49 глава

      Махмуд-паша оценил, какой воистину животный мощный страх горит в глазах лондонских аристократов — Вильгельма и Рикарды — а затем удовлетворил любопытство Акджан:       — По приказу султана Абдуллы Хана проводится облава на жителей города. Подчиниться или воевать — решать только вам.       — Псиное отродье! — выругался на османского пашу и сподручника Вильгельм. Музыканты же напомнили Акджан крыс, бегущих с тонущего корабля, не иначе: схватив покрепче инструменты, они поскакали стройной шеренгой к выходу — никто из янычаров и глазом не моргнул.       — Не убивайте нас! — ударившись в позицию жертвы, звонко замолила графиня Рикарда.       Али-бей хмыкнул.       — Никто вас не собирается убивать, — тихонько разъяснил он англичанке, скрепив руки за спиной.       И пока Али разбирался с хозяевами, Махмуд-паша продублировал свой вопрос Акджан:       — Так что с рукой, хатун? Кто это тебя опять так?       Судя по словам паши, полагала Акджан, в Стамбуле уже наслышаны о том, как ей вечно достается то по глазу, то по голове, а теперь и вовсе покалечили. Но сама формулировка вопроса натолкнула Акджан на ловкую мысль.       — Это все Гюльбахар-хатун, будь она неладна, — заявила Махмуду Акджан.       — Гюльбахар-Маргарита? Королева?! — изумленно переспросил великий визирь.             — Да, она. Она самый настоящий дьявол, паша. Когда падишах покинул столицу, Гюзель-султан приказала сослать Гюльбахар обратно сюда, в Лондон. Я тоже с ней поехала, потому что мы с ней к тому времени крепко подружились. Но Гюльбахар — сплошная ложь! Она желает зла нашему государству! — рассказала Махмуду-паше Акджан.       Паша сымитировал жевание — вероятно, призадумался над словами собеседницы.       — Какому нашему государству? — тихонько уточнил он, будучи подозрительным к Акджан.       — Государство нашего повелителя султана Абдуллы, само собой, — ответила она убедительно, — и именно Гюльбахар виновата в том, почему я сейчас здесь. Эти люди подобрали меня на улице, спасибо им, — девушка намекнула на графов, в чей дом сейчас и ворвались визирь с беем.       — Гюльбахар тебя выкинула по дороге на улицу? — растопырил глаза Махмуд, словно в речи девушка прозвучало нечто фантастическое.       Акджан же подрастерялась. Однако как только вспомнила о том, что ей отнюдь не впервой в жизни лгать визирям и госпожам, она закивала:       — Нет. То есть не совсем. Она организовала покушение на меня, натравила на меня своих друзей. Я чудом сбежала из этого проклятого места. Это был такой кошмар! Не знаю, как я выжила. Но Гюльбахар и этого оказалось мало, паша! Она приказала напасть на меня по дороге в Стамбул. В итоге… — Акджан покосилась на загипсованную руку, — вы сами все видите.       — Пощадите, молю! — не унималась на заднем фоне Рикарда, пока ее супруг Вильгельм горделиво молчал, внимая словам Али в отношении их перспектив.       — Да уж. В какие только приключения ты ни попадаешь, хатун. Угораздило же тебя, — подметил не без усмешки Махмуд-паша, — сколько лет тебя знаю, так постоянно с тобой что-то происходит. Не задумывалась, почему, хатун?       Акджан подняла глаза на Махмуда.       — А я уже все знаю. Я сделала выводы. Не беспокойтесь, — убежденно произнесла она, чтобы не чувствовать себя немощной.       — И какие выводы ты сделала? — навис над Акджан визирь.       — Паша, — цокнула Акджан.       — Говоришь, тебя эти люди, — Махмуд кивнул на графа с графиней, — нашли брошенной в лесу и выходили?       — Угу, — произнесла Акджан так, словно измучилась повторять одно да по тому.       — Нет смысла их убивать, Паша Хазретлери, — вернулся к Махмуду с выводом Али-бей.       Акджан даже улыбнулась.       — Они согласны платить дань, — доложил Махмуду безэмоциональный Али.       — Отлично, а то запах крови мне уже на пальцах чудится, — потупился в сторону Махмуд-паша, порадовавшийся, что не нужно вынимать саблю из ножен, — а с ней что? — мужчина намекнул на Акджан.       Акджан изрядно разнервничалась, не сумев спокойно устоять на месте, когда о ее участи и судьбе спросили Али-бея. Али-бея — т.е. мужчину, который узрел досыта всю противоречивую натуру Акджан в свое время. Девушка не рассчитывала на лучший исход.       Али-бей едва не соединился носом с Акджан-хатун. Девушка опустила веки, поджала губы. Она уже собралась нанести первой удар, чтобы ей прежде не прилетело, как вспомнила, что она еще недавно заключила с собой договор: что бы ни случилось, но настало такое время, когда нужно в смирении склонить голову перед выкатами судьбы.       — Поедешь с нами в Стамбул? — спросил Акджан Али, а сам развернул голову на девяносто градусов.       — А такое возможно?! — с энтузиазмом подхватила Акджан.       — А ты здесь хочешь остаться? — с едва скрываемой усмешкой спросил Махмуд-паша.       — Еще чего, — проворчала Акджан.       — Поехали, — решил Али-бей.       — А я смогу переговорить с султаном Абдуллой? Мне нужно насчет Гюльбахар этой с ним побеседовать, — задала вопрос вслед Али Акджан.       — Ты в любом случае увидишь повелителя, — обнадежил девушку Махмуд-паша, распахивая скрипучую дверь, как тут же добавил:       — Именно султан Абдулла Хан будет решать твою дальнейшую судьбу.       И Акджан затревожилась. Стеклянные синюшные глаза девушки попрощались с ехидно-лукавыми лицами графа с графиней. Целый месяц Акджан жила как в тумане. Вроде в тепле и уюте, а вроде и на каторге, где чувствуешь себя самой последней рабыней в услужении льстивых и фальшивых хозяев.       Махмуду с Али оставалось заявиться с рейдом в еще одну лондонскую усадьбу, чтобы потом со спокойной совестью вернуться в военный лагерь.       Султан Абдулла же не терял ни минуты: он оставил сокольничего близ шатра с ротой янычар, а сам оставил лагерь. Парню надлежит предупредить Махмуда-пашу с Али, что повелитель на пути в Бурсу, и им можно возвращаться в столицу. Однако на молодых пышногривых жеребцах уже не поскачешь: среди пассажирок девушка. Акджан-хатун следует сопроводить в Стамбул на карете, как считали Махмуд-паша с Али-беем, — в ее-то положении, со сломанной ключицей.       Грузинские хачапури Алтынджак-хатун доводилось не раз пробовать в гареме: повар Хикмет-ага щедро обсыпал их поверхность крошкой от миндаля, и получался своеобразный сливочно-ореховый привкус. А вот турецкие хачапури, живя в столице одноименной страны, Алтынджак ни разу не отведывала. И только теперь, оценив умелые руки Гёлистан-хатун, молодая женщина страшилась лишний раз их в рот брать, дабы яичный желток не растекся по подбородку и не опозорил ее перед Терканом-эфенди — племянником Гёлистан.       — Может положить еще пышечек? — предложила у печи Гёлистан, косясь на стол, блестевший угощеньями.       — Нет, нет-нет, — в один голос любезно отказались Алтынджак с Терканом, а затем встретились невинными глазами за столом.       Все никак не оставляя в покое печь, Гёлистан-хатун интригующе лыбилась себе под нос.       — Кушайте, пока готовлю, — все-таки выставила на стол таз с пышками чернобровая дама.       Глаза Алтынджак округлились подобно ароматному тазу, который внезапно очутился у ее носа.       — Тетя, отпусти женщину. Вдруг у нее дела, — попросил Гёлистан Теркан, имея в виду Алтынджак, лицо которой мужчина теперь уже толком и не видел из-за таза. Впрочем, Алтынджак повезло не больше: лоснящиеся пряди-шторки Теркана без конца норовили спрятать за собой облик мужчины.       — О, нет, что вы. Я не тороплюсь, — вежливо возразила Теркану Алтынджак и выжидала, пока тот в ответ взглянет на нее. Выжидала, но тщетно.       — Какая ты умная хатун! — громогласно похвалила Алтынджак Гёлистан, присаживаясь к племяннику, — не напрасно с тобой подружилась Фелиде.       Будучи невесткой Фелиде, мамы Акджан, слово «подружилась» как-то не подходило, по мнению Алтынджак, и она поправила хозяйку дома:       — Вы ведь знаете, что я замужем за ее сыно…       — Ой, какие тучи плывут за окном, ты посмотри-и-и! — закричала как ненормальная Гёлистан. Ни сама не расслышала, что сказала прежде Алтынджак, ни племяннику Теркану не дала этого сделать.       — Да небо же ясное, — возразил Теркан с кольцеобразной подрумяненной выпечкой в руке.       — Так, кушайте, — сменила тему Гёлистан, когда поняла, что выглядела со своей звучной репликой нелепо. Ей даже хотелось предупредить Алтынджак о том, чтобы она не смела и намекать Теркану, что замужем.       Ни Гёлистан намеченных целей не добилась (Теркан даже о досуге Алтынджак не изволил поинтересоваться), ни Алтынджак не поймала ни одного знака внимания от милого парня. С куском хачапури и парой тройкой пышек в узелке Алтынджак покинула жилье подруги Фелиде, и направилась домой, к самой Фелиде, чтобы та ничего не заподозрила.       Днем ранее.       Надушив комнату ладаном, Фелиде-хатун оставила на парче благовония и прилегла рядом с мурчащим серо-бежевым комочком шерсти. Мама Акджан прошлась по пузику кошки Ласки и животное издало доверчивое блаженное «мр-р».       — Золото мое, — тоскливый голос Фелиде наградил кошку комплиментом, — ты одна у меня осталась. Все покинули меня. Акджан во дворце султана, Сахир на войне, да поможет ему Всевышний, жена его… — и Фелиде призадумалась, — тоже… не пойми где.       И женщина изрядно занервничала. Ласка вытянула вдоль лапы, увеличившись в длине раза в полтора, а после спрятала влажный носик в ткань.       В дверь дома художников, т.е. в жилище Фелиде, настойчиво принялись стучать. Будто не могут подождать.              — Добрый день, — Фелиде открыла двери.       — Фелиде-хатун, верно? Вам письмо из военного лагеря, — отчитался молодой человек с предельно серьезным лицом, вручивший женщине бумажную трубочку, скрепленную султанской тугрой.       — Мне? Из какого лагеря? — растерялась сорокавосьмилетняя женщина.       Парень стоял истуканом.       — А-а. От Сахира, да? — расплылась в улыбке мать Акджан.       — Возьмите, пожалуйста, — всучил с силой письмо парень, — всего доброго! — и закрыл с той стороны двери.       Целую пресловутую минуту по пути от порога к спальне Фелиде возилась с письмом: хрустящая бумага отказывалась разворачиваться. Нервирующий звук разбудил и кошку Ласку. Зверь навострил уши, пристально смотря на хозяйку.       Фелиде открыла письмо, но не начала читать — не успела. Ей тут же, как нож в сердце, попалось на глаза сплющенное слово «скончался». Женщина перестала дышать. Начерпав отваги, она поднялась взглядом на верх листка.       — Ваш сын… Сахир… — бормотала под нос Фелиде, пробегавшаяся по письму, — в ходе военной… стычка… англичан… тяжело ранен… ах!!!       Мать заслонила губы ладонью. Не то слово, не то целое предложение как будто вылетело вон из сухой бумаги и вонзилось Фелиде-хатун прямо в эпицентр облившегося кровью сердца. Ласка вскочила на четвереньки.       — Да бред, — осипло промолвила Фелиде, потянувшись головой к плечу. Как воздуха женщине не хватало продолжения. Она машинально перевернула листок, на котором не было ничего, кроме изжелта-белой пустоты.       — Да не верю, — повторила Фелиде, вернувшись к содержанию письма.       «Стойко держался, несмотря на четырехкратное ранение кинжалом» — прочла убиваемая горем мать. Фелиде взвыла в толщу прижатой к губам ладони. Кошка шмыгнула из комнаты, напуганная звуками от хозяйки.       И теперь, спустя сутки с лишним, когда солнце заснуло и вновь пробудилось на небосводе, когда птицы с муравьями, прежде задремав, теперь вновь порхают и ползают, Фелиде-хатун словно зависла на месте. Словно минута, в которую ей сообщили о гибели сына, растянулась на двадцать четыре часа. Словно четырнадцатое июня — это то же самое тринадцатое июня… И не знаешь, как запустить стрелку часов вперед…       В двери дома застучали. На сей раз отнюдь без настойчивости. Отечное лицо Фелиде-хатун, почти что пьяное, плавно повернулось на двери. Но что этот стук на фоне обжигающей тоски в груди? Фелиде не знала, который час, не ведала, куда со вчерашнего дня пропала кошка Ласка, не понимала, живет она еще, или уже попала на тот свет. Слепящее солнце сквозь окно вздымало пылинки и водружало туман в комнате.       — Откройте, пожалуйста! — донеслось за порогом.       Знакомый тембр приподнял маму Акджан на ноги.       — Простите, на базаре встретила подругу, мы с ней заболтались, — затараторила Алтынджак, как только свекровь открыла ей двери, — а потом оглянулась на время — уже очень поздно. Я и решила переночевать у нее. Я… Что с вами?       Этот пугающий взгляд, взгляд раздавливаемой горем матери мог отхлестать получше всяких розог. Отечные щеки и красные веки свекрови перепугали Алтынджак. Но горе победило. На лице несчастной матери раскатились слезы.       — Сахир… сказали, что… я… — не могла подобрать слов Фелиде, — погиб…       — Сахир? Он? Погиб? — обескураженное лицо Алтынджак вытянулось вперед, — на войне, да? А вы уверены? Просто это могут быть интриги. Я уже ничему не верю. Кто вам принес письмо?       — Да замолкни ты уже! — стиснув зубы, осадила Фелиде ревом собеседницу. Алтынджак сглотнула.       — Строишь здесь стоишь невинное личико, — предъявила прежней невестке мать Акджан, — шастаешь по кварталам. Что, с Гелистан спелась? Ее сын тебе понравился? Или кто он там ей? Она ж советовала тебе его в мужья. Прыгнула уже к нему в постель?       — Ну что же вы такое говорите? — тихонько проблеяла Алтынджак, боясь ответной реакции.       — Да потому что тебе никогда не нужен был мой сын! — с полной грудью обиды и негодования выпалила Фелиде в лицо Алтынджак, — лгунья! Я не слепая. Спали в разных комнатах! Ели порознь! Но мой ребенок ничем не хуже других! А ты его предала! — и лицо Фелиде сморщилось в плаче:       — Как ты моего сыночку могла предать?       — Ну как же так? Какое же предательство? — состроила жалобное лицо Алтынджак.       Фелиде одернула от себя руку потянувшейся женщины.       — Ты забыла? Ты именно благодаря Сахиру спаслась тогда. Ты помнишь? Если бы не замужество, ты бы сгнила на невольничьем рынке! Мать султана хотела тебя вышвырнуть вон, — грозный голос Фелиде напомнил Алтынджак, — ты это понимаешь? Благодаря Сахиру ты дышишь! Ты сказала, что пойдешь замуж, и только это тебя спасло! А ты его забыла!       — Мне… — замялась Алтынджак, уже тоже начав пускаться в рыданье, — мне так жаль, я клянусь! Я даже… Это такое горе!       — Уходи, — холодно попросила Алтынджак Фелиде.       Молодая женщина замолчала. Прозрачная капля опускалась ей на верхнюю губу.       — «Уходи» говорю, — повторила Фелиде, хлестко скидывая с щек слезы.       — Фелиде-хатун… — жалобно промолвила Алтынджак, — прошу…       — Убирайся вон, — повысила голос Фелиде.       Алтынджак горела со стыда и от немощности.       — Вон отсюда! — перешла на крик Фелиде.       Алтынджак окончательно потерялась — и слов не могла, не успевала подобрать.       — Чтобы духу твоего здесь больше не было! — прорычала на Алтынджак Фелиде.       Алтынджак поджала губы и развернулась. Дверь за ее спиной звонко закрылась. Молодая женщина брела вдаль, промаргиваясь, чтобы было видно вокруг хоть что-то.       Фахрие-хатун уложила малыша своей госпожи Шафак в детской, а сама поспешила к султанше. Женщины повстречались уже в коридоре.       — Что такое, Фахрие? Я спешу встретить повелителя. Маме уже сообщили? — спросила служанку Шафак, уткнувшись в нее.       — Марьям-хатун сказала Валиде-султан, да, — пропищала Фахрие, а затем привстала на носки и потянулась к уху Шафак под нависшей черно-угольной копной.       — Ваш брат Селим-эфенди срочно хочет видеть вас у себя, госпожа, — известила дочь Валиде нянька Орхана.       Шафак обомлела.       — Что, сейчас? Повелитель пожаловал во дворец. Что опять нужно Селиму? Ну когда он успокоится и поймет, что у нас нет будущего? — прокричала Шафак, но прервалась на символичном «кхм-кхм», так как боковое зрение подсветило ей хазнедар Марьям, которая вечно бродит по коридорам как надзиратель. Даже в султанском дворце в Стамбуле при Валиде женщина так своенравно себя не вела.       — Дорогу-у-у-у! — разбил коридорные перешептывания звучный голос стражника. Султан Абдулла Хан вошел во дворец в Бурсе.              Не успели двери покоев открыться, как Валиде Нериман-султан полностью отпрянула от подушек и приняла сидящую позу, лишь бы не досаждать болезненным видом. Единственное, от чего никак не могла отказаться султанша — это диадема из хризолитов. На голове Нериман-султан она обретала особую ценность, не говоря уже о том, что скрашивала отсутствие туши на глазах и блеска на губах.       — Ну наконец-то, — пролепетала себе под нос страдающая сердцем госпожа.       — Ма-а-атушка! — отозвался повелитель. На радость Нериман Абдулла отозвался с такой жадной и глубокой любовью и нежностью к матери, что Валиде-султан невольно погладила голову сына-султана точно так же, как обнимала его кучерявые волосы в десятилетнем возрасте, пока Муфида-хатун застегивала пуговицу на кафтане ребенка, сопровождая будущего султана на учебу.       — Победили неверных? Мы с Марьям-хатун дни и ночи за тебя и армию молились, — сказала Абдулле Нериман.       — Все хорошо. А где же лекари? Стража! — распорядился султан.       — Мне уже намного лучше, сынок. Увидела тебя и стало гораздо легче, — добросердечно произнесла Валиде-султан.       Первым делом средних лет падишах осчастливил мать известием, которое Нериман-султан однозначно должно было оказаться по душе.       — Вероятнее всего, я не буду заключать никях с Гюльбахар-хатун, матушка. У меня появилось достаточно подозрений на счет этой чужеземки, — сообщил Валиде Абдулла.       — Что, предательница она, да, сынок? — проговорила бледнейшими губами Нериман.       — Вполне может быть, — со смятением предположил Абдулла.       — Материнское чутье никогда не подводит, Абдулла. Я не напрасно умоляла тебя послушать меня и вышвырнуть эту женщину. Ну не понравилась она мне! С чего бы ей вдруг добровольно приезжать в империю и проситься к тебе в жены? Уму же непостижимо, — рассудила Нериман-султан.       — А где же Шафак? — завертелся на постели ищущий взор правителя.       Султанская сестра предпочла остаться у приоткрытых дверей в покои. Шафак-султан бы давно вошла, давно бы приобняла брата-султана, по которому соскучилась, но речи, которые вели Валиде и султан, застопорили госпожу. Шафак слушала, как Абдулла настаивает на ее свадьбе с Иреком, как старается убедить мать в благоразумии подобного решения, и как Валиде упрашивает повелителя не совершать глупостей.       — Понимаю, мама, вам неприятно осознавать, что когда-то Ирек-эфенди слыл вашим любовником, но уже все обо всем позабыли, могу уверить вас, — склонял мать на сторону своего решения Абдулла.       — Еще и это, — добавила Нериман, согласившись, — как будто больше кандидатов нет, сынок! И, кроме того, хватит нам уже вмешиваться в личную жизнь госпожи. Зачем обрекать Шафак на страдания, если она не хочет этого брака, если противится, если не любит этого мужчину? У Ирека одни бордели на уме. Сынок, скажу тебе как есть, но Шафак и Али особо не любила.       Абдулла обомлел.       — У нее другая натура. Я тоже не сразу это поняла, — пояснила Нериман.       — Судя по тому, что она полюбила двоюродного брата как мужчину, я бы так не сказал, — возразил султан Абдулла.       Сердце Шафак-султан скакало внутри груди от речей, что слышала госпожа.       Абдулла не отступал:       — А вы саму Шафак спрашивали? У сестры есть ребенок, мой любимый племянник. Вы хотите, чтобы Орхан рос без отца? Может она не против замужества?       — Против! — заявилась с решением Шафак-султан в пороге покоев. И пусть ее упрекнут в подслушивании чужих разговоров, считала молодая женщина.       — Шафак, сестричка! — встретил с благоговением чернокудрую султаншу Абдулла.       Дочка Валиде самолично вернулась к теме о замужестве. Вместе с Нериман-султан она убеждала Абдуллу в нецелесообразности брака с Иреком. На фоне таких горячих разговоров никто и не вспомнил о Селиме. А кузен Шафак тем временем сам дал о себе знать. Невысокий мужчина ввалился в покои и первым делом, когда родня обратила на его странный вид внимание, Селим огласил:       — Я люблю Шафак. Я прошу у вас ее руки. Пожалуйста.       Шафак-султан зажмурила глаза, чтобы спасти себя от стыда, в котором сгорала дотла. Селим шлепнулся на колени. Кафтан поджался под ногами, отчего пояс развязался, вывалив символическое пузико под сорочкой наружу.       — Прошу ее в жены, — дремучим голосом запросил у своего двоюродного брата султана Абдуллы Селим.       Шафак-султан встала с постели и унеслась поскорее в угол покоев, браня всевозможными ругательствами идиота кузена.       — Ты в себе ли, Селим? Это что еще за вид? — отчитала племянника Нериман, потому что не понимала, как еще Абдулла с Шафак не узрели в нем пьяницу.       — Абдулла, что ты молчишь? Скажи же ему, что это невозможно! — попросила сына встревоженная Нериман. Колкий удар «вонзился» в сердце. Валиде-султан прижала руку к груди. Она молилась о том, чтобы опять не слечь.       Шафак сгорала от стыда, а Абдулла, наслушавшись Селима, пришел к решению: браку Шафак с Иреком быть! Столь навязчивое и вульгарное предложение от двоюродного брата возмутило всех без исключения. Хазнедар Марьям-хатун аналогично господам не скрывала своего изумления, когда с долькой брезгливости смотрела в профиль явившегося Селима-эфенди.       — Мама? — наконец, обратил внимание на Нериман Абдулла, правда, когда та уже с прижатой рукой к груди опускалась на подушку. Лекари незамедлительно явились в покои.       По истечении часа госпоже полегчало. Султан Абдулла не видел ни малейшего повода задерживаться в Бурсе. Ссылка и наказание Нериман-султан давно подошли к концу.       Но прежде, чем отвезти маму в Стамбул, султан Абдулла распорядился насчет Селима: мужчина вернется туда, откуда и приехал. А это как раз Бурса. Здесь в Бурсе у него имеется поместье. И если бы не военная угроза, вряд ли бы судьба свела Селима с Шафак.       — Повелитель, — обратилась к Абдулле Шафак, когда ступила вместе с мамой за порог дворца, — а как Али-бей поживает?       Абдулла не понимал заинтересованности сестры. Нериман-султан же, что опиралась на руку Марьям-хатун, пропустила на лицо улыбку, когда Шафак упомнила о бывшем муже.       — Все, как и всегда, слава Всевышнему, — неоднозначно отвечал Абдулла.       — Осторожнее, дай его мне, — попросила у Фахрие-хатун своего годовалого сына Орхана Шафак.       Абдулла, Нериман и Шафак поднимались в карету.       — До свидания! — закричал сиплый голос Селима-эфенди с дворцовой террасы.       Шафак-султан поскорее уселась внутрь повозки вместо того, чтобы попрощаться с братом, чувства к которому как молниеносно вспыхнули, так почти молниеносно и погасли.       Нериман-султан помахала племяннику рукой, выглядывая из плеч сына-повелителя.       Гарем султана судачил сегодня подобно сорокам-трещоткам. Никто не хотел работать. Евнух Муслим-ага — и тот, несмотря на вечное кружение по общей спальне, с самого утра словно в воду канул. Вчера ему очередной раз досталось от Насуха-аги, который на кухне заспорил с евнухом в отношении насущного вопроса: кто же сегодня власть и авторитет в гареме? Доселе невинная перепалка обернулась для Муслима-аги чуть ли не печально: Насух-ага схватил евнуха за кафтан на груди и выпалил в его смуглое лицо:       — Еще слово скажешь, и я тебя будут собирать по костям!       Рот Муслима то открывался, то прикрывался: евнух обомлел от несказанной наглости. И эта самая наглость оказалась, кажется, для Муслима-аги последней каплей терпения. Когда Валиде-султан покинула дворец, ему стало невыносимо тяжело с гадким двухметровым грубияном: больше некому защитить евнуха. И Муслиму пришлось взять себя в руки.       Притаившись за квадратной колонной, Муслим-ага выслушивал все, что говорилось за дверьми покоев. Двери внезапно открылись. Муслим мгновенно скрылся. Гюзель-султан с накинутым на голову капюшоном мчалась в сторону первого двора дворца в сопровождении Насуха-аги. Вероятно, госпожа намерилась прогуляться. Но только прикид — плащ, словно элемент конспирации, меньше всего походил на прогулочный. Ничего не имея против Гюзель-султан, Муслим-ага поспешил тайком вслед Насуху с Гюзель.       Гарем все галдел. Рабыни, как затейливые кошки, отыскали бесхозный облезший тапочек среди резервуара с ладаном, и превратили его в лепешку из грязи. Никто и не вспомнил, как этот тапок когда-то давно позабыла в общей спальне Сара-калфа, очередной раз за что-то отчитывая наложниц. Орала так, что лишилась обуви.       — Дорогу! — воскликнул Ага в дверях общей спальни, — Бейхан-султан Хазретлери!       Гордая, но не высокомерная, важная, но не чванливая, походка Бейхан-султан все еще вызывала уважение у рабынь (как-никак, Бейхан управляет гаремом), однако благодаря давлению со стороны Сары и Гюзель-султан, благодаря их козням уже не каждая наложница так рьяно уважала Бейхан.       Вместе с девятилетним шехзаде Хасаном Бейхан-султан присела на подушку. Нянька за спиной служанки убаюкивала только что поевшего шехзаде Мехмеда — младшего сына Бейхан.       Едва вошла Бейхан-султан, как галдеж угас. Кто-то из наложниц изобразил вышивку золотой нитью, кто-то взялся за книгу, а кто-то, а именно одна единственная наложница, подошла к Бейхан-султан, поцеловала ей руку, и пожелала доброго дня.       — Вот видите, — обратилась к немой госпоже ее взрослая служанка Разие-хатун, — все тихо. Рабыни уже и позабыли о том, что слышали о шехзаде Хасане.       — А ты все рассказала? — спросил у Разие Хасан, имея в виду свои причуды с переодеванием.       — Помилуйте, шехзаде. Зачем мне это? — возразила Разие.              — Эй, сони! — вскричал звучный голос Сары-калфы, распахнувшей в гарем двери, — нужно две девки, чтобы помочь в комнате прибраться.       Рабыни и пальцем не пошевельнули.       — Ну! Самой выбирать? — возмутилась молчанием Сара. Калфа непроизвольно повернулась, и тут же поплыла в любезной улыбке.       — Госпожа-а! — поклонилась Сара Бейхан, — а я вас и не заметила. Сидите тут тихонечко. Кхм.       — Так, ну что хотела… — пробурчала себе под нос несколько растерянная Сара, и принялась щуриться вдаль.       — Пс! Иди! — шепнула и подозвала к своей пухлой особе Сара-калфа.       Шатенка с прямыми прядями чуть ли не до бедер подбежала к Саре.       — Смотри-ка, — обратилась к рабыне калфа, — сына-то научила уму-разуму, — намекнула Сара на Бейхан и шехзаде Хасана.       Рабыня хихикнула.       — А то я представляю это зрелище, хи-хи-хи! Шехзаде огромной империи разгуливает в платьице, да с короной еще на голове, а-ха-ха! — расшутилась Сара.       Разие-хатун уже решительно надвигалась в сторону главной гаремной калфы. Бейхан-султан поднялась вслед за ней. Шехазде Хасан же вскочил вслед за матерью. Все трое уставились близ Сары-калфы.       — Шехзаде Хасан — это наследник Османского государства. Это сын султана Абдуллы Хана, нашего повелителя, в котором течет кровь династии, — изложила строгим педагогическим тоном служанка Бейхан Разие в лицо мечущейся Сары, — он имеет право наследовать престол, как и старший брат шехзаде Коркут, так и как недавно родившийся шехзаде Мехмет.       Сара-калфа закивала, намекала своими манерами и мимикой на то, что ей надо спешить.       — Далее! — словно назло Саре продолжила Разие, не отрывая от нее взора, — Бейхан-султан, — Разие указала на госпожу ладонью, — это МАТЬ наследников. А еще управляющая значительное время гаремом. Об управляющей не положено сплетничать и вести грязные переговоры, кем бы он ни был. Я объяснила доступно?       Сара молчала.       — Не слышу, — сказала Разие.       — Да, — глухо ответила Сара.       — Так на каком же основании ты, обнаглевшая гадина, раскрываешь свой поганый рот на шехзаде империи? — заявила Саре Разие-хатун, — шехзаде просто играется! Я объяснила мальчику, что больше так делать не стоит, и шехзаде все понял. А ты кто такая, чтобы обсуждать наследника?       Рабыни побросали свои дела. В легком шоке, но любопытстве они наблюдали за диалогом и за тем, как уничтожают Сару.       Раскрасневшееся лицо Сары не выдало ничего, кроме капелек пота на щеках, и искр гнева в глаза, метнувшихся на Разие.       — Иди занимайся делами! — резко кивнула поодаль служанка Бейхан, — иначе госпожа выставит тебя за дверь. Пошла!       У рабынь как от сердца отлегло. Словно испили меда, не открывая рта для этого. Одна наложница даже руку приложила к груди, сказав подруге:       — Как мне приятно, когда ее ставят на место. Это прекрасно.       Злокозненно покосившись на Разие с Бейхан, Сара оставила их.       За время отсутствия во дворце султана Абдуллы дворцовые мастера позволили себе дать слабину. Например, в мастерской, где трудится Ирек, уже неделю не проводятся занятия. Учитель Мерт-челеби изрядно состарился, и не скрывает, что ему попросту лень днями напролет кричать на бестолковых мастеров, которые питчевую резьбу не могут отличить от трапецеидальной, а свечной фитиль погружают в воск, когда он уже полностью остыл и не готов больше менять форму. Тем не менее обстоятельства складывались как никогда удачно: Ирек с другом-художником Кирамом выбрались в местную Стамбульскую таверну. Ирек искренне не понимал, почему евнух Муслим издал запрет на появление во дворце своей белокурой красотки любовницы Канан-хатун. Посему, им оставались только кабаки и таверны, а на худой конец павильоны, в которых из-за сырости по ночам даже летом холодно.       — А вы чем занимаетесь? — до боли в челюсти от смеха спросила Канан-хатун Кирама.       Ирек покосился на товарища и глотнул вина.       — Да художник. Пишу картины, — смущенно поделился Кирам.       — Понятно, понятно, — мило отреагировала Канан нежным, как и свой дымчатый блонд, голосом.       Кирам повторил порцию вина вслед за Иреком, и диву дался: что за принцесса в белоснежном покрове снизошла ему с небес в виде Канан-хатун? Будто фея из сказок.       — А рисую я разное: деревья, носорогов, обезьян, а-хах, — продолжил диалог про картины Кирам.       — Думаешь, ей интересно? — посмеялся в лицо другу Ирек.       — Конечно! — кивнула Канан, дрыгнув локонами.       Кирам счел, что лучше помолчать.       Музыка звучала все громче, а клиентов заявлялось все больше. Оно и понятно: наступала полночь.       — Может потанцуем? — предложил ласковый голос Канан-хатун, — я могу научить восточному танцу.       Только ни Ирек, ни Кирам не сообразили, к кому было обращено предложение потанцевать.       — Кто первый? — уточнил у друга любящийся Кирам-эфенди.       — А ты-то что? ТЕБЯ приглашали? — поддел художника Ирек.       Канан-хатун засмеялась. Кирам поник и погас как свечка.       Целых десять минут Кирам в полупьяном состоянии лицезрел на аляпистые телодвижения Ирека и Канан, попивая из стакана. Как только Канан поднимала руки, посеребренный жилет цеплял вслед за собой шелковистое платье и обнажал, словно песочные часы, талию девушки. Голодные глаза Кирама плескали по всей таверне и похотью, и отчаянием.       — Я устала, — невинным тоном пожаловалась Канан, вернувшаяся за столик. На пару с Иреком она выпила. Ирек закусил долькой маринованного огурца. Темы для беседы практически исчерпали себя. Кирам же завис даже на том, как Канан-хатун прожевывает пищу: ускоренно, уверенно, будто наивная девчонка.       Покосившись на Ирека в седьмой раз, Кирам-эфенди подобрался к белокурой любовнице друга. Его ладонь опустилась на пальцы Канан. Ирек стрельнул взглядом на их кисти.       Канан широко поулыбалась Кираму, отчего тот заблажил. Блондинка зарыскала по сторонам.       — Смотри, какая красотка, — Канан обратила внимание Кирама на пухловатую молодую гречанку, которая договаривались о чем-то с руководителем заведения.       Кирам с огорчением понял, к чему стремится Канан.       — Нам пора, — поднялся Ирек.       — Что? Уже? — расстроилась Канан-хатун, выйдя из-за столика.       — Пойдем, друг! — хлестко хлопнул по плечу Кирама Ирек, сжимая пальцы на его ключице.       Кирам отбился. Канан-хатун тоже поняла, что Ирек нарочно так себя ведет с другом.       Оправив кафтан, Кирам поднялся. Обменявшись поцелуями в пропахшие вином губы, Канан с Иреком распрощались.       — Приходи еще! Встретимся опять здесь! — предложила Иреку возлюбленная.       Только-только Ирек и Кирам вышли за порог таверны, как свечной мастер прижал к деревянной оградке Кирама, чуть не вписав его в забор.       — Ты не понимаешь с первого раза? — зашипел в лицо художнику Ирек, — это моя женщина! И только моя! Зачем ты строишь ей глазки?       Кираму стало настолько больно, что тот пнул в колено Ирека. Как бы сильно ни был поражен Ирек наглостью тихони, он тут же заехал кулаком в глаз другу. Воспользовавшись падением Кирама, Ирек навалился на мужчину. Ревнивец раздавал художнику тумаки, пока последний не вцепился Иреку в рукав плаща и не надорвал его, тем самым перевалив Ирека на бок. Кирам ежесекундно вскочил, несмотря на то что свечной мастер дернул его за запястье, и с размаху врезал в переносицу Ирека до пресловутого хруста. Едва Кирам вошел во вкус и поднял повторно руку, как его потащили назад, почти что не выломав ключицы.       — Что творите? Что творите, спрашиваю?! — заорал мужской голос позади, — хватит!       Второй парень, помоложе, помог подняться Иреку. Красная струя, хлынувшая из носа, оставила багровые капли и полосы на бежевом кафтане Ирека. Рассвирепелых мужчин затащили обратно в таверну, чтобы успокоились.       Простенькая на вид невысокая карета подъезжала к тыльной части дворца Топкапы — к так называемому второму двору. Не спавшие днями и ночами лошади заржали на всю округу, смогшие теперь, наконец, немного отдохнуть. Первым из повозки выскочил великий визирь Махмуд-паша. Он уступил место следующему за ним Али-бею, который подал Акджан-хатун руку. И вновь девушка на что-то понадеялась. Она не скрывала счастья в глазах, когда спускалась с кареты, опершись здоровой рукой на пальцы худосочного Али.       — Тихо, — прошептала себе под нос Акджан, тем самым озадачив мужчин.       — Приехали, значит? — уточнила Акджан.       — Как видишь, хатун, — ответил Махмуд-паша, протянув руку на оконные арки дворца вдали.       Акджан окинула взглядом дворцовые колонны, балюстрады, отыскала знакомый ей балкончик покоев Бейхан-султан, и, теша себя встречей с этой милой женщиной и не только, заметила с забавой:       — Да-а… Сколько боли мне причинил этот дворец, и вот я снова здесь. Я уже сбилась со счету, который раз я возвращаюсь сюда.       Прежде всего Акджан грело душу, что она на родной земле, что она в Стамбуле, а не в лощеном бездушном искусственном Лондоне.       Махмуд-паша с Али ожидали, когда рабыня перед ними, коей они считали Акджан, наконец, войдет во двор. У них нет времени на сентименты.       — О! — оживился Али-бей, что не свойственно мужчине, — а это не повелитель едет? Его же карета?       Все втроем обернулись на тащившуюся ко дворцу золоченую карету в метрах тридцати от него.       Если бы Акджан была уверена, что приехал не только султан Абдулла, но и Валиде- с Шафак-султан, она давно спряталась хотя бы за ту же дворцовую колонну. Но вместо того, чтобы ответить на подозрительные предвзятые взгляды со стороны Шафак и Нериман на Акджан, девушка опустила голову, и в очередной раз растоптала гордость. Она подняла глаза только на Абдуллу, потому что он смотрел на Акджан как на вторую свою сестру, довольный тем, что она снова рядом.       С распоряжения повелителя все дружно вошли во дворец.       Пойманная морскими ловкачами Маргарита-Гюльбахар предстала перед графом Брайаном. Когда она увидела перед собой престарелое лицо опротивевшего ей дяди, стальная леди была готова поверить в мистику: она лично видела, как его круглая морда захлебывается кровью у колес повозки, и почти полностью была убеждена в его гибели, но небо позволило ему выстоять.       Маргариту сжали настолько крепко, чтобы она ни при каком желании и рвении не сумела вырваться из дворца покойного короля.       — Это ты зачинщица кровопролития. Именно ты погубила супруга и открыла туркам путь в наше сердце. Это ты уничтожила великую империю Габсбургов! — высказал в лицо племяннице скрипучий тембр Брайана, — тебе не будет пощады.       С позволения Бейхан-султан Разие-хатун пожелала отдохнуть и сходить в хаммам. Женщина и так целыми днями близ султанши. Справно намылив вехотку, Разие прошлась ей по волосам, потому что не мыла голову уже больше недели. В то время как ничего не предвещало беды, в хаммаме объявилась Сара-калфа. Разие-хатун обернулась. Сара же схватила служанку Бейхан за затылок и опустила в раковину с вспененной водой. Разие зажмурила глаза, чтобы избежать проникновения мыла. Свободная рука отчаянной женщины пыталась найти Сару, чтобы оттолкнуть негодяйку.       Вытащив Разие за волосы, Сара выкрикнула ей в лицо, пока служанка набирала воздуха, не видя из-за воды и пены ничего:       — Зачем ты опозорила меня перед всем гаремом сегодня? А?!       Воспользовавшись состоянием стресса Разие, Сара еще резче вернула служанку в толщу воды, изобиловавшей пеной.       — Гадиной еще меня назвала! — припомнила Сара, вцепившись ногтями в шею Разие. Женщина беспечно и безуспешно старалась оттолкнуть позади себя тучный стан Сары.       Слежка Муслим-аги за Насухом-агой пусть и не подарила евнуху ничего вразумительного, но на уровне чувств оставила пучину сомнений. Насух покидал дворец вместе с Гюзель-султан, и возвращался во дворец так же вместе с госпожой. Кроме того, они вместе посещали мраморный павильон. Но Муслим бы никогда себе не простил, если бы не подобрался к павильону и не подслушал, что там происходит. Уж неизвестно, удалось ли Муслиму-аге накопать что-либо на ненавистного ему Насуха-агу, однако он настойчиво требует визита к Бейхан-султан, несмотря на поздний час.