8 глава

      На удивление, оповещение о том, что султан Абдулла где-то поблизости, подействовало на Акджан сродни успокоительному. Кто знает, возможно, пройдет немного времени, а потом еще немного, и все позабудут об этом, как считала Акджан, безобидном поступке. Но никакие утопичные грезы не должны служить оправданием: девушка сейчас не понаслышке знает, что за любую, даже маленькую оплошность, следует платить нескромную цену. Кроме того, за одно только пребывание во дворце османского падишаха уже пришлось заплатить. Заслужила ли Акджан столь предвзятое похабное отношение со стороны Сары? Акджан была уверена, что нет.       Для Нериман-султан, как матери, не было секретом, что скрывается за взором, походкой, а порой даже прикидом, родного сына-повелителя. Валиде-султан не могли не насторожить манеры сына: стальная походка, словно он мчится отчитать здесь всех и каждого, непоколебимая сила в глазах, в которых все же было заронено зернышко грустинки.       В знак приветствия госпожи и шехзаде преклонили головы. Все, кроме Валиде Нериман-султан — матери не пристало поклоняться родному сыну, будь он и падишахом.       — Матушка, — с благоговением и бесконечным уважением султан Абдулла поцеловал теплую руку матери. Руку, как и обычно, мерцающую рубинами, жемчугами и турмалинами.       Гюзель-султан, как и полагается, была уже наготове, чтобы поцеловать руку любимому султану, но никак не ожидала, что падишах откажется приветствовать ее. Не только ее, но и Бейхан-султан. Конечно, подобное успокаивало, но особо радоваться однозначно нечему.       — Мы тебя не ждали, — призналась Нериман-султан.       — Я счел нужным, что вам следует знать некоторые вести. И чем скорее вы о них будете оповещены, тем будет лучше, — разъяснил ситуацию Абдулла.       Гюзель-султан будто не слышала слов падишаха: что случилось, ее не особо заботило. Султан не поприветствовал ее — вот настоящая странность и беда. И оно понятно: всякий раз, как Абдулла целует руку Валиде, тем самым выражая ей почтение, другие члены династии, госпожи, обычно выражают почтение уже ему самому.       — Сынок? — Гюзель-султан окликнула шехзаде Коркута, предприняв попытку переключить внимание на сына: вдруг падишах тоже переключится. Семилетний мальчик подбежал к матери и уткнулся ей в ноги.       — Говори же, что случилось? — теряя терпение, Валиде-султан не могла устоять на месте.       — К сожалению, лазутчику удалось сбежать из темницы, — с огорчением доложил повелитель, что Нериман-султан встретила с недоумением.       — Как так сбежал?       — Один из стражников оказался предателем и, как вы понимаете, помог ему сбежать, — раздосадованно проговорил Абдулла.       — Тц… О, Аллах, — вздохнула Нериман-султан. «Час от часу не легче» — вот, что металось в мыслях у женщины.       — Сбежал и сбежал — пусть. От меча моего правосудия все равно далеко не убежит. Это невозможно, — будучи убежденным в незыблемости своих планов, заявил Абдулла.       Гюзель, Нериман и Бейхан встретили эти слова с заметным успокоением.       — Правильно, сынок. Отправь армию с янычарами — пусть поймают предателей, — посоветовала Абдулле Нериман-султан, никак не подозревая, насколько у сына-повелителя другие планы на этот счет.       — Нет, матушка, — тут же разочаровал всех Абдулла, — не только армия, но и я сам отправлюсь во главе войска. Я отправляюсь на войну, в самое ближайшее время.       Если бы кто-то со стороны услышал подобные речи, а тем более их интонационную окраску, мгновенно бы, без колебаний, поверил в подлинность слов.       Акджан, и та, обернулась в сторону Абдуллы, позабыв о поклоне. Все, что было до сегодняшнего дня, представилось для девушки невинной детской проказливостью. Теперь она по-настоящему испугалась, поскольку может остаться в этом дворце одна — без защиты и опоры. За те дни пребывания во дворце она не сумела обзавестись хотя бы еще одним таким же надежным человеком, под плечом которого можно почувствовать себя живой и свободной. Напротив, всякий старался навредить, уколоть или поддеть.       — Почему так внезапно? — с глазами, полными трагизма, Нериман-султан расправила руки, — неужели тебе обязательно самому возглавлять армию? Отправь вон Махмуда-пашу.       Женщина указала на поодаль расположившегося мужчину. Визирь почувствовал себя ущемленным, словно овцой, которую можно отдать на растерзание.       — Что же ты, паша, не проявишь всю свою отвагу, отдавая долг своей родине? — Нериман-султан обратилась напрямую к Махмуду-паше, слегка наклонившись в сторону — так она могла видеть его лицо.       — Госпожа, — замялся визирь.       — И Махмуд-паша, и Али-бей, и Доган Реис — все отправятся вместе со мной, это даже не обсуждается, — немного успокоил мать Абдулла, — кроме того, спешу вам сообщить: Махмуд-паша теперь на должности великого визиря, которую занимал покойный Гюрбюз-паша.       — Ну по традиции его и надо было назначить, конечно. Поздравляю тебя, Паша. Желаю всех благ на должности, — произнесла через силу и неохоту пашу Нериман-султан. Великий визирь преклонился в знак уважения в ответ.       Гюзель-султан же отнеслась к новости о повышении паши более гуманно, сопроводив слова поздравления улыбкой:       — Поздравляю вас, Паша. Аллах да поможет вам.       — Благодарю, госпожа.       — А Хасан Акари отправится с вами? — вернувшись к теме о походе, вспомнила Нериман-султан.       — Куда же я без своего духовного наставника? Молитвы Хасана Акари всегда будут со мной, — практически полностью успокоил Нериман-султан падишах.       — Но, повелитель, вы же совсем недавно вернулись с армией домой. Знали бы вы, как мы вас все ждали, — Гюзель-султан, как женщина, соскучилась по любимому, и ей действительно было непросто осознавать, что впереди ждет долгая разлука.       Нериман-султан явно не понравилась жалостливость невестки — повернувшись к ней и осуждающим взглядом пронзив ее, Валиде-султан дала это понять.       На слова Гюзель султан Абдулла не ответил ровным счетом ничего. Более того, словно не он сам, а его ноги повели молодого султана совершенно в ином направлении. Нериман-султан сразу поняла: Абдулла движется к Акджан. Момент довольно неоднозначный, о чем быстро смекнула Гюзель. Она почувствовала себя ущемленной и опустевшей — от султана было ни единого слова, ни того теплого взгляда, наполненного нежностью и восхищением.       — Валиде, — решительно начала она, — расскажите, что натворила эта девушка, пока повелитель здесь!       — А что она натворила? — не поняла Нериман-султан.       — Ну у нее же что-то выпало из-под подола. Ладно бы это — девушка постаралась скрыть это, чтобы никто не видел, — напомнила Гюзель-султан.       — Сначала надо разобраться, что там случилось, потому что я, дорогая, ничего не поняла, — развела руками Валиде.       — Ну она наверняка стащила это где-то. Я бы вовсе даже мысли такой не допускала, но вы видели реакцию Сары-хатун? Она явно обозлена на нее, — изо всех добиваясь ущемления Акджан, Гюзель-султан настаивала, что Нериман не молчала. Однако терпение матери падишаха было очерчено границами:       — Гюзель, остановись-ка. Султан не посмотрел на тебя — и все, сразу начала что-то придумывать?       — Извините, — вновь наступая на собственную гордость, Гюзель-султан преклонила голову.       — Мне неприятно такое обсуждать при ребенке, — добавила Нериман-султан, взглянув на внука — шехзаде Коркута.       Бейхан-султан повезло, что ее ухмыляющееся выражение лица не попало под обозрение своей соперницы, иначе бы вряд ли Гюзель устояла на месте, чтобы не унизить безгласную фаворитку.       — Акджан, и ты здесь, — сказал Абдулла, протянув руку на поцелуй.       Девушка повторила жест, вспомнив, как это делал сам султан, целуя руку своей матери.       Даже сейчас Сара-хатун глядела исподлобья на Акджан так злостно.       — Повелитель, я вас очень рада видеть, — на опережение собственных мыслей рот девушки будто непроизвольно произнес эти слова. Но она и не переживала на этот счет.       — Ты такая кудрявая сегодня, — подчеркнул Абдулла, чем заставил Акджан почувствовать себя неловко — кто только уже ни обратил внимания на ее беспорядочные лохмы. Однако…       — Тебе идет, — словно вдохнул жизнь в девушку султан Абдулла. Единственный человек, кто не посмеялся сегодня над ее внешностью, а счел ее даже лицеприятной.       — Спасибо, — засветилась от радости Акджан.       — Поиски твоей матери продолжаются. В доме, на который ты указала, никого не было. Об этом мне сообщили сегодня рано утром. То есть у себя дома она так и не появилась. Да, пока безрезультатно, знаю, но обещание свое я сдержу, — уверил Акджан молодой правитель, неся на себе часть ответственности.       — Хорошо. Я слышала, вы отправляетесь на войну, да? — невинными детскими глазами девушка уставилась на султана.       — Вероятнее всего. Ты не волнуйся.       — Валиде, с какой стати падишах разговаривает лично с какой-то рабыней? Она его фаворитка? Я не понимаю, что происходит, — Гюзель все же не сумела сдержать себя в руках.       Как только Нериман-султан стала набирать в легкие воздух, так долго и неоднозначно, Гюзель передумала продолжать.       — Откуда у тебя эти навязчивые мысли? Ты же видишь, что она сама с ним заговорила, — направляя невестку на путь благоразумия, сказала Нериман. Муфида тоже подумала, что Гюзель-султан себя накручивает.       «Жаль только, что они стоят далековато, ничего не слышно» — подумала Гюзель.              Как только женщины проводили султана из сада, и дождались, когда Махмуд-паша вернется с ним во дворец, Нериман-султан приготовилась разобраться с казусной ситуацией в отношении Акджан. Действительно, ей тоже не давал покоя этот эпизод.       Величественно усевшись на тахту, Нериман-султан попутно намекнула присесть вместе с собой и наложниц своего сына.       — Что там у нее, Сара-хатун? — спросила Нериман-султан.       — Флейта из комнаты для занятий, госпожа, — немедля ответила пышнотелая женщина.       — Флейта? — изумленно повела бровью Нериман-султан.       — Мы были в комнате для занятий только что, а эта невоспитанная девчонка своровала ее из комнаты, — словно у нее украли последний кусок хлеба, Сара-хатун беспощадно давила на Акджан.       — Нет, я не воровала! — воскликнула в свое оправдание Акджан.       — Не воровала? Не воровала?! — запричитала Сара, дав волю своему звонкому голосу, — а что это тогда такое? А-а?       — Ты намеренно пыталась скрыть свой проступок! — в защиту Сары высказалась Нериман-султан. Свидетели и посредники госпоже не требовались — она отлично помнит, как Акджан постаралась покрыть подолом платья музыкальный инструмент: зачем это делать, если честь не запятнана?       — Вы это видели? — Нериман-султан обратилась к присутствовавшим в беседе женщинам.       — Да! — гордо и победоносно озвучила Гюзель, — ясно, что ты украла это!       Женщина с удовольствием произнесла эти слова. Бейхан-султан, конечно, ничего не могла сказать.       — Скажи нам правду, — к допросу присоединилась Муфида-хатун, — ты украла флейту?       Акджан посмотрела на эту пожилую женщину и неволей почувствовала себя на суде, где все эти женщины — строгие и беспринципные судьи.       — Нет, это не мое, ну… правда!       Акджан заметалась, забегала взглядом: то на свирепое круглое лицо Сары, то на Нериман, то на Гюзель, которая ответила на пугливый взгляд девушки закатыванием глаз.       — Это было у тебя! — подойдя, насколько можно ближе к Акджан, выпалила Сара.       — Да это мне Алджын… Алджынтак-калфа дала! — с непосильным трудом Акджан выговорила имя.       — Что? Алтынджак-калфа? — в изумлении уставилась на девушку Сара.       — Да, да-а! — закивала Акджан.       — Вранье чистой воды! — уверенно заключила Сара, — зачем Алтынджак-калфе давать тебе эту флейту? Когда она тебе ее успела дать, если в комнате для занятий вы даже не разговаривали с ней?       — Она не в комнате мне дала! — утопая все глубже и глубже во лжи, Акджан не спешила сдаваться.       — А где? — а Сара не думала отступать.       — В тот день, когда меня поселили в комнату Гюльджие-хатун, мы с Аджын. а-а-а! — девушка всхлипнула, потому что в панике и беспокойстве не могла нормально проговорить это имя, — Алтын… вот эта калфа… мы с ней разговорились об искусстве, о музыке. Я сказала, что моя мама очень любила играть на флейте, и я попросила у калфы, если во дворце имеется этот музыкальный инструмент, принести мне.       Сара-хатун заметно притормозилась, так как она на мгновение даже поверила россказням девушки.       — Акджан-хатун! — девушку окликнул голос Нериман-султан, — иди сюда, садись.       Акджан так и сделала — через считанные секунды она уже склонилась в поклоне перед матерью падишаха.       Гюзель-султан была уверена, что Нериман поверила Акджан, хотя ни одно сказанное ею слово не внушало Гюзель доверия.       — Акджан, — Нериман-султан обратилась к девушке, — видишь вон тех рабынь, что срезают лилии?       Девушка слегка прищурилась и посмотрела вдаль: действительно, подпоясанные кушаком кафтаны наложниц кружат вокруг клумбы подобно бабочкам.       — Пойди к ним и помоги нарвать цветов, — спокойно и степенно Нериман-султан отдала девушке приказ. Наивная, Акджан успокоилась и посчитала, что приглянулась этой величественной женщине. В связи с этим она незамедлительно направилась к тем рабыням. Та отдаленная часть сада манила своими красотами.       И только Гюзель-султан понимала, что Нериман лишь использует Акджан в качестве рабского труда.              Вернувшись к беседке с охапкой лилий, Акджан-хатун расположилась позади рабынь. Трое девушек принялись размещать цветы по вазам. На удивление Акджан, в беседке нашлось даже место для ваз. Ключевую роль в этом моменте играла, безусловно, эстетика обстановки. Акджан повторила за девушками, аккуратно и трепетно окуная стебли еще изредка нераспустившихся лилий в керамические глубокие сосуды.       Как только Акджан и рабыни закончили с цветами, Нериман-султан не смела больше задерживать прислугу:       — Вы можете идти.       Рабыни с Акджан поклонились султаншам.       — А ты останься! — строгий голос Нериман-султан вынудил Акджан-хатун замереть на месте, отступив от девушек. Рабыни, как вольные птицы, покидали этот райский сад, в то время как Акджан связали руки.       — Садись сюда, — Нериман-султан показала новоиспеченной обывательнице гарема на ее место — скомканные в три погибели ткани у подножия матери падишаха. В то время Нериман и Гюзель разместились на тахте, для Акджан предпочли кусок парчи. Делать нечего — Акджан присела.       — Откуда ты? — не успела девушка занять более удобное положение, как Нериман-султан задала вопрос. За ней и надменный взгляд Гюзель-султан переключился на Акджан.       — Из Стамбула, — тонкий голос пролепетал каждую букву столь четко.       — А кто твои родители? — деликатно, едва касаясь губами посудины, Нериман-султан сделала глоток шербета.       Акджан замялась: ей особо нечего было рассказать о своих предках — о матери здесь уже всем известно. Собственно, девушка из-за ситуации с матерью и пребывает сейчас во дворце. Отец Акджан погиб на фронте.       — У мамы свое хозяйство — она выпекает хлеб, — поделилась с матерью султана Акджан.       — А отец? — вовсе не смотря в сторону собеседницы, уточнила Нериман.       Акджан засуетилась: если скажет правду про отца, эти надменные женщины посчитают, что девушка практически сирота и ее некому защитить. Поэтому в очередной раз Акджан предпочла в меру приукрасить серую действительность:       — Сейчас он с нами не живет. Отец — очень занятой человек.       Для начала Нериман этого было достаточно.       — Неважно, по какой причине ты попала в этот дворец. Важно, что ты сейчас здесь, в резиденции Османской династии, — все также холодно и несмотря на Акджан, подчеркнула Нериман-султан, — ты мусульманка?       — Что? — не расслышала Акджан.       — Мусульманка, спрашиваю? — Валиде продублировала вопрос, взглянув с высоты тахты на лохмы девушки и ее наивные, точно ребячьи, глаза.       — Конечно, — закивала Акджан.       — Как только твою мать найдут, неважно, живую или мертвую, ты оставишь этот дворец, — объяснила Нериман-султан.       Гюзель-султан не могла и не хотела скрывать свою радость: она прихватила очередной кусочек пахлавы, как только Нериман сказала это. И уж совсем было бы идеально, если Акджан увидит подобную реакцию. Так и оказалось. Акджан поняла, что эта красивая, утонченная, с ярким макияжем женщина точно не рада ей здесь.       — Ну а теперь несколько слов о том, с кем тебе предстоит иметь дело в этом дворце. Прежде всего, дворец управляется матерью султана — Валиде-султан, — принялась знакомить с династией Акджан Нериман-султан.       — Это вы? — догадливо улыбнулась Акджан.       — Да, это я, — считая опорные колонны дворца вдали, тихо произнесла Нериман.       — Гюзель-султан, — Валиде указала рукой на подле сидевшую женщину, — главная женщина нашего повелителя и мать его старшего сына — наследника-шехзаде Коркута.       Надменность Гюзель не знала границ: женщина всем своим существом — расправленными плечами, поджатыми губами с ехидной улыбкой, надменным взглядом — объяснила Акджан абсолютно безмолвно, что Акджан здесь никто. Шехзаде Коркут и тот, смотрел на девушку как на лишнего человека здесь.       — Бейхан-султан, — словно не желая ее и вовсе упоминать, Нериман-султан указала рукой на скромную русоволосую женщину, с приятными миловидными чертами лица, — вторая наложница султана. Мать Хасана…       Последние слова Нериман будто проглотила. Единственный человек, который встретил Акджан без неприязни в манерах — Бейхан-султан.       Когда Нериман-султан открыла первоначальные сведения о самых влиятельных женщинах гарема, женщина метнула взглядом на Муфиду-хатун. Заинтриговав всех присутствовавших, Нериман-султан приложила губы к уху пожилой хазнедар, вероятно, сообщив некую конфиденциальную информацию. Сигнал от матери султана Муфида-хатун передала Саре, приблизившись к прачке. Точно также — на ушко. Акджан засвидетельствовала столь странное поведение этих людей и запереживала. Как оказалось, не напрасно.       — Акджан! — раздался звонкий голос Сары в нескольких метрах от беседки — на том же месте, где Акджан по нелепой случайности выдала себя.       Акджан вопрошающими глазами обернулась на Нериман-султан.       «Иди» — сымитировала жестом руки Нериман.       На некоторое время Акджан избавилась от назойливой прачки Сары, и посему девушка крайне противилась тому, чтобы вновь возвращаться к ней, однако выбора в подобной ситуации ей никто не давал — его просто не было.       — Можете мне объяснить, куда мы идем? — уже чуть ли не в десятый раз повторяла Акджан, поспевая за Сарой. Иной раз у этой женщины рот не закрывался, независимо от сопутствующих внешних обстоятельств, а теперь же из нее и клещами невозможно ничего вытянуть.       Пышнотелая уборщица поднялась вместе с Акджан на этаж для фавориток. При этом девушке не давала покоя флейта, с которой Сара носилась, как со списанной торбой.       Произведя несколько звонких стуков в незнакомую для Акджан дверь, Сара взглянула на подопечную — пронзительно, словно одним взглядом отчитывала ее.       Двери открыла Алтынджак-калфа.       — Сара? Что такое? — установив на тумбе глиняный горшочек, калфа вопросительно уставилась на нежданных гостей.       — Ты дала этой девке вот это? — опустив излишние предисловия, Сара продемонстрировала Алтынджак флейту.       У Акджан перехватило дыхание.       Алтынджак приняла из рук прачки музыкальный инструмент — чего не ожидала увидеть, того не ожидала. Акджан уверена: если она не скажет прямо сейчас хоть что-то, последствия обернутся самым наихудшим образом.       — Господи-и, — вырвалось, точно крик безысходности, из Акджан.       — Да, я дала, — впечатлившись поведением спасительницы падишаха, твердо произнесла Алтынджак, весьма неоднозначно взглянув на девушку.       Сара не знала, как реагировать: в голове осталось просто море вопросов, и ни одного вразумительного ответа. Сначала она взглянула на калфу, потом на обагрившиеся щеки Акджан, затем — снова на Алтынджак. Калфа передала флейту в руки Акджан.       — Интересно, — выпучив и без того крупные глаза, Сара-хатун осела, но вовремя сообразила, с какой стороны подойти:       — А для чего ты ей дала флейту? Она теперь числится в списке наложниц дворцовой школы?       — Нет, — возразила Алтынджак, — она сама попросила. Сказала, что хочет попробовать научиться играть на досуге. Еще утром. Я не отказала.       — Хм, хм, хм, — замычала Сара — удовольствие унизить Акджан в воровстве потеряло основу и смысл, — и зачем ты тогда прятала ее себе чуть ли не в интимное место?       — Вы так внезапно позвали меня осматривать дворец — я не успела ее положить на место, — пришло вдруг в голову Акджан в качестве оправдания.       — Что ты мне голову морочишь? — взъелась прачка.       — Сара, ты иди, — вмешалась Алтынджак-калфа, которая не хотела скандала, — мы разберемся.       — Зайди вечером ко мне, — с этими словами, адресованными Алтынджак, Сара покинула этаж, а калфа заперла двери.       На смену буйственным ветрам опустился безмолвный штиль — очень приятный, несущий в себе чувство освобождения от оков.       — Аллах, благодарю тебя, — подняв наверх голову, Акджан взмолилась. Девушка даже была готова дать себе зарок — никогда больше ничего не брать без спроса, чтобы больше не становиться объектом унижений и разбирательств. Но все-таки некая перчинка засела в глубине сердца Акджан. Штиль наступил, но воды в море отнюдь не чистые, — замутненные. Совесть наперебой с гордыней не давали Акджан и шага ступить. Везучая раба Аллаха, Акджан надвигалась в сторону своей новой комнаты, в которой она теперь будет жить одна, и изучала взглядом флейту так, словно она принадлежит ей. Мысленно она уже нарисовала симпатичную миниатюру: трещит камин, горит свеча, в комнате никого, и только ласковые волны флейты окутывают пространство. Причем Акджан совершенно не смущало, что она не умеет играть — главное, что все обошлось.       Позади девушки послышалось, как кто-то на этаже отпер дверь.       — Акджан-хатун, зайди ко мне! — молодой женский голос позвал к себе юную мечтательницу.       Акджан сменила направление и, имитируя уверенность, направилась на голос — к комнате Алтынджак-калфы, выглядывавшая головой которой уже с нетерпением ожидала ее.       — Заходи, — Алтынджак-калфа закрыла за собой и за Акджан двери.       — Садись, — сказала молодая воспитанница наложниц и поставила глиняный горшочек прямо в горящее трескучее пламя камина.       Акджан присела на тахту — она была ниже, чем в отведенной для нее комнате. Возможно, это тоже некий показатель статуса и положения того, кто является обладателем той или ной комнаты.       — Положи инструмент мне на стол, — встав лицом к камину, попросила Акджан Алтынджак.       Девушка сделала, как ее просили, и присела на место.       — Говоришь, это я тебе дала флейту? — с отъявленным негодованием спросила калфа. Акджан молчала. Буквально в мгновение ока что-то хлынуло прямо на руки Акджан и девушка почувствовала, как словно тысячи иголок вонзаются ей в кожу, а сама кожа горит и багровеет на глазах — сильнее и сильнее.       Налившиеся слезами глаза Акджан подняла наверх и увидела, как Алтынджак ставит опустошенный глиняный горшок на соседнюю тахту.       Акджан затрясла руками в тщетной надежде остудить их. Вода оказалась довольно горячей, практически кипяток.       — Ты почему воруешь? — Алтынджак присела к Акджан и занялась ее воспитанием — неслучайно последняя воспринимала сейчас калфу словно мать. Алтынджак не смущала боль, которая отражалась как на лице девушки, так и на ее припухших порозовевших кистях и запястьях — заслужила.       Акджан не могла сказать — все ее мысли и внимание были обращены на руки: она боялась, что опухлость останется навсегда.       — Думала, ты здесь самая умная? — всматриваясь в стыдливое опущенное лицо Акджан, повысила голос Алтынджак, — благодари Аллаха и меня, хатун, что на моем месте не оказалась Сара — она бы тебя с головой окунула в кипяток, прямо у себя в бельевой, и не посмотрел бы после этого на тебя никто!       Алтынджак предпочла ускорить темп речи, чтобы проиллюстрировать Акджан, что она играет с огнем:       — А если бы кто и посмотрел, то отвернулся бы со словами «Какая уродина!» Ты видела Бейхан-султан уже, знакома с ней?       Акджан с трудом сопоставила имя с внешностью, и только чуть позднее в ее голове обрисовался образ той благодушной русоволосой султанши, занимавшей самое отдаленное место в беседке.       — Ты не задумывалась, почему она всегда так молчалива? Да потому что ей отрезали язык!       — Как? — изумилась Акджан.       — Вот так! — взмыв руки и опустив их, воскликнула Алтынджак, — ей отрезали язык, а тебе отрежут руки! Церемониться никто не будет.       Более скверным для Акджан было то, что она сама взрастила этот горький плод — сама своровала, и сама же съела свои результаты.       — Предположим, ты побывала в комнате для занятий и тебе захотелось тоже научиться играть на флейте вместе с остальными наложницами — так это просто замечательно. Ты могла подойти ко мне, или к Муслиму-аге и сказать: «Я бы хотела обучаться вместе с девушками». Или напрямую попросила бы у меня эту несчастную флейту — я бы без лишних пререканий тебе ее отдала. Почему нет? Но вместе этого ты предпочла скрыть правду, до последнего момента ее скрывала, а потом еще и оклеветала меня! — сказала Алтынджак.       — Нет, — не согласилась с последним Акджан.       — Как нет? Ты сказала, что я тебе позволила, — объяснила Алтынджак.       — Прости меня, — Акджан едва не ударилась в слезы, — больше никогда… Я сама не поняла, как это произошло — как только я увидела там эти все музыкальные инструменты, я просто не могла сдержаться. У вас говорят «шайтан попутал», так? Я клянусь, что такого больше будет. Но ты ведь никому не расскажешь об этом?       — Я никому не расскажу ровно до того момента, пока ты снова что-нибудь не своруешь, — заявила Алтынджак, абсолютно не уверенная в Акджан.       — Нет! Говорю же, что такого больше не повторится, — поклялась Акджан, — моя мама играла мне мелодию на флейте, а я под ее звуки засыпала… Наверное, поэтому я не смогла сдержаться.       К сожалению, воспоминания о матери стали последней каплей выдержки, и на лице Акджан проступила одна, вторая слеза…       Видя, как девушка осматривает руки, Алтынджак-калфа присела рядом. На этот раз ее голос источал, на удивление, нежность и легкое умиротворение:       — Не поступай больше нечестно. Никогда. Особенно в этом дворце. Найдут ведь. И уж поверь мне, пусть и моему не многолетнему опыту, но наказания ты не избежишь. Конечно, если Валиде Нериман-султан будет благоволить к тебе, может наказание и смягчат.       — А она не благоволит, — подметила с досадой Акджан, вспомнив сцену разговора с ней в саду.       — Ну вот видишь.       — Больно прикасаться, — ощупывая ладонью одной руки тыльную сторону другой, шмыгнула носом Акджан.       — Пройдет.       — А что такое было в этом горшочке? — воспринимая Алтынджак как человека, желающего ей добра, в отличие от Сары, вспомнила вдруг Акджан.       — Отвар от боли в горли для одной из наложниц. Все это неважно. Возвращайся к себе. Гюльджие наверняка уже освободила комнату, — объяснила Алтынджак, а потом вспомнила, — Муслим-ага недавно заходил — сказал, что султан Абдулла желает тебя видеть у себя в покоях.       — Правда? — с глазами, полными надежды на нечто утопически-хорошее, Акджан посмотрела на калфу.       — Возьми, — Алтынджак подала в руки рабыни деревянный гребешок, — приведи себя в порядок, и поскорее — повелителю не пристало ждать. Я отправлю к тебе евнуха Муслима-агу.       Покидая покои калфы, Акджан еще раз перемотала в мыслях все то, что сейчас произошло — гордыня заметно поугасла, а совесть замолчала, пусть и насильственно.       Открыв двери своего нового маленького «домика», Акджан едва не столкнулась нос к носу с Гюльджие — фаворитка султана еще не оставила покои. Причем яркий свет заходящего солнца настолько сильно бил в окно, что Акджан даже не сразу увидела мрачный силуэт Гюльджие.       — А, это ты, — неприязненно произнесла девушка, увидев Акджан, и взмахнула светлыми кудрями, направившись в сторону окна. Взяв в руку узел, набитый тканями, простынями и платьями, фигуристая стройная наложница подошла к Акджан, чтобы попрощаться с ней:       — Я бы хотела сказать «проходи и располагайся», но не стану. В конце концов ты здесь временно будешь жить. Ты здесь гостья, хоть тебе и говорят, что комната твоя.       Гюльджие самодовольно окинула взглядом пустое, словно необжитое помещение, подчеркивая, что это ее, и только ее владения.       — Да, — вспомнила она, — все свои вещи я взяла с собой, чтобы ты не лезла своими руками туда, куда тебя не просят.       Для Акджан не было секретом, что Гюльджие намекает на ларец, потому и ларца в углу комнаты сейчас нет — вынесли. А Акджан по-прежнему помнит про те странные, но невероятно интересные атрибуты, скрывавшиеся внутри, под крышкой.       — Советую поддерживать порядок в комнате, — съехидничала Гюльджие, — всего хорошего.       Акджан осталась в комнате одна. Выдалось время причесать волосы и собрать волосы. Девушка считала минуты, когда придет Муслим-ага, чтобы отвести ее к султану. Акджан закончила приводить себя в порядок, и сразу заявился евнух.       — Акджан-хатун, правильно? — уточнил Муслим-ага.       Девушка увидела перед собой невысокого смуглого мужчину средних лет: на голову обмотаны куски тканей, представляющих собой чалму, а в левом ухе мерцала позолотой серьга.       — Да, — подтвердила Акджан.       — А почему этот коридор называют золотым путем? — осматривая галерею, которая ведет прямиком к покоям султана Абдуллы, заинтересовалась девушка.       Муслим-ага не случайно сопровождал рядом девушку и был рад удовлетворить любопытство наложницы:       — Потому что по этому коридору волею судьбы могут пройти только избранные.       — М-м, — воодушевилась Акджан, позабыв на время от пощипывания на ладонях, — я и сама хотела вечером заглянуть к Абдулле. Так плохо было на душе.       — А-а? — изумился евнух, сразу повысив голос, — ты что ж думаешь, что можешь навещать нашего падишаха, когда тебе только вздумается? У-у-у!       — Нельзя?       Судя по реакции Акджан подобное правило для нее оказалось одним из самых неожиданных и специфических.       — Ты так удивляешься, — протянул, словно пьяный, Муслим, — тебя словно не обучали порядкам в гареме. Ну и что, что спасла повелителя - во дворце-то правила для всех одни.       — Меня и не обучали, — возмутилась Акджан, — меня только пихали и дергали, как какую-то собачку. Эта ваша прачка Сара-хатун.       — Она мо-о-ожет, — словно восхищаясь при упоминании Сарой, улыбнулся Муслим-ага, — о, пришли. Хранитель покоев, сообщите повелителю, что рабыня Акджан-хатун пожаловала.       Девушка не успела оглянуться, как пред ее ликом предстало худое бледное, вполне симпатичное лицо мужчины — телохранителя султана Абдуллы Али-бея.       — Уже пришли? — испуганно отозвалась Акджан.       — М-м, — произнес Муслим-ага.       Акджан боялась, что случай с флейтой мог дойти до султана. Только сейчас она стала это понимать, потому и заметно засуетилась прямо перед дверями османского государя.