7 глава

      Ровно три огромных сундука терпеливо ожидали, когда прислуга их перенесет по каретам, чтобы отправить в другой дворец. А среди этих сундуков прохаживались из стороны в сторону омраченная молодая, стройно сложенная, султанша — овдовевшая Шафак-султан. Поглаживая кудри, девушка смотрела на себя в зеркало, поместив его в руку. То ли свет в комнату так просеивался, то ли в свои двадцать четыре на лице начали проступать первые, такие неприятные пресловутые морщинки. В надежде разгладить кожные складки, султанша прикоснулась двумя пальцами к области под глазом и слегка надавила на нее — но складка никуда не исчезла.       Девушка опустила зеркало из руки. Симпатичное, позолотой украшенное, ювелирное изделие бухнулось в один из открытых сундуков — вглубь тканей. Сейчас Шафак-султан подумала неволей о том, что страницу жизни под красивым заглавием «любовь» можно перевернуть, а еще лучше сжечь. Страсть к жизни угасла, оставив после себя лишь дотлевающую грудку углей. Возрастные рамки не совпадали с реальным возрастом. Уже в четырнадцать, когда Шафак-султан по настоянию матери — Нериман-султан — выходила замуж за очень симпатичного юношу, который знал толк в изобразительном искусстве, девушка чувствовала себя на двадцать. Когда юноша погиб на войне, Шафак-султан поплакала день, потом еще один день, а начиная с третьего дня в ее речи больше ни разу не фигурировало имя избранника. А когда в девятнадцать узы брака соединили Гюрбюза-пашу и Шафак-султан, последняя воспринимала себя в душе на сорок лет, не меньше. Поэтому ей бывало довольно непросто отыскать ту стройную ноту в общении со своей матерью: девушка воспринимала мать словно свою ровесницу.       Так ли Шафак-султан интересовал паша, губу которого вечно косило в сторону, можно сказать, учитывая факты их личной жизни. За пять лет супруги так и не смогли обзавестись ребенком. Лекари разводили руками — супруги здоровы. Пока Гюрбюз-паша допоздна задерживался в Топкапы, Шафак-султан зачитывалась книгами. В число ее любимой литературы входили отнюдь не любовные романы, а учебники по убранству комнат, по восточному стилю, по обработке металлов, научные сборники по философии.       Однажды Шафак-султан удалось попереписываться с известным на тот период мыслителем в мире мусульман и Османской империи, в том числе. Общие темы, общие взгляды на природу, быт и мир сколь быстро соединили Шафак-султан и этого человека, столь же быстро и разорвались. Как только об этих «никчемных», на взгляд Нериман-султан, переписках, узнала мать Шафак, она приказала сослать мыслителя на остров Крит, заподозрив его в распутстве и желании разрушить семейный очаг дочери с Гюрбюзом-пашой. Когда эта тусклая, поникшая и безрадостная девушка чуть ли не кричала родной маме о том, что ей ровным счетом безразличны отношения с пашой, Нериман-султан едва ли не силой толкала Гюрбюза в постель к дочке — лишь бы не опозорить себя и не подорвать репутацию.       Шафак-султан, задержав внимание на зеркале, опустилась на мягкое сиденье тахты и мечтала о том, чтобы сама жизнь определила ее хотя бы в какое-нибудь русло. Сама она сейчас не имеет ни намеченных целей на будущее, ни амбиций для реализации целей.       Встав на стук двери, Шафак-султан приготовилась дать распоряжение слугам и Муслиму-аге погрузить сундуки по каретам. Но в комнату вошли вовсе не слуги, и не Муслим-ага. Окинув взглядом нежнейшее и даже на вид мягкое нежное-розовое платье, Шафак-султан встретилась с самой несчастной женщиной в этом гареме — Бейхан-султан. Пусть с ней нельзя поговорить с помощью языка — достаточно понимающего взгляда, посредство которого Бейхан была вынуждена научиться общаться. Кого Шафак-султан точно не ожидала здесь и сейчас увидеть, так это ее. А еще этот холодный свет, создававшийся в комнате из-за облаков, вторил душевному состоянию ее самой и характеру Бейхан-султан. Это была безмолвная, но вовсе не глухонемая женщина. Во времена, когда девушка была абсолютно здорова и полноценна, Шафак-султан виделась с Бейхан на праздниках и всевозможных торжествах в гареме. В комнате Бейхан-султан, в отдельной шкатулочке, по-прежнему хранится амулет, подаренный ею Шафак-султан в день рождения шехзаде Хасана. А в последнее время черноволосой султанше редко приходилось с немой матерью наследника сталкиваться с глазу на глаз. Но что теперь ее привело в покои сестры султана?       — Здравствуйте, — замедленно произнесла Шафак-султан, соединив руки в замочек.       Бейхан-султан моргнула, и вместе с тем кротко улыбнулась.       — Тетя! — убежав от вездесущей прислужницы, которая ни на миг не оставляла в покое, в комнату ворвался …летний шехзаде Хасан, помчавшись прямо в объятия Шафак-султан.       — Моя радость! Шехзаде-е! — обрадовавшись, словно родному сыну, Шафак-султан наклонилась к мальчику и поцеловала ему ручку. В потайных уголках души молодой женщины отзывался материнский инстинкт.       Сцены более приятной и греющей душу Бейхан давно не приходилось наблюдать. Ослепительная улыбка осветила и без того ее чистое лицо.       — Ты уже был на уроках? — поинтересовалась нежным тонким голосом Шафак у племянника.       — Угу-у, — протянул мальчишка, — Абдурахман-челеби сегодня на уроке по истории рассказал мне, что такое Османское государство, как им управляли мои далекие деды и прадеды.       — Какой у меня уже умный и образованный племянник-шехзаде! — воскликнула, нахваливая наследника, Шафак-султан. Разумеется, не без игривости и театральщины. Впрочем, и то, и другое в подобных ситуациях бывает уместно как никогда, и не портит, а лишь дополняет диалог с ребенком.       — Тетя, а правда, что величие нашей страны было предсказано во сне? — абсолютно невзначай поставил в ступор молодую женщину шехзаде Хасан.       — Да, кажется, есть такая легенда, — призадумавшись, смекнула Шафак-султан — надо было как-то удовлетворить пытливый ум любознательного ребенка.       — Мне Гюрбюз-паша обещал рассказать много разных историй про наше государство, — вспомнил шехзаде. И снова пришелся удар оттуда, откуда не ждали. И вновь просыпалась щепотка соли на пока еще свежую рану…       Бейхан-султан почувствовала себя неловко. Откашлянувшись, безгласная женщина обхватила ручку сына и подтянула его к себе. Безусловно, шехзаде еще очень мал, и пока еще не знает, где и о чем следует говорить. Тем более, ничего постыдного или запретного в словах Хасана априори не было.       Но и по виду Шафак-султан нельзя было утвердить с точностью, что очередное напоминание о покойном супруге всколыхнуло ее душевные ссадины — со временем человек привыкает ко многому, особенно, когда усопший муж был не столь уж любим.              Бейхан-султан сымитировала движением губ слово «простите» и наклонила голову вниз, коснувшись рукой груди.       Шафак помотала головой — мол, ничего страшного.       — Благодарю, что зашли ко мне. Я как раз собираюсь переезжать в наш с покойным пашой дворец, — уведомила о своих планах Бейхан Шафак-султан.       Перед уходом мать шехзаде схватила со стола калем, быстренько нашла глазами чернильницу, и принялась искать чистый листок бумаги.       — Госпожа? — в попытке рассмотреть, что делает сноха, озадачилась Шафак-султан.       Через полторы минуты на листочке бумаги стройным каллиграфическим почерком было набросано: «Спасибо вам за все, госпожа». Бейхан-султан заслонила слегка свое миловидное лицо, уступив место не менее миловидному и прекрасному письму.       Шафак-султан искренне, почувствовав все добродушие женщины, улыбнулась:       — Мне очень приятно.       Взмахнув нежно-розовым рукавом платья, Бейхан-султан положила бумагу на стол и поспешила вместе с шехзаде Хасаном удалиться из покоев.       — Бейхан-султан.       Женщина с ребенком замерла перед самой дверью.       — Вы очень хороший человек, — подчеркнула Шафак-султан, посчитав эти слова обязательными, — нет, я это говорю не потому, что я все еще в трауре и мне плохо. Несмотря на то, что с вами сотворили, у вас хватает душевных сил двигаться дальше. Вас ведь лишили не просто способности разговаривать — у вас убили часть души.       Бейхан-султан поникла, точно погасающее пламя свечи. Шафак-султан непременно это зафиксировала и направила поток мыслей в другую, более положительную сторону, чтобы не огорчать женщину:       — Я хочу сказать, чтобы вы никогда не сдавались — как бы вам трудно и тяжело ни было. Читайте Коран, черпайте силы у Всевышнего, творите добро. У вас растет такой прекрасный, умный шехзаде. Не мне судить о нашем далеком будущем, но, если когда-нибудь на трон после моего брата посчастливится взойти именно шехзаде Хасану, я всегда буду рядом.       Шафак-султан сократила дистанцию между собеседницей, чтобы коснуться своими теплыми руками ее плеч:       — От тебя требуется только одно — не склонять голову и быть стойкой.       Невозможно было ни орнамент на вазе рассмотреть, ни слова вставить — громогласная торопыга Сара-хатун, чтобы поскорее распрощаться с Акджан, второпях знакомила девушку с внутренним устройством дворца Топкапы. Изначально заявленная экскурсия теперь всецело представляла собой бесконечный беспорядочный поток информации, в котором Акджан не просто путалась — она тонула в нем, не соображая, что происходит.       — Так, ну а там начинается кордиор, ведущий на главную кухню, — показав рукой вдаль галереи, сказала Сара. Голос ее был запыханным, как будто ей не хватало воздуха, а сама она словно кричала, хотя даже не думала осознанно повышать голос.       — Ну что ты опять там застряла? — дернув к своей пухлой особе сравнительно хрупкую Акджан, Сара повела ее вперед.       — Ау! — непроизвольно воскликнула девушка — было больно.       — Я могу на шторы взглянуть? — заинтересовавшись позолоченной вышивкой на оранжевых, точно мандарин, шторах, сказала Акджан, оборачиваясь.       — Что их рассматривать? — разозлилась Сара, — ты чудная хатун, вот ей-Богу. «Шторы посмотреть». Э-хех!       Который раз Акджан слышит от этой женщины в свой адрес издевку, и который раз молчит, потому что мало того что не знает, что ей сказать, так еще и не успевает.       — Чуешь запах, а? — обострив обоняние, Сара-хатун неслась в сторону кухню.       — Какой запах? — не уловив ни единого аромата, кроме зловонного пота, исходящего от Сары, недоумевала Акджан.       — У тебя еще и с носом проблемы? Ну тебя надо к лекарю отвести, — сама себе придумала, и сама же приняла решение для своей выдумки Сара.       — Ну что вы придумываете? У меня все нормально, — поспевая за женщиной, обидчиво произнесла Акджан.       — Ну как можно не чувствовать этот запах? А-а-а?! Этот запах пахлавы, которая источает, просто источает мед! — предвкушая, как очередная порция сладостей попадет в рот, Сара-хатун пуще прежнего ускорила шаг. Акджан казалось, будто эта женщина боится, что не успеет попасть на кухню.       — Кажется, Сара-хатун идет, — поливая сахарным сиропом поднос с блестящей пахлавой, заметил повар Хикмет-ага.       — М? — уставился на повара евнух Муслим-ага. Рот у евнуха был забит сладким, потому поговорить с Хикметом он полноценно не мог, да и не понял, причем тут Сара.       — Добрый де-е-ень! — явившись на кухню, как на праздник, Сара поприветствовала всех ее обывателей, — иди сюда! — обратилась она к зажавшейся Акджан.       От неожиданности кусок пахлавы во рту Муслима-аги сменил свою траекторию и попал не в то горло — несчастный закашлялся, потом раскраснелся, и снова закашлялся.       — Давай помогу! — подбежав к евнуху, Сара-хатун принялась оказывать бедолаге помощь — без лишних расспросов и разговор толстая массивная рука женщина хлестким ударом прошлась по лопаткам евнуха. Но методика дала сбой — Муслим-ага, вероятно от силы шлепка, свалился на тахту, непроизвольно присев на нее.       — Да что же это такое? — запереживав, что оказанная помощь вовсе не помогла, Сара-хатун наклонилась к Муслиму-аге, попутно загоняя жестами на кухню Акджан.       — Это кухня, — добавила она девушке, словно она и так этого не видит, а сама продолжала возиться с несчастным Муслимом-агой.       — Да оставьте вы его в покое, — зная, что от действий прачки толку не будет, повар Хикмет-ага воспринимал действия Сары как клоунаду.       — Ты своим делом занимайся, — осадила Сара повара.              Внезапно взгляд Хикмета-аги и Акджан-хатун встретились. Хоть для Акджан все увиденные здесь люди — пока незнакомцы, внезапная встреча с поваром обеспокоила девушку. Запутавшим лохмам она пыталась придать хотя бы какую-то форму. Но от прикосновений волосы словно электризовались и бардак на голове обращал на себя все большее внимание. Повар с изумлением взглянул на Акджан, а Акджан с насмешливым отвращением оценила то, что предстало у нее перед глазами: крупная массивная женщина, теряя воздух от собственного веса, возится с подавившимся евнухом в то время, как тот уже давно, кажется, пришел в себя.       — Да оставь ты меня! — взвизгнул Муслима-ага, — не видишь, что прошло уже все? О, Аллах…       — Прошло? — подтирая рукавом кафтана пот со лба, Сара выпрямилась. Однако на свой вопрос не получила никакого ответа. Как минимум, потому что все было понятно без слов.       — Чем ты его кормишь? — оставив евнуха в покое, Сара-хатун, размахивая руками, передвинулась в сторону сладких ароматов — к Хикмету-аге.       — Пахлава, — указав взглядом, поскольку руки были заняты, на поднос, буркнул Хикмет, — не видишь, что ли?       — Не вижу, а чую, — прошептала Сара, словно заигрывая. И непонятно: то ли больше с Хикметом, то ли с пахлавой, — запах на весь дворец идет. Какие они пышные, сочные, наливные, — описала с задором и аппетитом кусочки пахлавы Сары.       — Прям как ты, — с сарказмом пробурчал Муслим-ага.       Акджан-хатун даже невольно усмехнулась, едва сдерживая себя. Как оказалось, этот дворец не так страшен, и это не школа, где чувствуешь себя так волнительно, как на экзамене. Акджан поняла: здесь живут и работают такие же, как она, как ее мама, обычные люди, которым не чужды человеческие чувства.       — Принесешь поднос вечером в бельевую? — приподняв верхнее веко, тихим голосом проговорила Сара, обращаясь к повару.       — Вообще-то всем сегодня раздадут. Это приказ Валиде Нериман-султан, — объяснил Хикмет-ага. А теперь он степенно пытался пододвинуться к вопросу об Акджан, предположив, что это новая наложницы султана. Но озвучить что-либо не решился.              Пока Акджан отвлеклась, осматривая сушеный чеснок, подвешенный к потолку в уголке кухню, ее мысли враз спутались от воплей так надоевшей ей Сары.       — А ты чего стоишь, глаза свои вылупила? Пойдем-ка, — взяв девушку под локоть, Сара вывела ее из кухни, незамысловатым движением руки закрыв за собой двери.              — А вот моя комната, — так гордо, будто на объект святыни, указала Сара-хатун, примчавшись к бельевой. Сама смотрела на заторможенную Акджан. Акджан поняла, опираясь на прошлые эпизоды, что сейчас повиснет неловкая пауза, и принялась делать вид, словно осматривает двери. При этом она сделала для себя вывод, что это довольно-таки отдаленная от центра часть дворца. Позади общая спальня девушек, этаж фавориток, хаммам, дворцовая библиотека, кухня, и вот теперь бельевая. Акджан было очень любопытно изучить убранство комнат и помещений этого необъятного дворца, но сделать это рядом с заполошной Сарой-хатун практически не представлялось возможным.       — Так, что я тебе там еще не показала? — призадумалась Сара, прижав пальцы к переносице, — а-а! Пойдем еще комнату для занятий покажу, там девушки занимаются, а потом полетишь к себе — устала я от тебя.       «Неужели ты правда думаешь, что это ТЫ устала от меня?» — подумала про себя Акджан, поражаясь поведению прачки.       В очередной раз внимание Акджан сосредоточилось на чем-то, на первый взгляд, незначительном. Посреди стены разместились две странноватые красные шторы — весьма длинные, вовсе не по размеру, словно были сшиты на иную высоту, под иной коридор. Их широкая непрозрачная ткань спускалась с самого верха и продолжала волочиться по полу. Сделав еще шаг вперед, Акджан поняла, что странностей воистину больше: левая шторка слегка откинута назад, и в связи с этим хорошо было видно, что они здесь не просто так — они скрывают еще один коридор посреди стены. Кроме того, это даже не коридор, а лестница, ступеньки которой стремительно уводили вниз — чем ниже, тем мрачнее. Нигде больше во дворце Акджан-хатун подобного не видела.       — Хатун! — окликнула застопорившуюся девушку Сара. Чтобы не получить нагоняй, Акджан перешла с шага на бег и на пересечении галерей вписалась в Сару: массивные груди уперлись в плечи Акджан, а перед самым носом предстало ошарашенное круглое лицо прачки.       — Ты почему крутишься где попало? А-а? — постукивая указательным пальцем в лоб Акджан, Сара-хатун в очередной раз отчитала девушку.       Акджан отвернула голову в сторону, страшно насупившись.       — Никогда бы не взяла такую девку во дворец. Ты же в облаках витаешь! — взяв под локоть Акджан, порядком уставшая женщина приготовилась познакомить девушку, наконец, с последней оставшейся комнатой гарема.       Али-бей переживал, что не успеет: иногда ужасно хочется усидеть на двух стульях одновременно, но зачастую конец у подобной затеи печальный — один стул непременно соскользнет и треснет, попутно уронив еще и второй. Но хранитель султанских покоев был вынужден отбросить навязчивые предрассудки — не зря же он под предлогом сопроводить во дворец Шафак-султан отпросился у султана Абдуллы во время заседания Совета. Несмотря на то, что молодой мужчина убежден в намерениях Шафак-султан отправиться во дворец в сопровождении евнуха, инициатива бьет в Али-бее ключом.       — Подскажите, Шафак-султан в покоях? — прильнув поскорее к дверям госпожи, Али-бей выпалил свой вопрос скромненькой рабыне, дежурившей у двери.       — Не-ет, — задумчиво ответила та, — госпожа вот-вот в сопровождении служанки вышла из дворца. Комната закрыта на ключ. Госпожи здесь нет.       — Ясно, — сглотнул Али-бей, поторопившись в обратном направлении.       Бледное, словно облачко, плывущее по небосводу, лицо и тусклый поникший взгляд — все это Шафак-султан беспристрастно рассматривала в маленьком прекрасном зеркале, ожидая, когда повозка сдвинется с места. Довольно затруднительно даже имитировать взгляд счастливицы, когда и предположить не можешь, что принесет завтрашний день. Шафак-султан, конечно, сугубо на добровольной основе возвращалась во дворец Гюрбюза-паши, под куполами которого она наслаждалась чтением литературы и вышивкой, а никак не безупречной личной жизнью с покойным, как была уверена мать — Нериман-султан.       — Моя госпожа, — промычал, так сладко и лениво, Муслим-ага, расположившийся напротив овдовевшей женщины, — все хорошо?       Шафак-султан моргнула и убрала зеркало в сундук с вещами.       — Когда трогаемся? — она спросила у евнуха.       — Ждем кучера. Как придет, мы и отправимся в путь, — объяснил Муслим.       В двери кареты постучали.       — Наверное, сейчас отправимся, — был уверен Муслима-ага и открыл дверцы.       — Госпожа, — склонилась с почтением Муфида-хатун.       — Муфида? — никак не ожидая увидеть хазнедар гарема здесь и сейчас, Шафак-султан приподнялась с насиженного места, — что ты тут делаешь?       — Я уж думала, не успею, — улыбнулась, словно заботливая тетушка, Муфида, — ваша мама, Валиде Нериман-султан, велела передать вам в дорогу.       Пожилая женщина протянула Шафак-султан небольшой подносик с пятью кусочками пахлавы. Пахлава манила — такая сочная, блестящая, благоухающая. Ветерок, ворвавшийся через приоткрытые дверцы, возносил ароматы орехов и меда.       — Мне не хочется, — отказалась Шафак-султан.       — Я возьму, — засветился от радости Муслим-ага, недолго думая, вынув поднос из рук пожилой женщины.       — А по какому поводу раздают пахлаву? — задумалась Шафак-султан, спросив у Муфиды-хатун. Сама, при этом, рассматривала, с каким пожирающим взглядом евнух осматривал десерт.       Муфида-хатун пожала плечом — вероятно, она просто не хотела говорить. Однако Шафак-султан была уверена и без того, в чем дело:       — Это в честь той девушки, что спасла Абдуллу, раздают?       Молодая женщина не ждала подтверждения своих слов — они ей были не нужны: госпожа уверена в своей догадке.       — Странно… Еще недавно она [мама] говорила, что у ее дочери траур — не подобает увеселять себя сладости, а сейчас это, — почувствовав со стороны Валиде Нериман-султан предательское отношение, проговорила Шафак.       Выскочив во второй двор, Али-бей первым делом заприметил карету, на повозку которой взбирался пожилой мужчина-кучер. Нетрудно догадаться, что карета с Шафак-султан. Однако, о чем точно не догадывался телохранитель падишаха — кто еще подле кареты.       На стук Али-бея Муслим-ага отворил противоположные, еще одни, дверки кареты.       Немного изумленные взгляд Али-бея столкнулся с таким же взглядом Муфиды-хатун. Женщина немедля отцепила от украшения на голове платок, поспешив прикрыть им лицо — перед ней представитель Совета, как-никак, мужчина, одним словом. В этот неловкий момент Али-бей предпочел бы провалиться сквозь землю, чем пребывать здесь и сейчас. Чувство, словно он мальчик, который из любопытства полез туда, куда его не просили, заметно застопорило мужчину.       — Али? — нахмурилась Шафак-султан. Проникший внутрь ветерок заиграл с распущенными черными локонами султанши, что не могло не перетянуть на себя внимание мужчины.       — Я же Вас должен был сопровождать, если помните. Вот, боялся, что не успею, — вовремя взяв в себя руки, объяснился хранитель покоев.       — Что? Так я же тебе сказала еще вчера, что меня будет сопровождать Муслим-ага.       В голосе Шафак-султан слышалось отъявленное недовольство.       — Храни-и-итель, — промурчал в сторону Али-бея Муслим-ага, заслышав свое имя.       — Видимо, я не расслышал, — засмущался, раскраснелся Али-бей. Мало того, по ту сторону еще и Муфида-хатун смотрит своим оценивающе-осуждающим взглядом — наверняка помчится докладывать, что видела, Валиде-султан.       — Я так понимаю, вам ничего не нужно? — робко прошептал Али.       — Нет, — отрезала Шафак-султан и закрыла дверки кареты.       Экскурсия по золотом осыпанному Топкапы приближалась к концу. Будь воля Акджан, девушка бы и вовсе сбежала прочь от назойливой прачки Сары и в уютном удовольствии созерцала каждый канделябр. В очередной раз Акджан лицезрела двери — все такие же деревянные высокие и так звонко закрывающиеся две двери. Однако впервые девушка еще на пороге обратила внимания, как сквозь слой дерева льются волны скрипки, арфы и, вероятно, дудука.       — Здесь комната для занятий, — указав на дверь, левой рукой Сара открыла комнату, а правой втолкнула Акджан внутрь, словно та не способна самостоятельно передвигаться.       Рабыни как раз занимались — очередной урок музыки. До чего же приятно было находиться в этой комнате: огромный пушистый ковер занял абсолютно все отводимое ему пространство; примощенные к стенам, струились волнами нежные мягкие шелковистые шторы каштановых оттенков. Середина же комнаты была занята ученицами: рабыни расположились прямо на полу, поджав обе ноги под себя, изобразив при этом очень характерную позу — Акджан прежде не обращала внимание на подобную.       Девушка насчитала ровно десять наложниц. Спустя секунду другую Акджан узнала и знакомое лицо — молодая не очень высокая женщина, наклонившись к изголовью одной из рабынь, вероятно, показывала, как правильно дергать за струны на гитаре. Это была Алтынджак-калфа. Интересно, что рабыни сформировали некую форму круга. При этом в самом очаге этого круга установлен некий интересный сосуд: весь из золота, мерцающий, отражающий в себе, как зеркало, и впитывающий сцены проводимых здесь занятий.       — Вы еще не закончили? — обратив внимание, что в комнату под аляпистые звуки скрежещущей скрипки и плачущего дудука проникли Акджан и Сара, спросила Алтынджак-калфа. Акджан сразу сообразила, что калфа тут своеобразный учитель музыки.       — Да все уже, — отозвалась Сара-хатун.       Акджан предпочла остаться в дверях — она боялась сорвать урок. Да и рабыни были настолько сосредоточены на инструментах, что ни одна из них пока не подняла голову ни на Акджан, ни на Сару.       Пока Сара и Алтынджак о чем-то беседовали, девушка любовалась скопом флейт, скрипок и удов, то тут, то там разбросанных неподалеку от выхода из комнаты. Девушка отъявленно заинтересован этот набор инструментов. Она сама не ожидала, что проявит столь концентричное внимание к ним. Внимание внезапно переросло в очень постыдное для девушки желание — желание овладеть тем, что она увидела. Вовсе не эстетика и гармония ослепили здравомыслие Акджан, а далекие, как в тумане, сладкие воспоминания.       Симпатичная, тоненькая и аккуратненькая, флейта, выглядывавшая из-под уды, отослала Акджан к воспоминаниям о тех днях, когда мама, скинув в узел все, что оставалось на столе, брала дочь за руку и вела ее в гости. Дом, где их принимали по вечерам, представлял собой небольшой особняк, а глава этого особняка — женщина. Средних лет, одинокая женщина возложила на свои плечи заботу и ответственность за имущество. Абсолютно одна, без подруг, знакомых и мужа, эта женщина занималась хозяйством самостоятельно. Оплата за аренду, поддержание порядка, отчисления по ремонтным работам и многое другое возлагались лишь на одного человека.       Семнадцатилетнюю на тот момент Акджан безумно вдохновляло упорство и сила этой хатун. Больше всего Акджан восхищалась именно ее оторванностью от мужчин. Она не вдавалась в подробности того, почему бы этой женщине не обзавестись мужем, детьми, построить счастливую жизнь и разделить груз непосильной ответственности. Акджан достаточно было теплых уютных воскресных вечеров, когда звуки флейты наизнанку выворачивали душу матери, уносившейся в своих мечтаниях и утопающей в чистых сладких слезах. Почему мама плакала — неизвестно. Акджан не понимала этого. Она просто привыкла к этому за четыре года: женщина играет на флейте, мама доедает последний кусочек локмы, осушая влажное лицо платком, а Акджан, будучи подле мамы, кладет голову ей на плечо. Последние два года Акджан ни видела ни эту женщину в городе, ни хоть один намек в поведении матери на общение с ней. Девушка с затруднением могла вспомнить, почему мать нежданно-негаданно позабыла об этих уютных посиделках.       Акджан растворилась с головой в воспоминаниях, но вовремя себя одернула. В некий момент она даже перестала слышать звуки инструментов, наполнившие комнату. Поскольку Сара-хатун и Алтынджак по-прежнему, уже значительно долго что-то обсуждали, девушка поддалась соблазну. Первое, что ей пришло в голову — сымитировать, будто отлетела застежка на туфельке.       Немедля присев, Акджан легким движением руки взмахнула подолом платья, заслонив им инструменты. Как только она нащупала рукой флейту, она крепко ухватила ее в руку и с облегчением вздохнула. Теперь Акджан знала: она в комнате будет жить одна, и безо всяких сложностей по вечерам можно наигрывать тихонько мотивы тех душещипательных мелодий — глядишь, она сама ударится в воспоминания и даст волю чувствам. Именно собственные усилия спровоцировали Акджан окунуться в сентименты — она по собственной воле хотела выплакать свою боль: боль за неловкость перед Валиде-султан в первый день ее появления в гареме, боль за позор перед Гюльджие, когда она рылась в сундуке, и, особенно, боль за сегодняшний день. Всякое очередное прикосновение Сары-хатун вливало в сосуд терпения Акджан порцию обиды. Но сосуд наполнен практически до краев — обида жаждет выплеснуться.       Мгновенно поднявшись вновь на ноги, Акджан расслабила тело. Осталось надеяться, что никто в этот момент из рабынь не воспринял действия Акджан подозрительными — пришлось застегнуть туфлю, что тут такого…       Тем временем Сара-хатун решительно движется в сторону Акджан, активно размахивая руками. Девушка прочнее сжала флейту, соединив руки внизу. Она считала, ей повезло: во дворце принято опускать руки вниз — это раз, рукавами ее платья, казалось, можно укрыть не какую-то компактную флейту, а целую гитару — это два.       — Пошли-ка со мной.       Сара позвала за своей пухлой особой уверенно стоящую в себе девушку. Но… от уверенности и стойкости Акджан не осталось и следа, едва Сара сказала это. Акджан боялась, что у нее сейчас подкосятся ноги — настолько мощный жар хлынул в тело.       — Куда? — видя, как Сара закрывает дверь в комнату для занятий, дрожащим голосом пролепетала Акджан.       — Во дворцовый сад пойдем, с нашей династией познакомишься, — объяснила Сара.       Построенный в голове Акджан маршрут действий не совпадал ни по одному параметру с реальностью.       — Там будут все вот эти почетные женщины? — уточнила Акджан.       Сара подтвердила, сопроводив согласие кротким кивком — по ней было видно, что изрядно устала за сегодня.       — Тогда мне точно нужно пойти привести волосы в порядок, — самодовольно улыбнулась Акджан, убедившись, что это хороший повод забежать в комнату, оставить там украденное, и уж потом явиться обратно.       — Ты мне так надоела сегодня со своими волосами, — тяжело и громко вздохнула Сара, — шагай, вперед!       Тяжелая рука прачки подтолкнула Акджан. И лишь крепость кистей рук девушки не позволили ей выдать себя.       Погода благоприятствовала, а потому Нериман-султан сочла разумным собраться в саду — шелест листьев, пение свиристелей, теплый воздух и пестрота зелени сада всегда успокаивают. Кроме того, надвигались последние дни лета. Впереди поджидала неизбежно, осень. Но предстоящей осенью Нериман-султан видела достоинств не меньше, чем недостатков: наступит Рамадан-месяц. Бейхан-султан уже считала дни до начала праздника. Чему еще можно радоваться во дворце, когда тебя никто не замечает, когда ты лишен способности разговаривать, кроме тех же праздников. Праздники, здоровье и благополучие сына — шехзаде Хасана — исчерпывающий список того, что согревало душу Бейхан-султан.       — До чего же на этот раз вкусная получилась пахлава, госпожа, — Гюзель-султан подчеркнула Валиде-султан исключительную изысканность столь привычного всем деликатеса.       Нериман-султан улыбчиво обернулась в сторону любимой невестки. Достаточно было видеть, что Гюзель-султан делит с матерью султана одну тахту, чтобы убедиться, как Нериман относится к Гюзель-султан. Бейхан-султан не приходилось жаловаться или плакать — уже наплакалась в прошлом. По сравнению с Гюзель-султан она была всем образом и подобием похожа на рабыню. Ей всегда отводилась маленькая неудобная подушка, размещенная подле возвышающейся тахты. Статус у султанш одинаковый, а вот отношение со стороны династии абсолютно разное.       Пока шехзаде Хасан пережевывал кусочек пахлавы, которым Бейхан поделилась с любимым сыном, шехзаде Коркут [сын Гюзель] занимал место подле отца, отпросившись на Совет к падишаху.       Муфида-хатун никогда не имела привычки надолго оставлять Валиде Нериман-султан — где мать падишаха, там и хазнедар. Посему, пожилая седовласая женщина спешила к Валиде-султан и остальным госпожам.       — Передала моей птичке поднос? — обратилась к хазнедар Валиде-султан.       — Передала, — медленно и протяжно сказала Муфида.       Нериман-султан Муфида представилась, мягко говоря, странноватой.       — Что-нибудь случилось? Ей совсем плохо? — не могла не спросить Нериман-султан, подозревая, что Шафак в обиде на мать.       — Не-ет.       Немногословный ответ Муфиды отнюдь не устраивал Валиде-султан: какой-то хазнедар была не такой. Госпожа предпочла вынести этот вопрос за рамки сада — проще все разузнать наедине.       — Гюзель, а где же Марьям? Почему она не с тобой? — чтобы отвлечь голову от дурных мыслей, Нериман переключилась на иную тему.       — Она сейчас в комнате для занятий, — ответила Гюзель-султан, объяснив местоположение личной служанки.       — Правильно, — одобрительно кивнула Нериман-султан, — у нее уже неплохо получается. Мне понравилось та мелодия на арфе, которую она всем сыграла в тот день. Тогда еще мой сын отправлялся в военный поход.       — Да, красиво было, — ворвалась в диалог Муфида-хатун.       — Мы ведь тогда в Эдирне были. В Эдирне же сына провожали, — повернув голову на все девяносто градусов, Нериман-султан взглянула вверх, на Муфиду, — ты разве с нами тогда была?       — Я не помню, — без чувства сомнений произнесла Гюзель-султан. Тот день сохранился насыщенными красками в памяти матери наследника: она помнила каждую деталь, даже запах благовоний, которыми была наполнена зала дворца в Эдирне. И Муфиды там не было — женщина осталась в Топкапы, чтобы поддерживать порядок в гареме.       Тут Муфида-хатун и вовсе смутила Нериман-султан. Мать падишаха чувствовала: что-то произошло, а Муфида скрывает.       Черным мыслям было суждено на время оставить мысли госпожи: все внимание на себя перетянули спешно надвигающаяся в сад Акджан-хатун, которую Валиде узнала по распущенным волосам, и сопровождающая ее Сара.       — Мои госпожи, — почтительно поклонившись, насколько можно ниже, пропела Сара-хатун, попутно шлепнув Акджан по бедру.       Девушка не поняла намека прачки и своим учтивым поклоном не озарила лица представителей династии.       — Добро пожаловать, Сара, — поприветствовала женщину с благодушием Нериман-султан.       — Я привела наложницу — ту самую, которая, рискуя собственной жизнью, защитила повелителя, — отчиталась Сара. Но каждое ее слово звучало так ядовито и неестественно.       — Ну-ну, — поулыбалась и покивала Нериман-султан.       Трудно было не заметить, насколько занервничала Гюзель-султан, как только увидела вдали Акджан — женщина уже сбилась со счету, какой кусочек пахлавы поглощает, теперь в надежде успокоить себя.       — А что ж наша спасительница такая лохматая? — не могла не отметить несуразный внешний вид Акджан Нериман-султан.       — Извините, госпожа, у этой непутевой руки вообще ни к чему не приспособлены — принялась наводить порядок на голове, и сломала гребешок, — сочинила первое, что пришло в голову, Сара.       — Да нет, — прошептала Акджан, но настолько тихо, что ветерок унес ее слова прочь, так не доведя до адресата.       — Ну подойди же сюда, что стоишь? — позвала в беседку Акджан Нериман-султан.       — Поклонись, ну-ка быстро, — Сара подтолкнула Акджан, потому что девушка стояла как истукан. Прачка чувствовала неловкость, и ей было стыдно за нелепое поведение Акджан перед султаншами.       Деревянная тонкая трубочка выскользнула из рук Акджан и плюхнулась в газон. Это произошло настолько внезапно, что Акджан и не сразу поняла, как выдала себя. Посреди травы, прямо рядом с подолом платья отчетливо виднелась флейта. Но через секунду она скрылась под подолом Акджан, сделавшей шаг вперед и сделав очень низкий поклон. Словно этот поклон компенсировал нечестный поступок со стороны Акджан.       — Что это там такое? — строго спросила Нериман-султан — она более, чем отлично, видела, как Акджан осознанно скрыла упавший объект.       Сара пришла в ужас: она оттолкнула в сторону Акджан — для этого достаточно было всего лишь одной руки. Прачка подняла выпавший объект и в сию секунду распознала в нем флейту.       — Откуда это у тебя? — нахмурившись, Сара произнесла это так, словно была готова съесть живьем Акджан.       Девушка закрыла глаза. Она пыталась вспомнить молитву, но страх не позволил. Хлесткий удар флейтой по ее запястьям растопырил глаза Акджан: в них отчетливо читался стыд и неловкость.       — Ты где это взяла, я тебя спрашиваю?! — с элементарной грубости Сара перешла на крик.       Все, и поднявшаяся с тахты Нериман-султан, как заговоренные, ожидали от Акджан красноречивых объяснений.       — Дорогу! Султан Абдулла Хан Хазретлери! — многозначительную паузу нарушил знакомый мужской голос. Приближаясь к саду, Махмуд-паша оповестил об этом госпожей.       Акджан обернула голову в сторону голоса и увидела, как султан Абдулла, за ним какой-то мужчина [Махмуд-паша] и мальчик [шехзаде Коркут] движутся в сторону беседки.