50 глава

      Задыхаясь от мыла с водой, которая заполонила уши и ноздри, Разие-хатун нащупала душившую ее в раковине Сару-калфу и зацепилась за ее платье. Сара выдернула голову служанки. Вода захлестала по бане, обрызгав и калфу. Разие ухватилась за голову, прошлась пальцами по глазам, чтобы продрать их от воды, а Сара намертво вцепилась ей в волосы, потянув в сторону.       — Если еще хоть раз ты посмеешь обсмеять меня перед рабынями, — пригрозила рычащим шепотом Сара у заложенного уха Разие, — я вырву тебе язык.       — Помогите! — непроизвольно выкрикнула Разие, перепуганная происходящим.       Сара зловеще улыбнулась.       — Еще только раз… — повторила Сара и освободила служанку Бейхан-султан, а затем быстрым шагом покинула хаммам. Волосы Разие спали на лоб, обнажив затылок. На шее женщины багровел легкий кровоподтек по форме пальцев Сары.       Кошмар не заканчивался. Сумасшедшая калфа вернулась назад и в очередной раз взялась за мокрые пряди Разие.       — Ты поняла, что я сказала, или нет?! — в очередной раз спросила женщину Сара, словно ей было мало.       — Да! — отвечала Разие, лишь бы не терпеть боль.       И Сара оставила баню, победоносно улыбнувшись в темя служанки.       Шафак-султан с Нериман-султан спешно двигались вслед затылкам Абдуллы и Акджан, огибавшим очередную дворцовую веранду.       — Что с твоей рукой? — спрашивал у Акджан-хатун правитель империи, пока та поспевала за ним.       — Гюльбахар-хатун приказала напасть на меня. Это она сделала, уважаемый повелитель, — не задумываясь, уведомила Абдуллу Акджан.       Шафак смотрела на вьющиеся на спине волосы Акджан так, словно перед ней соперница.       — Что она [Акджан] хочет от брата-султана? — посмотрела на мать Шафак-султан.       — Если бы я знала, — сухо и настороженно отозвалась Нериман-султан.       — Пойдем в мои покои? — едва предложил Абдулла Акджан, как Нериман с Шафак, полные безумства в глазах, развернулась друг к другу, сбавив в шаге.       — Расскажешь подробнее о том, что случилось, — закончил Абдулла, — я хочу знать все, что произошло: как ты попала в Лондон, что говорила Гюльбахар-хатун, и почему она вдруг обозлилась на тебя.       — Конечно, я все расскажу, падишах, — с удовольствием согласилась Акджан.       Шафак-султан на сих словах несколько скривилась, отчего на лице нарисовалась вопиющая носогубная складка.       — Доро-о-о-огу-у-у! — раскричался на глухую полутемную общую спальню Муслим-ага, — Валиде Нериман-султан и султан Абдулла Хан Хазретлери!       Заслышав имя падишаха, Гюзель-султан оставила полотно с вышивкой. Она, встав, взмахнула лилово-фиолетовыми хризантемами, что были расшиты индигокармином на платье госпожи, и принялась учинять поклон. Но сногсшибательная госпожа никак не желала лицезреть в мраморный пол, потому что внимание зависло выше, на открытых дверях: сначала Абдулла, затем Нериман с Шафак, и — вот неожиданность! — пожаловала Акджан, непроизвольно липшая к предплечью падишаха своим гипсом.       Рабыни выглядели учтивее потерянной Гюзель-султан: стройные, подобно свечке, наложницы преклонили головы. Султан Абдулла шагнул вперед. Тонкий взгляд правителя словно изучал наложниц, словно пересчитывал их. В открытых дверях спальни показался перепуганный до смерти стан Сары-калфы. Пухленькая женщина быстро проскочила в ряд, пока повелитель смотрит в другую сторону, и расположилась в нем последней. Нериман-султан, судя по осуждающему ее взгляду, уже точила зуб против Сары-калфы.       Сара так увлеченно обтирала замыленные предплечья о кафтан, что не заметила тень султана Абдуллы над ее головой.       — Ой, султан, повелитель, здравствуйте, — затараторила Сара, а параллельно без конца и без края одергивала свои серо-русые скудные пряди, чтобы они аккуратно легли на левое и правое плечи соответственно — все для того, чтобы не выглядеть неряхой.       — Бейхан-султан где? — спросил Сару Абдулла.       — Бейхан-султан-то… ой… — ляпнула Сара, а затем неожиданно замолкла.       — В своих покоях, повелитель, — сообщил вместо Сары нежный жеманный голосок.       Абдулла обернулся на звук и встретился с мерцающими на ткани платья хризантемами у Гюзель-султан. Она сразу поняла, что Абдулла стоит смотрит ей не в глаза, а в сердце, и подняла взор на отца своего единственного наследника. Почти как райская гурия, Гюзель-султан плескала лучи улыбки в сторону правителя империи сквозь профили неприглядных наложниц. Абдулла прочел свою наложницу как открытую книгу. При всем этом мужчина отвлекся на гарем, сказав:       — Я благодарю Бейхан-султан за добросовестное исполнение обязанностей управляющей гарема во время отсутствия Валиде-султан. После моей матери Бейхан-султан — единственный человек, которому я не побоюсь доверить гарем.       Гюзель сомкнула веки и потупилась влево.       — Поскольку не я отвечаю за гарем, — продолжил Абдулла, оборачиваясь к Валиде Нериман, — вам слово, матушка.       Нериман кивнула сыну.       — Акджан, за мной, — звонко шепнул Абдулла, удаляясь решительным шагом из спальни с наложницами. Акджан последовала за падишахом.       Воспользовавшись тем, что сердечный недуг благодаря отварам отступил, Нериман-султан чванливо вошла в гарем. Ее лаковые черные туфли огибали воображаемую линию на мраморной выстилке пола. Тонкие ноги султанши проводили горделивый облик матери государя и ее саму в центр помещения. Нериман изучала рабынь, словно убеждаясь в том, а не променяли ли они за последние месяцы свою преданность ей на безмолвное удобство Бейхан-султан. Что примечательно, Валиде-султан, мать империи, как говорили в народе, не проронила ни единого слова.       Марьям-хатун показалась в дверях общей спальни, а Валиде-султан же позволительно моргнула в сторону хазнедар. Молодая женщина повторила за Нериман ее походку. Гюзель даже выдвинулась несколько в сторону, чтобы лично посмотреть, во что превратилась ее бывшая служанка Марьям. Ничего, кроме осуждения и негодования, Марьям не вызывала у Гюзель. А когда-то Марьям-хатун слыла правой рукой госпожи…       — С сегодняшнего дня гарем живет по законам, привычным всем нам издавна! — заявила командным тоном Марьям-хатун, — новоприбывшим рабыням следует обязательно рассказать об этих правилах.       Нериман-султан выжигала победоносной улыбкой посеревшие и посерьезневшие блестящие от люстр лбы наложниц, пока ей позволяет здоровье, пока ничего не беспокоит.       — Что ж, — послышалось от Марьям, внаглую вломившейся в ряд с наложницами впереди Сары. Сара-калфа кинула обезумленный взор на Марьям, и, развернувшись вспять, двинула плечом хазнедар. Марьям отшатнулась в сторону. Гюзель-султан нацепила на поникший образ маску из злокозненности, которая выглянула вперед и уставилась на Марьям-хатун.       — С сегодняшнего дня будет всё, как и прежде! Всё, как и диктуют нам многовековые устои! — разнесла командные речи Валиде Нериман-султан по глухой, но ослепляющей от люстр, общей спальне наложниц.       — Муслим-ага? — вполоборота к евнуху уставилась Валиде.       — Слу-у-ушаю, — вереща от лести, Муслим-ага раскрыл до ушей рот, опустивши голову.       — Сообщи Бейхан-султан, что всё, — коротко и ясно приказала смуглому прислужнику Валиде, подразумевая окончание триумфа Бейхан.       — Как будет угодно вам, Валиде-султа-а-а-н, — жеманничал в поклоне Муслим-ага, чем вынудил Шафак-султан покоситься на его кривлянья с явным изумлением и пренебрежением. Но не только Шафак-султан — продолговатая позади голова Насуха-аги уперлась ненавидящим взглядом в чалму Муслима. Раз Бейхан-султан в гареме больше никто, как размышлял Муслим-ага, все свои вопросы, а может даже доносы и сплетни, следует теперь разбирать с Валиде Нериман-султан, как в старые добрые времена. Посему Муслим-ага подобрался поближе к султанше. Но успел он, разве что, только открыть рот: Нериман отослала евнуха.       — Всё потом. Я очень устала, — объяснила свое решение Валиде-султан, — пусть в мои покои приведут всех моих внуков. Коркута, Хасана, Мехмедика, конечно, — я очень соскучилась по ним! Только наследники! С их матерями я позже побеседую.       — Как вам угодно, — приклонился Муслим-ага.       — Я к Марьям-хатун обращалась, — надменно поправила евнуха Нериман, еще выше вздымая шею.       Евнух застыл в ступоре.       — Шафак, детка, ты тоже приходи с Орханом. Посидим вместе, может потрапезничаем, — предложила любимой дочери Нериман-султан.       — Можно, — согласилась Шафак.       — Госпожа моя! — разбила глухой гул спальни громогласная Сара-калфа, — а хотите, может быть, я сде…       — Ты больше не служишь в гареме, — с пренебрежением покосилась на обомлевшую Сару-калфу Нериман, а затем объявила в округу:       — Всем за работу!       Сара продолжала липнуть к деревянной опоре, что поддерживала балкон общей спальни, съеживаясь, как клубок. Покидавшая наложниц Марьям-хатун наградила тучную калфу сверкающей улыбкой, словно чтобы расквитаться с Сарой за ее пихания и толчки, отчего Сара еще сильнее растерялась.       — Валиде-султан! — подбежала к матери правителя Гюзель-султан под шумок и воцарившуюся в гареме суету.       Нериман молчаливо внимала невестке холодным неприступным лицом.       — Можно с вами поговорить в ваших покоях? Это очень важно! — упрашивала Гюзель Нериман.       Валиде обождала секунду-другую, а потом произнесла еле слышно:       — Через десять минут.       Гюзель, улыбнувшись, моргнула в ответ.       — А! — вернулась Валиде, — если будешь умолять оставить Сару, то…       — Н-нет! — несколько раздраженно возразила Гюзель, так как и ожидала от Нериман подобных упреков.       Насух-ага, как безвольный раб, сопровождал решительную Гюзель-султан вместе с подростком-сыном Коркутом по золотому пути к султанской опочивальне. Уж как давно госпожа не ступала мимо непристойных скамеечек у стен, которые всегда с таким трепетом и волнением предвосхищали очередную жаркую ночь с Абдуллой. Гюзель-султан высмотрела до дыр коридор, ведший к правителю, и поняла, что свое иногда нужно вырывать зубами.       — Али-бей, здравствуй! — не ожидав увидеть бывшего султанского телохранителя, поздоровалась Гюзель-султан.       — Здравствуйте, госпожа. Рад вас видеть, — не скрывал счастья в глазах Али-бей.       — Ну как ты? Я не видела тебя с того дня, как ты оправился после ожогов. Все прошло же? — справилась о самочувствии бея Гюзель.       — О, да, и следа не осталось, — похвалился Али, — правда в походе мне кисть вывернули, — подхихикнул мужчина.       — Ой! — впечатлилась Гюзель, изрядно нахмурившись. Особенно, когда Али представил изящной госпоже отечную руку.       — Ты уж береги себя, — посоветовала от чистого сердца Гюзель.       — И вы, — повторил Али-бей отнюдь не беззаботно.       — Да я!.. — отшутилась ГюзелЬ, — страшно представить, что теперь начнется. Вернулась Валиде-султан. Хотя я рада, конечно. Мне-то нужно всего лишь одно: чтобы мой повелитель был рядом. Рядом со мной и Коркутом.       Али-бей поник. Поник сразу на речах об Абдулле.       — Что, она у него? — догадалась Гюзель-султан, полагая, что и Али сообразит, о ком она. Ладонь султанши с всаженным в основание пальца мерцающим яхонтовым кольцом потянулась к шее.       Чтобы не сгущать краски, Али-бей привел Гюзель-султан железный аргумент, к которому и не прицепишься: если бы повелитель действительно любил Акджан, она бы, во-первых, давным-давно вошла в его гарем, а во-вторых, Абдулла столько раз имел возможность пригласить Акджан на хальвет, но за все годы, что он знал Акджан, государь так и не провел с ней ни единой ночи. Али вспомнился, к случаю, один забавный эпизод, когда мужчина краем уха слышал сплетни от наложниц в гареме: мол, Акджан — девушка с дефектом. Поэтому падишах и не хочет ее. А потом стремление Акджан встретиться с повитухой еще во времена жизни во дворце в Эдирне… Каждый верил в то, во что ему удобно было верить, не располагая при этом объективными фактами.       — Она же и тебе с Шафак жизнь испортила. Как ты ее выносишь? Неужели тебе не хочется плюнуть в ее наглое лицо? — покоробилась от недопонимания Гюзель.       — Если бы дело было только в ней, — огорчился и вздохнул Али.       Бей не скрывал, что в разводе с Шафак повинен и он сам. Гюзель-султан нашла это признание как нельзя удачным на перспективу. Султанша отвела Али под руку в сторонку, отчего косматые стражники у дверей покоев Абдуллы осуждающе поморщились.       — Так ты любишь ее?! — громогласно прошептала Гюзель, выставив крупные выразительные очи.       Али застыл в плену этих очей. Очень странное помутнение на мгновение, возможно, на секунду, застлало разум Али-бея.       — Возможно, что-то есть, — ответил на радость Гюзель Али.       Гюзель прихлопнула мужчину.       — Так может быть еще можно все вернуть? В конце концов у вас сын. Я уверена, что это не конец, и что повелителя можно уговорить, — заблистала надеждами Гюзель.       — Шафак-султан меня не любит, — подчеркнул интонационно имя госпожи Али.       Голосистый заливистый смех просочился сквозь деревянные султанские двери. Гюзель повернула голову и повстречалась ушами с повторным девичьим «а-ха-ха!»       — Ты это слышишь? — растаяла в подавленности Гюзель, только что цветущая и пахнущая.       Али тоже не прельщала развеселившаяся в опочивальне Абдуллы Акджан, и он предложил Гюзель-султан вернуться к себе и выкинуть из головы отравляющие душу мысли. Но Гюзель ожидала у себя Валиде-султан. Лучше просидеть всю ночь у нее, чем грызть себя себя сомнениями в одиночку всю ночь одной в комнате.       — Неужели она прям в лицо пнула? Мужика в лицо? — недоверчивой игривостью посмотрел на Акджан Абдулла, отламывая виноградинку.       — Да! Я вам серьезно говорю, — посмеялась Акджан, — Маргарита пнула своего услужника прямо в висок. И тот вывалился из кареты как мячик.       Акджан захихикала, пряча за здоровой рукой рот.       Абдулла заскрипел горлом: хохот жаждал сотрясти стены опочивальни. И молодой падишах позволил этому случиться. Акджан-хатун подхватила на повелителем и рассмеялась на все покои — так, словно они с Абдуллой единственные в этом дворце.              Тем временем самой королеве Маргарите Стюарт было не до смеха. Страж возился с наручниками настолько муторно и издевательски долго, что Маргарита выдернула от мужчины руки. Серьезное бородатое лицо, словно не стражника, а настоящего графа, прилипло к озлобленной Маргарите, которая защелкнула посеребренную застежку на наручниках значительно быстрее, чем страж. Мужчина убедился, что заточившая себя экс-королева безвольна, и, покосившись на нее, направился к тюремным воротам.       — Где граф Брайан? Почему этот старый ублюдок оставил меня? — спросила про дядю Маргарита, дивясь его жестокости, — он что-нибудь сказал тебе?       Мужчина подошел к бледнолицей заключенной.       — Сказал, что сегодня ваша последняя ночь. Сказал, что он не знает никакую Гюльбахар, и что не прощает тех, кто за гроши продал свое имя, честь, родину и веру.             Опустившая взор Маргарита хмыкала носом — лишь потому, что с досадой насмехалась без удержу над дядей.       — Сказал, что приказ о вашей казни уже подписан, и ожидает своего исполнения завтра рано утром на рассвете.       Маргарита в отчаянии помотала головой.       — Ах как приятно, да? видеть меня такой униженной и выдвигать такие высокие речи, — предъявила стражнику Маргарита.       Сначала мужчина не понял арестованную.       — Я исполняю свою работу, — пояснил он, догадавшись.       — Передай и ты от меня Брайану кое-что! — чуть ли не закричала в спину спешившего стражника Маргарита.       — Я ни о чем не жалею, — повторяла как мантру, как исцеляющий заговор, побледневшая похудевшая, ведомая стражей, королева Маргарита, щурясь по-детски яркому и наивному восходу на горизонте. Шелушившаяся на стопах кожа англичанки встречалась с песком, с камешками, с червями, ищущими норы…       Маргарита ступала, и повторяла то же, о чем попросила передать своему дяде еще ночью в темнице: «Я ни о чем не жалею». Но сегодня утром это звучало уже не так железно и цинично, как ночью во дворцовой тюрьме.       Длинные каштановые пряди развалилась по бокам экс-королевы и спрятали ее взор от любопытных зенок англичанок, которые все собирались и собирались близ лондонской резиденции.       И пока молодой палач тестировал свои профессиональные умения на осиновом стволу, ожидая Маргариту, в Стамбуле разглагольствуют на тему Маргариты так рьяно, как прежде еще не бывало.       — Там нашу Маргариту ведут! — воспользовавшись галдежом, молодая симпатичная англичанка воскликнула кому-то позади себя. То была Виолетта.       — Неужели правда казнят? — высматривая базарную площадь, боязно предположил Эдди — мастер на все руки и просто очень близкий друг Маргариты, не пожалевший для Маргариты и Акджан места в особняке.       Гюзель- с Нериман-султан первыми объявились в комнате султана Абдуллы, поскольку Гюзель переночевала у госпожи: вместе вздрогнули в ответ на дверные стуки Муслима-аги, и вместе направились к падишаху. Пусть, как и рассчитывала Нериман, Гюзель требовала визита, чтобы попросить оставить Сару на прежней должности, и пусть невестка пока не получила окончательного ответа, но женщины держались друг друга. Встретившая Гюзель с Нериман Акджан с утра пораньше в покоях падишаха сразила обеих женщин наповал.       Как поморщенная кувшинка, не спавшая всю ночь Акджан-хатун посматривала на сплетничавших втихомолку Нериман с Гюзель, пока ожидали в покоях всех остальных. Акджан уверена, что госпожам не дает покоя ее гипс. Она сама не понимает, почему до сих пор она не освободила руку, которая, казалось, уже не беспокоит. Ведь как только Акджан притронется к гипсу, в голову с ужасом, точно ударной волной, врываются сцены с аварией в карете. Что и говорить, если даже когда она отправлялась ко дворцу с Махмудом и Али, дважды предупредила мужчин, чтобы те не приказывали кучеру гнать лошадей. Лучше медленно, но безопасно. Но что-то большее, нечто более глубокое и непроторенное гложило Акджан. Она теперь не представляет, возможен ли еще хоть раз в ее жизни тот чистый смех, как сегодня ночью, в покоях у самого падишаха.       Гюзель с Нериман посматривали на Акджан, и каждая из них задавалась вопросом: отчего у девушки стеклянные, налитые слезами, глаза? А оттого, что гибель близкого человека не может не бередить душу, разливая на щеки соленые капли.       Когда султан Абдулла сообщил Акджан о героическом подвиге Сахира, искусно замаскировав это сообщение под гибель, девушка так хотела прижаться к Абдулле и вдохнуть свежий аромат парчи…       «Мне страшно» — призналась Акджан под утро падишаху, проплакав прежде подушку, — «я только теперь поняла, как недооценивала любимого брата. Я даже не могу ему сказать, что я его люблю! Он не узнает! Он даже не услышит!»       Лицо девушки поморщилось от горести и рыданья, и тогда Абдулла приложил к темени Акджан усеянную перстнями руку. Султанская ладонь почесала голову девушки так, как лелеет единственную дочь заботливый отец. А ведь Акджан так и обрисовала себе: ее утешает и холит отец. Она просто представила на месте Абдуллы покойного папу.       Девушка отпряла от воспоминаний и посмотрела по сторонам: народ собирался.       Причина столь внезапного созыва в султанские покои ясна: Абдуллу просто-напросто изумило, о чем ему поведала ночью Акджан. О таких хитросплетениях Маргариты он даже не подозревал.       Тем временем, как меч занесся над головой Маргариты и хлестко отсек голову англичанки, султанские покои кипели.       — Расскажи, Акджан, все то, о чем ты рассказала мне сегодня ночью. Пусть услышат из твоих уст, — предложил Акджан султан Абдулла.       Девушка оставила трагизм и наслаждалась всеми этими наивными, потерянными и жаждущими продолжения лицами Нериман, Гюзель, Шафак, Али… В кое-то веки Акджан-хатун предоставили слово. Девушку переполняли эмоции.       Облаченная в два платка женщина подобралась к главным воротам султанского дворца.       — Кто ты, хатун? — уставился с вопросом на подошедшую стражник.       — Как? Ты не помнишь меня? — растерялась Алтынджак.       Охранник переглянулся с коллегой.       — Нет, тебе нельзя во дворец, — без раздумий отказал мужчина.       — Ну пожалуйста. Мне некуда идти, — пожаловалась Алтынджак.       — Валиде Нериман-султан во дворце. По приказу госпожи вам запрещено появляться здесь. Покиньте территорию двора, — распорядился второй стражник.       Алтынджак метнулась в сторону, а затем переспросила:       — А вы точно помните меня?       — Помним. Есть действующий приказ Валиде-султан на твой счет. Во дворец тебе нельзя, — повторил первый стражник.       Алтынджак соединила на подбородке бордовую ткань, чтобы платок не спал из-за порывов ветра.       — Аллах да будет доволен вами, — не то с поддевкой, не то искренне произнесла Алтынджак прежде, чем оставить придворную лужайку.       Чем дальше удалялась Алтынджак от дворца, тем глубже погружалась в раздумья. Но как бы ни сосредоточивалась на поисках ответов на сложившиеся вопросы, женщину отвлек некто бредший вразвалку справа от себя. Ирек-эфенди тащился ко дворцу, расправив и без того изрядно широкие плечи. Расплющенный нос обратил на себя внимание Алтынджак и то раньше, чем заплывший от гематомы глаз и царапины на смугловатой поросшей щеке.       — Шейх Ирек? — тихонько спросила себя Алтынджак, когда профиль побитого непричесанного с непокрытой головой красавца промчался в паре шагов от женщины. Алтынджак обернулась. Со спины бредший ко дворцу Ирек походил на уличного бродягу, которому однозначно не посчастливилось. При виде сего Алтынджак многозначительно хмыкнула, а затем поволочилась дальше. Ей вдруг нарисовался в воображении образ белоснежного плаща Ирека, который взмахнул перед ее лицом тяжелым подсвечником.       Как только Алтынджак вспоминает озлобленное лицо Фелиде-хатун, которая хлестала желчью, обвиняя Алтынджак во всех смертных грехах, то вздрагивает. Виновной себя в смерти мужа Сахира она не признает. Алтынджак обошла кругом Караван-Сарай. Люди щебетали как соловьи, а оживленная обстановка в центре города походила на праздник, не иначе. Полдень, как-никак. Алтынджак завернула в лавку к Гёлистан-хатун.       — …Таким образом, — оканчивала свой пятиминутный доклад Акджан-хатун напротив посерьезневших лиц династии, — Маргарита-Гюльбахар — предательница и лгнуья. Во-первых, — и Акджан зажала палец на здоровой руке, — она прибыла в столицу вместе с ядом, чтобы отравить нашего повелителя. Ну а иначе как это объяснить? Она и дядю своего отравила. Да она короля, мужа своего, и то отправила на тот свет! Какие могут быть сомнения на ее счет?       Нериман, Гюзель, Шафак, прислуга хлопали глазами. Султан Абдулла же, скрепивший за спиной кисти, очень робко пропускал на поросшую бородой физиономию улыбку.       Акджан зажимает следующий палец:       — Во-вторых, — и девушка кивнула на свой гипс, — что она [Маргарита] сделала со мной, вы сами видите. А я ей поверила… Я… Вы часто спрашивали меня, почему я такая хамка, почему то, это?       Нериман с Гюзель не отрывали взгляда от Акджан. Перчинка проступала в их глазах. Но была женщина, которая оценивала Акджан не как зарвавшуюся девчонку, а как достойного человека. И это Бейхан-султан. Накормленный грудничок на руках безгласной госпожи — шехзаде Мехмет — беззаботно спал.       — Ну потому что очень часто сталкивалась в жизни с такими гадкими предателями, как Маргарита. Спасибо Гюзель-султан за то, что написала повелителю в военный лагерь и вовремя предупредила падишаха, — объяснила Акджан.       Гюзель взмыла брови: просто не ожидала своего упоминания из уст Акджан.       — Кхм, — послышалось от вдумчивого, но гордящегося не то за себя, не то за Акджан султана, — очевидно, что… благодаря Акджан-хатун династия избавилась от угрозы в виде английской королевы. Бог знает, что случилось, если бы я заключил с негодяйкой никях.       — А я тебе говорила, сынок! — припомнила Нериман.       — По-моему… Точнее, я убежден в том, что Акджан-хатун в очередной раз спасла нашу династию от беды, — признал султан Абдулла, чем разжег в Акджан такой огонь амбиций, так поднял в ней самооценку! , что девушка невольно заулыбалась, абсолютно не в силах сдержать себя.       Нериман, Гюзель, Шафак, прислуга и ссутулившийся за султаншами Али-бей не проронили ни звука. Ликующие взоры Бейхан-султан с Акджан нашли друг друга. И пусть весь мир объединится против них двоих, Акджан дорожит расположенностью госпожи Бейхан как семейной реликвией.       — Что скажете? Все ведь согласны, что эта девушка отважна как мужчина? — обратился к семье и челяди султан Абдулла, посматривая на Акджан, что никак не могла перестать сиять. Однако лучистое личико девушки очернила своей репликой Шафак-султан.       — Я бы не стала забывать, что у хатун не все в порядке с головой, — разбила в пух и прах самомнение Акджан Шафак. Абдулла бросил порицающий взгляд на сестру:       — Что это такое, Шафак?       — Простите, повелитель. Акджан достаточно долгое время прислуживала мне и моему бывшему мужу Али-бею во дворце в Эдирне. Нам показалось, что поведение девушки было, мягко говоря, странным. Например, стало известно, что дворец в Эдирне поджег любовник Акджан-хатун, и что именно из-за нее обгорел Али, и чуть не сгорели заживо я и мама, — выдала Шафак.       — Шафак? — с воодушевлением и изумлением посмотрела Нериман на дочь.              Акджан зависла на тонких губах пышнокудрой Шафак, что дерзнула опорочить ее в глазах остальных. Девушка качала влево-вправо головой, разочарованная в дочке Валиде.       — Какое отношение Акджан-хатун имеет к поджогу? Что за вздор с утра пораньше, сестра? — огрубел Абдулла.       Ощутив на похолодевшей ладони теплую руку мамы, Шафак поправилась:       — Возможно, я не все знаю, не спорю. Простите, просто не выспалась сегодня. Нет настроения. С вашего позволения.       Постукивание в покои растворило неловкую паузу. Абдулла кивнул Али, чтобы тот узнал, кто за дверьми.       — Мама, — обратился к Нериман после неоднозначного выдоха Абдулла, — ответьте мне на такой вопрос.       — Лев мой, меня ждут девушки в гареме. У меня сегодня столько работы, что и до ночи не управишься. Давай потом обсудим, что хотел? — пожаловалась падишаху Нериман-султан.       — Повелитель, Ирек-эфенди пожаловал, — вернулся в комнату Али с сообщением.       Акджан вновь рассвела, ведь уже представила, как Ирек стоит обтекает в ответ на хвалебные слова Абдуллы в ее адрес.       — М-м-м-м-м! — увлеченная, она вынула кончик языка из-под удлинившихся губ.       — Что ж такое, — пролепетал едва слышимо Абдулла, а затем распорядился:       — Пусть войдет!       Али открыл двери. В унисон друг другу Нериман-, Гюзель- и Шафак-султан обернули шеи на сто восемьдесят градусов.       Едва в пороге показалось побуревшее исцарапанное лицо Ирека, как тут же скрылось за руками застыдившегося мужчины.       — Ой, я думал, вы один! — буркнул Ирек, и немедленно развернулся, унеся ноги из султанской опочивальни, надушенной женским парфюмом.       Разукрашенную физиономию Ирека поймали взором все. Все, кроме Акджан. Девушка и на носочки поднялась, но толком из-за профиля ненавистной ей Шафак она ничего не рассмотрела.       — И вот за него вы собираетесь выдать меня замуж? — проворчала у носа матери-Валиде возмущенная Шафак-султан.       — Я, — подчеркнула Нериман, — не хочу!       — Что там такое? — важно прошелся по покоям Абдулла, подошедши к дверям. Ему тоже не посчастливилось оценить старания кулаками, которым наградили лицо арабского красавца.       — Сейчас узнаю, — моргнул Али-бей.       Впалые, поросшие пушистой бородой, щеки Али нашли боковое зрения Ирека.       — Я думал, там никого нет. В покоях, — объяснился Ирек.       В профиль нос Ирека напоминал Али расплющенную букву «v». Али не знал, как подступиться к вопросу о состоянии дворцового мастера.       — Что-то произошло? — лишь уточнил Али.       — М? — повторил бей за неимением ответа от Ирека.       — Неважно! — прорычал Ирек, а затем, подобно горному потоку, пронесся по коридору мимо хрупкого образа Али.              Опутанные толстенными нитями руки Сары-калфы устали висеть в напряжении.       — Ой, хватит уже, — буркнула она на собеседницу, что вышивала на подложке чистое голубое небо.       — Ну погоди, немного еще, — возразила подружка Сары, оттянув к себе небесно-голубые нити, намотанные на пухлых руках калфы.       Вставшая на табурет рабыня, что кинула на перекладину штору, никак не могла взять в толк, почему с такой грубиянкой как Сара еще кто-то общается.       — Ну как, красиво? — попросила оценки у Сары девушка с длинными, на половину тела, волосами.       Сара вырвала из рук милашки подложку, чтобы лучше посмотреть на вышивку.       — Деревья кривые! — отрезала Сара, и всучила творение подруги обратно ей в руки.       Длинноволосая поджала губы:       — У! Ничего тебе не нравится.       Сара освободилась от нитей и подняла голову на маячившую перед ней рабыню со шторами.       — Ну можешь ты побыстрее двигаться? — упрекнула девушку Сара.       Рабыня оставила на половине дела гардину и зацепилась озлобленным взглядом за женщину.       — Рябишь тут у меня перед глазами! — покрутила рукой у носа Сара, — да и потом, — она подняла голову на свисавшую шторку, — цвет совсем не тот. Иди принеси те васильковые шторы у меня из покоев. Они лучше смотрятся. И под цвет подушек подходят.       Утомленная претензиями, рабыня сдернула рывком переливистую на свету коричневую ткань и, спустившись с табурета, покинула общую спальню.              — Бестолочи одни в гареме! — фыркнула шипяще Сара.       Сложив руки за спиной, Марьям-хатун вальяжно вошла в гарем. Первым делом хазнедар отыскала взглядом Сару.       — Опять без дела прохлаждаешься? — с полуулыбкой, как и привычно было видеть Саре, спросила ее Марьям.       — Ой, не начинай, — скривилась потолстевшая калфа, которую, казалось, раздувало с каждым днем все больше и дальше.       — Бейхан-султан тебя желает видеть срочно. «Немедленно» сказала, — передала приказ госпожи Марьям-хатун.       — Вызывали, госпожа? — надев маску из почтительности, Сара предстала в поклоне перед Бейхан и ее служанкой Разие-хатун в их покоях. Правда Бейхан утоляла жажду, словно нарочно монотонно отпивая из побуревшего стакана. Служанка Разие же изобразила несметное презрение в сторону Сары. Бейхан, с блаженством выдохнувшая после сладкого шербета, вернулась к своей прислужнице. Сара уже хотела было спросить, как долго они вдвоем будут смотреть ей в лицо и молчать, но Бейхан зарядила Саре такую хлесткую пощечину, что стокилограммовая особа едва не свалилась с ног. Шехзаде Хасан выбежал в покои из детской. У Разие аж от сердца отлегло. Служанка стиснула зубы и приподняла голову. Наконец, она почувствовала возмездие за издевательство в хаммаме.       Сара вытерла щеку. Много ума не понадобилось, чтобы понять, а за что ей прилетело. Из детской послышался рев шехзаде Мехмета. У Бейхан было такое страшное лицо, словно один ее вид сам за себя кричал и порицал: внешние уголки глаз и бровей опустились, губы расправились, щеки налились румянцем.       — Госпожа моя, — протараторила шепотком Разие, — шехзаде Мехмет там проснулся!       Бейхан, кивнув на детскую, послала туда Разие, а сама подошла к дверям.       Раз, два, три — и на четвертый стук слуга у покоев отворил двери.       Робкий взгляд лунообразного лица Сары посмотрел на Бейхан. Бейхан-султан указала пальцем на открывшийся коридор, так и вторя ей: «Пошла отсюда». Сара вышла. Шехзаде Хасан теребил в руках жемчужное колье и внимательно наблюдал за тем, что творится. Мать шлепнула ребенка по рукам, как только приметила в них свое украшение.       — Да я же ничего такого не делаю! — возразил шехзаде Хасан, — я же тебе говорил, что мне неприятно, когда ты бьешь меня.       Бейхан указала старшему сыну на «плачущую» детскую, а сама села с расставленными коленями на кровать. Немая госпожа прижала лицо руками, из толщи которых качались взад-вперед нанизанные на нить жемчуга.       Насух-ага возвращался из подсобки с охапкой стройных дров для камина Гюзеель-султан, но не мог не задержаться на полпути. Все потому, что он впервые за три года службы в гареме видит хнычущей Сару-калфу. Сару, которую рабыни смело кличут обнаглевшей гадюкой. Что-то расположило в эту секунду Насуха к Саре, а что, двухметровый раб не осознавал. Он только коснулся незанятой рукой плотного плеча женщины.       — Будь она неладна! Пропади она пр-р-ропадом! — стиснула зубы растоптанная Сара, а затем обратилась через плечо к Насуху:       — ТЫ чего хочешь?       — Почему плачешь? — участливо спросил высоченный мужчина. Золоченая серьга в ухе Аги отблескивала в свете зенитного солнца, что сквозило в приоткрытое в галерее окно.       Сара, разумеется, поведала о сути дела, но что мог обычный раб как Насух? Но с чем точно был способен помочь Саре Насух — это отвести калфу к Гюзель-султан. Последняя настаивала на встрече с госпожой.       Султан Абдулла догадался, что бесполезно требовать от матери, а теперь еще и от сестры — Шафак — почестей, да хотя бы элементарного «спасибо» в адрес Акджан. Посему, правитель подарил девушке незабываемое по эмоциям путешествие по кварталам Стамбула.       — Так все-таки куда мы идем? — напрочь заинтригованная, Акджан вопрошала султана, только и успевая бежать вслед, — хотя бы намекните.       Абдулла повернул шею к Акджан, попутно оправив капюшон, чтобы не мешал. Кроме еще более интригующей, чем сама прогулка, падишаховой улыбки, Акджан ничем не была удостоена. Помимо прочего, в таком простецком одеянии султан представлялся Акджан как обычный провинциальный мужчина, как плотник в мастерской, или как купец на черном рынке близ мечети. А еще Акджан так рада и беззаботна, потому что перед прогулкой, наконец, избавилась от пресловутого гипса. Лекарша гарема подтвердила, что в нем больше нет необходимости.       — Если устала, можем сесть на повозку, — предложил спутнице султан Абдулла. Да и сам он потел от жарковатой погоды.       Акджан сразу же отказалась.       — Нет, нет-нет. После того, что случилось, я боюсь этих поездок как огня.       Что и говорить, если девушке изредка еще и по ночам во снах всплывает сцена происшествия с каретой, из которого Акджан чудом вышла живой.       Воспользовавшись теплой, лелеющей душу и тело погодой, Нериман-султан выбралась в дворцовый сад.       — Груши уже поспели, Марьям, — заметила Нериман, щурясь на крону дерева.       Хазнедар сама в том убедилась, когда нашла глазами наливные изжелта-зеленые плоды.       — О, вы правы. Прикажу Насуху-аге собрать сегодня-завтра, — доложила Марьям позади.       — Ох-х-х, — игриво треснул себе по лицу гуляющий с Марьям Муслим.       — Что-о не так, Муслим? — спросила Нериман, поняв все по звукам.       — Не доверял бы я этому бесу! — взвизгнул Муслим-ага, а затем предложил:       — Лучше я все соберу.       Все уже наслышаны в гареме о вражде главного евнуха с преданным слугой Гюзель-султан. Нериман развернулась к Аге.       — Нет-нет, напротив, — поправила Муслима султанская мать, — пусть поработает. Этому наглецу следует почаще напоминать, что он безвольный раб, призванный обслуживать интересы династии.       И Муслим-ага расцвел.       — А-а-а, — засверкал он кривоватыми зубами, — как прикажете. Да.       — Валиде Нериман-султан! — окликнул госпожу женский вибрирующий голос.       — Что такое? — спросив себя, Валиде отозвалась на звуки — возгласы бежавшей к ней Гюзель, что подобрала платье, дабы не запутаться в тюльпанах и хризантемах, изобиловавших в саду.       — Абдулла вместе с Акджан выбрался в город! — не удостоившись поклониться, тут же выдала Валиде Гюзель, — куда они пошли? Мне это очень не нравится, госпожа.       — Ну от меня ты что хочешь? — холодно спросила Нериман.       — Чтобы вы навели порядок в этой огромной империи, в которой творится настоящий бардак, — сдержанно предложила Гюзель.       Нериман-султан долго молчала: госпожа просто занюхалась благоухающими головками белых роз. Но пытливый ум Гюзель удовлетворила, поддев ее:       — А ТЫ не допустила беспорядков, пока управляла гаремом?       — Причем здесь это? — закрыла глаза взлохмаченная Гюзель.       — Абдулла и так на тебя уже не смотрит. Было б, что терять! Занимайся сыном — Коркутом! Сын — это самое важное! — дала напутствие матери своего старшего внука Нериман.       Вместо прислушивания к совету Гюзель взглянула через плечо коварным лицом на Марьям с Муслим: вдруг какие-то рабы посмеиваются над ней? Однако оба опустили головы.       — А почему вам неинтересно, куда они пошли? Вы как будто нарочно подталкиваете Акджан в объятия к моему любимому, — предъявила в спину Нериман Гюзель.       Мать падишаха повращала влево-вправо шеей, очертив глазами круг, словно бы Гюзель не так уж и не права.       Акджан сняла с себя платок, как только ступила на порог поместья. Чьего? Кто здесь их ждет? Вдруг это все подвох? Акджан хоть и доверяла Абдулле, зная султана не первый год и видя добродушное отношение к себе, но вопросы сыпались сами по себе.       — Повелитель, хотела сказать, хоть, наверное, и не вовремя, но я слышала, как Махмуд-паша у зала заседаний обсуждал Ирека-эфенди. С ним что-то случилось, с Иреком? — робко просочилась с вопросом Акджан, ступая по длинной-длинной прихожей с Абдуллой. Тем более она еще в покоях султана не могла взять в толк, отчего Ирек скрылся в пороге, так и не войдя внутрь. Акджан взглянула вокруг. Со стен свисали игрушечные сабли, напялены были на гвозди фуражки, а на подоконнике скучала запыленная временем груда ракушек.       — А где ты слышала такое про Ирека? — скользко уточнил Абдулла, когда Акджан ожидала вразумительного ответа.        — Пока ждала вас у зала Совета, — огорченно и смятенно проговорила Акджан.       — Ну, вот мы и пришли, — объявил Абдулла, а затем постучал в деревянную дверь.       — Хотя, стой! — передумал Абдулла, обхватив Акджан за плечи, — подожди меня пока здесь.       — Хорошо, — с легким страхом согласилась девушка, ибо не понимала, чье же это поместье такое необычное. Капитана корабля?       Акджан и не подозревала, как метко и точно в цель ударила ее интуиция.       — Повелитель, о, повелитель, доброго дня! Доброго дня! — расцеловал в поклоне рукав падишаха адмирал Доган Реис, отпрянув от карты.       — Непривычно видеть тебя здесь — в домашней обстановке, а не на борту корабля, — признался Абдулла, осматривая комнатку молодого успешного парня.       Акджан была бы сама не собой, если бы не воспользовалась случаем и не прислонила к двери ухо: уж больно звонко беседовал падишах с незнакомцем. Но голос парня девушке понравился сразу же.       — Да у тебя и поместье не шибко-то отличается от палубы, — подметил забавляющийся Абдулла, натыкаясь то здесь на морские зубья, то там на полотна из пиратских символов.       Акджан не особо прельщало слушать обсуждения морских атрибутов. Она уже и так догадалась, что падишах привел девушку в поместье к моряку.       — Ты же помнишь, что я в военном лагере обещал тебе сделать подарок в качестве вознаграждения за добросовестную службу? — уточнил Абдулла у Догана.       Акджан перепугалась до ужаса, еще пуще обострив слух. Все потому, что подозревала в качестве этого пресловутого подарка себя.       — Я не думал, что вы это всерьез, повелитель, — поулыбался Доган Реис.       — Но я тебе обещал. Обещал устроить твою жизнь, — напомнил глава государства, — ведь нельзя всю жизнь целиком прозябать в пучине морских просторов. Ты потом, к старости, сам будешь сожалеть, что упустил возможности. А они есть, поверь. Есть очень милая девушка, с которой я бы хотел тебя познакомить.       — Оу, — изумился, но нельзя сказать, что не воодушевился молодой адмирал.       — И она здесь, — порадовал преданного человека Абдулла. Султан открыл двери Акджан. Скукожившаяся, она мелкими шажочками вошла внутрь, а дыхание от волнения сперло.       — Зовут Акджан, — представил Догану спутницу Абдулла.       Доган покивал девушке. Будучи чувствительной по отношению к людям, Акджан пробить оболочку из странной полуулыбки Догана не сумела. Она настолько увлеклась сканированием адмирала, что Реис чуть поднапрягся.       — Она уже во второй раз спасает нашу династию. Королеву Маргариту именно она разоблачила, — похвалил Акджан Абдулла, обращаясь к Догану.       — Простите, — хмыкнул адмирал, потянув рот к уху падишаха, — а она не в вашем гареме?       — Да что ты такое говоришь? — удивился странности Реиса Абдулла.       Акджан, конечно, не отрицала, что парень хорош. Эдакий эталон мужской свежести. Словно более молодая и упрощенная версия Ирека, по мнению Акджан.       Когда Доган принялся перешептываться с Абдуллой, Акджан стала подготавливать себя к очередному удару. И готова была нанести удар в ответ. Она разочаровалась, потому что ни волосы, которые она по старой доброй привычке поправляла, ни грудь, которую выставляла вперед — ничего не возымело мнимого эффекта, на который понадеялась Акджан.       — Сколько вам лет? — впервые адмирал задал вопрос лично Акджан.       — Двадцать пять, — пискляво буркнула Акджан с пересохшим горлом. Произнеся, пожалела, что открыла рот. Она придиралась даже к своему тембру. Женщина она, или девчонка с наивными голоском и путающимися мыслями?       Доган Реис протер лицо левой, после правой ладонью, и сказал падишаху:       — Я благодарен вам, безумно, за столь трепетное отношение к своему рабу.       — Замечательно! — возрадовался Абдулла, а за ним и, наконец, отпустила мрачные мысли остепенившаяся Акджан.       — Однако я бы не хотел пока семью, — возразил Доган Реис.       — М-м, — горестно закивала сплющившая губы Акджан, просквоженная разочарованием, к которому сама же себя и готовила все эти десять минут.       Абдулла о чем-то спорил, как-то переубеждал адмирала. И так до тех пор, пока Акджан не обратилась к нему:       — Повелитель, да ладно. Не упрашивайте человека. Вы же видите, что он не хочет. Зачем мучить его?       Выдав жалость к себе, девушка надеялась теперь услышать от Реиса что-то вроде «да нет, я хочу, на самом деле», но когда Акджан последний раз слышала подобные прелести от мужчин? Если не сказать, что этого последнего раза и не существует.       Падишах не стал наседать на адмирала. Он пообещал и себе, и Акджан, и ему (каждому отдельно) вернуться к этому вопросу позднее. Однако на выходе из поместья Акджан попросила султана больше никогда не поднимать эту тему с Реисом. На этом компромиссном решении падишах империи и его мечущаяся по жизни спутница отправились ко дворцу.       Стамбул. Август 1698 года.       Пронесшиеся почти три года неизбежно соединили, разлучили, возвысили или сбили с пьедестала членов правящего дома — кому насколько повезло, и кто как работал над собой.       Например, ни Нериман-султан, ни ее дочери Шафак-султан не удалось выстоять под давлением Абдуллы. Падишах сказал «быть браку Шафак и Ирека», и брак состоялся. Свадьбу сыграли без лишних пышных торжеств. В ночь заключения брака Ирек, по пожеланию Шафак и под строгим приказом Валиде Нериман, и волосинки чернокудрой стройной султанши не коснулся. Дворец, в котором когда-то Шафак-султан рухнула навзничь, потеряв на некоторое время память, вновь открыл ворота и принял в свои хоромы супругов — ее и Ирека.       Время освежает сознание, открывая путь к новому. Так получилось и с Акджан. Встретившись дома с мамой — Фелиде — они вдоволь наплакались по усопшему Сахиру. Одна горевала по брату, которого не ценила при жизни, а вторая никак не могла смириться с тем, что позволила сыну отправиться на войну. Женщина и за компенсацией в виде денежных отчислений обращалась к Абдулле, но ничем, кроме позорных грошей, удостоена не была.       А освежилось сознание Акджан очень просто: девушка усердно занимается в медресе при мечети Хасана Акари. Да, духовник империи сдал окончательно — почечно-каменная болезнь прогрессировала на полную мощность. Однако это не мешало ему преподавать даже прикованным к постели. Бесценной для Акджан была сама обстановка занятий: на уроках только она, и никого больше. Теперь искоса не посмотрит никакой красавчик, отвлекая своей божественной натурой мысли, и не перешепнется за спиной стервозная сплетница.       Единственное, что несколько подорвало доверие Хасана Акари к своей ученице — ее отсутствие второй день подряд на занятиях.       Увешанное целыми четырьмя браслетами запястье и облаченные кольцами пальцы элегантно опустили монетку в квадратный сосуд с символическим отверстием под деньги.       — Это отнеси Кудрету-эфенди, — распорядилась Нериман-султан, указав мерцающей от драгоценностей рукой на ящичек.       — Как изволите, — приклонилась хазнедар Марьям-хатун.       Без разрешения войти султан Абдулла, прямо говоря, ворвался к Валиде-султан в покои.       — Матушка! — вскрикнул повелитель, выставив перепуганное поросшее бородой лицо.       Его встретила не менее удивленная Марьям-хатун с лоснящимся соболиным мехом на плечах. Абдулла невольно завис на плечах хазнедар: не то матери уже деньги некуда девать, и она теперь даже прислугу в золоте купает, либо султанша попросту сошла с ума, сначала нахлобучив покои великолепнейшими тканями из шафранового шелка, хрустальными чашами, и ломящимися сундуками с хризоберилловыми ожерельями, а теперь наряжая всех вокруг.       — Доброе утро, сынок.       Валиде протянула руку. Абдулла поцеловал прямо в жадеитовый браслет, поскольку не нашел ни одного «живого» места на запястье матери.       Абдулла окинул покои взглядом — безумствующим.       — Не пора ли остановиться, мама? Это уже перебор, — возмутился Абдулла, намекнув на великолепно мерцающее безобразие вокруг. Именно так следовало оценить обстановку покоев.       — Лев мой, я так плохо спала ночью из-за этого нескончаемого дождя. Давай без скандалов, я тебя прошу, — предложила правителю чуть-чуть сгорбившаяся Нериман с проблескивающим седым волоском на виске.       — Дожди уже всем надоели, — поддакнул Абдулла.       — Так что у тебя случилось? — напомнила Нериман.       — Акджан-хатун пропала из дворца. И никто не знает, где она. Никто ее не видел! — объявил султан.       В разговор вмешался настойчивый дверной стук. Подоспела ункяр-калфа, т.е. старшая калфа гарема — Сара.       — Что-то срочное, Сара? — уточнила у пухлой женщины Валиде.       — Полагаю, да, госпожа. Прибыл астролог из Ускюдара. Хочет как можно скорее встретиться с повелителем. Говорит, это важно, — доложила ныне старшая калфа Сара.