет лишь меня и Рина, а собирает по осколкам только меня… — он не знал, как это истолковывать, может, так и задумано.       В седьмой день её не было. Готовилась к операции.       В восьмой день было больно, но Люцифер был уверен, что пережил это достойней брата. Хотя бы потому, что, выйдя из тела, он не позволил себе уйти в забытьё и наблюдал за каждым действием мастера печати. И то, что брат забрал Тодо на диван, чтобы в конце он не мог до неё дотянуться, также наводило Люцифера на мысли, как при своей операции Самаэль справлялся с болью. Догадку он озвучил — впервые за долгое время захотелось просто поддразнить брата.       — …Вот что значит не испытывать постоянно боль.       — Нашёл чем хвастаться, — фыркнул Самаэль.       Люцифера окружили его подчинённые, методично проверяющие показатели.       — Видишь, о нём заботятся. Не то что о тебе, — услышал шёпот, адресованный его брату. Дружеская насмешка.       — А он о них нет, — так же тихо ответил брат, зная, что Люцифер их слышит. Вскоре по уговору ему придётся закрыть лаборатории и распустить организацию «Иллюминаты». Самых преданных людей он оставит, однако цели уже будут другие.       На следующий день они в последний раз были на его корабле. Люцифер стоял и был полон сил. Осмотрев его, Тодо улыбнулась, но как человек, довольный проделанной работой, — не похоже на улыбку Паку Норико, девочки пятнадцати лет, фотографию которой нашла Хомарэ и у которой были карие глаза. Переселение душ, не одержимость — в руках брата воистину феномен.       И тот не хочет ставить на ней метку, тем более когда прошла операция.       Люцифер не удержался и сказал, что не сделает Самаэль — сделает он, причём сейчас же. Как и всегда, его угроза была реальной. Брат подошёл, Тодо Норико замерла, тот сдвинул ворот, открыв её шею, — однако лишь поцеловал то место, где должна быть метка, и они исчезли с корабля.       Люцифер не понимает своего брата.

***

      Она бежала. Ни от прошлого, ни от инквизиторов — ни во сне, как это обычно случается, но в последнее время всё реже. Может быть, благодаря Самаэлю, что Марго ему конечно не скажет. Она бежала: ни от кого-то, не за кем-то и не для чего-то важного. Просто так, потому что позвал друг, потому что у них уже традиция. На пол-лета пришлось ею пренебречь: Киото, у Марго операции, у Бона задания для эсквайров — но, вернувшись в Академию, они готовы были наверстать упущенное.       Пробежали члены спортивного клуба. Недавно открылся, американский футбол.       — Тебе там самое место, — оглядела она Бона. Он стал сильнее, окреп — и повзрослел, и сказались прошедшие испытания.       — Если ты будешь менеджером, — серьёзный ответ.       — Какой менеджер, — усмехнулась Марго, слишком взрослая она для школьных активностей, — у меня шахматный клуб. Не могу оставить Конекомару. Кстати, завтра собрание, — перевела она тему. — Нынешний глава клуба, говорю по секрету, хочет сделать его своим преемником, — или захочет, прочитав её отказ. И откуда взял номер?..       — А почему не ты?       — Мои лучшие партии происходят вне рамок клуба, — с Конекомару на переменах, вечером в общежитии с Юкио. В кабинете Самаэля. Сама жизнь — шахматы, как бы напыщенно не звучало. В ней много ситуаций, требующих жертв и расчёта.       — Прогуливаешь? — предположил Бон.       Они бежали: вместе, по знакомой дорожке, под зелёными, но уже блекнущими деревьями. Значит, скоро и правда осень, учёба и общение с одноклассниками. Не её, они застали Норико. Хотя лишь на месяц, а у Марго ещё с ними целых полгода…       Мимолётная слабость. Иногда, как сейчас, ей хотелось по-настоящему подружиться с детьми из класса, несмотря на возраст и жизнь взаймы, которую она ведёт. Им всем так нравилась Паку Норико: милая, тихая, добрая — идеал японки, а Марго в прошлом так и не стала старшеклассницей… Но мечты увядали, стоило ей увидеть ожидающий взгляд Камики Изумо. Паку Норико ждут — Марго должна не заменять, а пытаться вернуть хозяйку тела.       После пробежки она вернулась в общежитие, заброшенное для непосвящённых — не-экзорцистов. Было приятно зайти с улицы, не используя ключ, чтобы сразу попасть в комнату, принять душ, переодеться и вернуться к Самаэлю, в его дом или на судно Люцифера.       Сначала встретилась с Юкио. Он сидел в комнате, которую делил в братом: его половина — идеально чистая, на столе канцелярия, учебник и тетрадь; половина Рина — это скомканное одеяло, валяющаяся одежда и манга с журналами, занимающие всё рабочее место. Юкио учился, делал домашнее задание на лето. Его брат был где угодно, но только не за уроками.       — С возвращением, — оторвался от дел Юкио. — Если что, Рин на кухне, загорелся идеей совместного ужина трёх жильцов, — Марго написала им, что вернётся. — Хотел собрать весь класс, но я его отговорил. Подумал, что тебе нужен день спокойствия.       — Спасибо, — хорошо иметь друга, кто такой же интроверт, как и ты. — Но хватит о других. Что насчёт тебя?       — Что насчёт меня? — отвернулся Юкио, якобы возвращаюсь к урокам.       — В последний раз мы виделись на источниках… — продолжение «когда я запечатала твой глаз» осталось невысказанным. Марго тогда оказалась единственной, кто заметила перемену не только в поведении, но и в ауре и потребовала объяснений. Получила взрыв: пересказ битвы с Сабуротой, как тот заставил его во всём сомневаться и в конце пробудил что-то внутри. Это вызвало страх: кто же он — человек или демон? После Киото Юкио сразу сдал кровь, но анализ не показал изменений.       — Всё в порядке, — отстранённый тон. Даже резкий. — Спасибо за тот раз, — впрочем, он понял ошибку и постарался смягчить ответ.       Несмотря на «выходной», ведь это было как раз перед оперированием Самаэля, Марго отреагировала как мастер печати: провела осмотр, обнаружила открывшуюся связь с Сатаной и устойчивость к огню, убедила Юкио, что он всё ещё человек и просто нужно перекрыть один канал. Разработала печать и нанесла на верхнее веко «татуировку» — небольшую, размером с родинку. Тонкая операция. Отправили на источник, а в итоге так и не отдохнула. Не то чтобы Марго жалела. Только бы Юкио не продолжил сомневаться и, экспериментируя, не открыл другой канал. Всё-таки гены так просто не запечатаешь, но об этом мастер печати умолчала.       — Ты говорил об этом с кем-то? Кроме меня, — в нём так много напряжения, так старается — хорошо бы сбросить часть груза. — Может, с братом.       — Только не с ним.       — Я знаю, это не в моей компетенции… Но ты ведь ценишь брата и готов ради него на многое…       — Это вопрос? — ушёл Юкио в оборону.       — …И я уверена, Рин о тебе думает также. Почему бы вам не поговорить? Между вами много недомолвок…       — Думаешь, это легко? — холодный взгляд. — Я бы посмотрел, как ты просто поговорила бы… — явно искал пример. Но какие узы могут сравниться с братскими? Она здесь всего лишь полгода. Камики Изумо? С ней тяжело говорить, мучает чувство вины. — …С Фелес-саном.       — Это другое, — даже если бы у них было что обсудить, от Самаэля не добиться откровенности. Сделать шаг к Рину проще.       — Ты провела с ним полмесяца, и я не услышал ни слова о том, что у вас было. Хочешь выговориться? — эта насмешка не сочеталась с её образом Юкио. Всегда был такой вежливый… Вот что значит подростковый бунт со стороны.       Последнее Марго сказала вслух. Ответить ей не успели — Рин позвал их на ужин.       Она сидела за столом и смотрела на близнецов: такие разные, но оба стали ей друзьями, как Шиоми, Бон и Конекомару. Чем дальше, тем больше Марго сама вмешивается в их жизни. Хотят они того или нет. Это ли не знак дружбы, или она начинает вести как Самаэль? А может и нет никакой дружбы, и всё дело в перерыве, времени, проведённого без них…       Еда была вкусной. Рин рассказывал о своих миссиях у моря, а Марго вспоминались истории Люцифера об Асайламе, Синей ночи и матери Окумур.       — Знаете кто Юри Эгин? — прервала она. Оказалось, что нет, никто не сказал им, как зовут их собственную мать. Для тех, кто пережил Синюю ночь, она лишь ведьма, чья судьба исчезнуть в людской памяти.       Марго не пояснила свой вопрос, и после паузы Рин продолжил рассказ.       Ведьма. Так называли и её. В прошлом мире Марго хотели стереть, во всех смыслах, как Юри Эгин. Девушке дали родить — а потом что, бросили на улицу, убили, обвинив во всех грехах?       — Вы знаете, как родились? — Марго никто в этом мире, не должна вмешиваться, но всё же… Она знает, и они должны знать.       Взгляд Юкио заострился. В этот момент Марго увидела, нет, скорее почувствовала ключ, висящий у Рина на шее. Намного мощнее, чем подаренный ей. Время замедлилось — к ней пришла идея.       — Что Мефисто сказал, когда дарил тебе ключ? — обратилась Марго к ничего не понимающему Рину.       — Ну, с его помощью я могу попасть, куда захочу. Даже забыл о нём… — почесал затылок. Второй брат также не понял, к чему именно она ведёт. И хорошо.       Марго улыбнулась:       — Юкио, как тебе условие — ты рассказываешь Рину о чём мы обсуждали, и я помогаю узнать вам прошлое? — хотя вряд ли это понравится Самаэлю. Однако он сам виноват в том, что плохой опекун. Мог бы и дать им немного информации, но нет — где выгода?       Несмотря на нежелание, Юкио сделал шаг к брату. Не зря слушала Самаэля, рассуждающего о человеческой жажде знаний. Марго чувствовала себя сейчас шахматистом, только полем были чужие отношения. Ей вспомнился недавний разговор с Боном, собственный ответ: «Мои лучшие партии происходят вне рамок клуба». И другой их разговор, когда Марго сказала, что не хороший человек. Стала ли она хуже?       Откровение Юкио вызвало долгую ссору, по сути вращающуюся вокруг двух тем.       Первая, если вкратце:       Рин: «Ты мне ничего не говоришь!»       Юкио: «Да потому что ты тупой и ты тоже ничего не говоришь!»       Вторая:       Рин: «Ты силён».       Юкио: «Нет — ты. Именно поэтому я хотел стать сильнее! Сам, без помощи».       Эти Окумуры… Непрекращающееся недовольство собой и ненависть к себе из-за слабости. Они вышли. Вернулись потрёпанными, но готовыми узнать своё прошлое. Марго сделала паузу: вдруг главный соглядатай Академии всё-таки их подслушивает. В таком случае надо дать возможность вмешаться — план был рискованным, и часть её даже хотела, чтобы её остановили. Ничего не случилось.       Возможно, она не Персефона, а Пандора, открывающая ящик.       «Когда будете открывать дверь, просто подумайте, что хотите узнать прошлое. Хотя лучше конкретнее… Давайте так: увидеть детство Юри Эгин и её первую встречу с Сатаной. А там вас найдут», — вот и вся инструкция, которую Марго могла им дать. Единственное, что она знала — это что братья обязательно встретят Повелителя Времени, и только от него зависит, насколько долго они будут пользоваться ключом.       Дверь за ними закрылась.       Что из этого выйдет?