А цвета? А шум? А люди? . . . А мы?

Медленно, но верно осень неспешной, размеренной походкой подступала к пределам всей империи. Сосновые кедры украсили себя шишками с назревшими орешками: их нежный, ещё молочный вкус приятно скрашивал обратную дорогу в деревню клана после сбора трав. Обходя стороной мощное дерево дуба, раскинувшее ветви в порыве скрыть опавшие жёлуди в собственной тени, девушка улыбнулась. Листья всё ещё преданно держались за ветви деревьев, но часть их уже пожухла, отдавшись короткому полёту до земли. Глубоко вдохнув свежий воздух Мира задрала голову, наблюдая за тем, как пара птиц резвится в раскидистой кроне осеннего гинко. Время упорно шагало вперёд, не давая себе повода для малейшей передышки. И сегодня Мира отчего-то особенно хорошо ощущала это. Как бы ей не было тоскливо это принимать, она знала — совсем скоро придёт время, когда ей нужно будет покинуть деревню синоби. Сердце привыкло к тихой размеренной жизни в клане, её неспешному и понятному порядку. Мира, казалось, теперь совсем не могла представить себе жизнь без лекарских забот. Поручения дедушки Чонгана, его советы и совместные посиделки над рецептами новых лекарств. Сыпучие порошки перемолотых трав, восковые мази и капли пахучих отваров неизменно охватывали её тихие дни, как это было прежде. И в это чудное сплетение трав, запахов, чистоты и нового опыта гармонично забирались люди, ставшие близкими сердцу. Старческое внимание и домашний уют, общее дело — всё это наполняло душу кипучим отваром тёплых чувств. Резвость и беспечность малышки Чио не давала заскучать, как и редкие беседы за чаем с другими жителями деревни синоби, с которыми Мира хорошо общалась. Так вышло, что Сатоши всё же вытащил Миру из её плавного существования, и время от времени давал задания на физическую нагрузку. Растрясти тело и дать второе дыхание мышцам девушке точно стоило, оттого она вполне охотно следовала советам друга. Чтобы не быть тунцом в сети… А в тихо журчащий порядок дней совершенно естественно вливались встречи с Кадзу. Нежными бликами те грели грудную клетку, складываясь в удивительно мелодичный ритм, в плавное пламя тихой страсти. Память грелась вереницей ощущений: внимательный цепкий взгляд; уверенное переплетение пальцев, нежных и шероховатых; чувственный трепет дыхания; бережное тепло руки на пояснице; забота невзначай и безмолвные блики улыбки; поцелуи до упоения и дрожи в губах; ёмкость кратких фраз и совместные медитации, вечерние чаи и разделённая на двоих ленная дрёма… Солнце мягко коснулось щеки — так, как это делал синоби с колким взглядом — и ласково напомнило о скорой смене тепла на прохладу. Мира прикрыла глаза, наслаждаясь моментом. Ей хотелось запомнить этот день, этот воздух, эти запахи, чтобы в трудное время, когда одиночество станет её верным спутником, можно было бы мысленно вернуться сюда. В глубине души росло, расправляя свои маленькие листочки, беспокойство, похожее на тонкий росток, пробивающийся сквозь устойчивость твёрдой земли. Предстоящее расставание с кланом казалось болезненным, как потеря части самой себя. Но Мира знала, что это необходимо. Её стремление отыскать ответ, её нужда в том, чтобы прийти к конкретному концу нуждались в удовлетворении. Девушка понимала: не сможет она найти покой в душе до тех пор, пока не найдёт конечного ответа. Она должна чётко осознавать: сможет ли когда-нибудь вернуться в свой мир, или же ей придётся оставить эти призрачные надежды в тени ностальгии и воспоминаний. Однако едва ли Мира смогла бы ответить себе сейчас, чего она хотела бы больше. Казалось, её сердце, разум, душа всё меньше и меньше противились миру, окружавшему её вот уже второй год. Впрочем, как бы страшно и тревожно не было думать о предстоящих переменах, девушка была уверена — она пойдёт до конца. . . . Последние летние дни кружили в небе парой бабочек — также ярко, также нежно, также хрупко и эфемерно, словно порождённые воображением. Череда взмахов, и одна из бабочек уселась на белёсые волосы дзёнина. Его мерное дыхание не сменило темп ни на секунду, а задумчивый взгляд продолжал скользить по пространству деревни. — Удобный, тихо стоишь, — в голосе Кадзу, остановившегося подле, мелькнула добрая усмешка. Колкий взгляд синоби задержался на Такао, отмечая безмятежность в его чертах лица и касание лёгкой улыбки. На мгновение дзёнин прикрыл глаза, запирая внутри тихий смешок. Но бабочку явно что-то не устроило, и та упорхнула, скользнув между друзьями. Оба лишь проследили за тем, как она подобно листу в потоке ветра уносилась прочь, прокладывая воздушный путь в сторону дома Чонгана. И тут обоим пришлось удивиться… Мире, удерживающей в руках деревянный ящик с инструментами, едва удавалось смотреть под ноги. Однако девушка довольно ловко спустилась с веранды дома, обходя стороной хмурого Сатоши. Тот удивительным образом держал два недлинных столба, недовольно поторапливая приятельницу своим неразборчивым, но довольно громким ворчанием. Вокруг этих двоих нетерпеливой сворой юрких воробушек суетились дети. Дзёнин и синоби почти одновременно вскинули брови, наблюдая за тем, как Мира остановилась и обернулась, с улыбкой осаждая Сатоши. Тот перехватил столбы поудобнее и ответил ей что-то, заставившее девушку рассмеяться. В тот же момент из-за дома Чонгана торопливо выбежала Чио, удерживая в руках две плоские, почти квадратные доски. За маленькой девочкой увязался мальчик, отчего-то стыдливо сминая в руках моток толстой верёвки. И следом этот отряд, напоминавший сборище разбойников на тракте, наконец двинулся. Кадзу, медленно склонив голову в сторону, продолжил наблюдать за шествием и обратился к дзёнину. — И куда? Такао, также не отрывая взгляда от шумной компании, усмехнулся скорее нервно. — Воплощать идею Миры… Всё же посмотрев на Кадзу, Такао наткнулся на вопрошающий взгляд тёмных глаз. Однако дзёнин не успел произнести и слова: мужчины одновременно обернулись на громкий голос Чонгана. Старичок выглянул из своего дома и постучал тростью об пол. — Чтоб вернули всё на место! И грязь в дом не таскайте! За порог шагу не сделаете, покуда не отмоетесь! Кха-кха-кхе… Переглянувшись, друзья негромко рассмеялись, всё ещё следя за тем, как компания во главе с Мирой удаляется. Очевидно, куда-то в сторону поляны, где обычно резвились дети. — Мира на днях заходила, — начал объяснение Такао, не теряя лёгкой улыбки, — Показывала схемы нарисованные, рассказала об идее своей. Предложила сделать приспособления для игр. — Детям? — уточнил Кадзу. — Детям, — подтвердил Такао, — Мысли интересные были. Подумал, будет неплохо разнообразить досуг их между тренировками. Кадзу пропустил тихий смешок и качнул головой. — Прикипел? — спросил синоби, смотря на дзёнина с тенью лукавства. Вздохнув, Такао вернул своему лицу спокойную безмятежность. — Хорошая девушка. И работу качественно выполняет. Чонган хвалит, ему помощь её только в радость. Да и в клане о ней добром упоминают… — дзёнин пропустил мгновение тишины, но следом прищурил взгляд. Он ответил другу тем же лукавством и шутливым упрёком, — Кто бы говорил, Кадзу… Синоби с колким взглядом лишь посмотрел Такао в глаза. Дзёнин безошибочно увидел в них честную, открытую теплоту, а едва заметные морщинки у уголков тёмных глаз наметили улыбку во взгляде. Усмехнувшись легко и совершенно беззлобно, Кадзу окинул задумчивым, серьёзным взглядом дом Чонгана, точно выискивая в своих мыслях особые блики воспоминаний. Такао знал, видел отношения друга и целительницы. — Не спорю, внимательный. Кадзу замолчал, погрузившись в свои мысли, и Такао не стал его перебивать. Тишина, установившаяся между ними, не была тягостной — они знали друг друга слишком долго, чтобы бояться молчания. Каждый из них хранил свои секреты и воспоминания, и иногда достаточно было просто находиться рядом, чтобы разделить бремя прошлого и мысли настоящего. В воздухе веяло всё тем же духом ранней осени, а солнечные лучи переплетались между собой, выскакивая из-за переменчивых облаков. — Помогу им, — спокойно произнёс Кадзу, прерывая молчание, — Наломают дров. Чонгана доведут, за сердце схватится. Такао улыбнулся, наблюдая, как синоби с колким взглядом неторопливо отдалялся. В его движениях не было обычной для него стремительности, скорее — мягкая забота. Непривычно. Дзёнин ещё немного постоял на месте, наслаждаясь лучами солнца и тихим шелестом листьев. Он чувствовал умиротворение, думая о той суете и радости, которые наверняка сейчас расплескались по поляне. Лишний раз Такао напомнил себе о том, что именно в таких моментах и кроется настоящая жизнь: в простых радостях и заботе о близких. . . . Глобальное строительство детской площадки впустило в будни Миры шквал ребяческого смеха, безудержного любопытства Чио. Девочка, правда, то и дело норовила командовать всеми, но это не сильно мешало общему процессу. Когда масштабная стройка завершилась, уже под вечер, Мира отправилась в баню, растопленную Чонганом. В небольшой темноватой постройке её окутал пар, густой, обжигающе-нежный — особенно после хорошей работы. Пахло кедром и пеной из мыльного корня. Девушка медленно погрузилась в добротную деревянную ванну-офуро, чувствуя, как приятная усталость дня, забившаяся в мышцы тела, понемногу растворяется под давлением температуры воды. Мелкие капельки пота появились на коже утренней росой, пар оседал на волосы и мокрые ресницы. Девушка сидела и, закрыв глаза, слушала привычные тихие звуки бани. Время для разгорячённого тела пролетело незаметно, оттого совсем скоро Мира уже спешно перебирала ногами, направляясь в дом Чонгана. Вернувшись, она опустилась на циновку и принялась промакивать тяжёлые от воды волосы полотенцем из грубой ткани. Неторопливость охватила и тело, и мысли, кутая состояние Миры в расслабленно тихую мягкость шёлкового нагадзюбана. Спокойно. Нежно. Неспешно. Мира едва заметно улыбнулась, вдыхая привычный запах трав и чистоты глубже. Всё, как она любила. Внезапно послышался топот чужих ног и стук палки о деревянную поверхность пола узкой веранды. Вот и дедушка Чонган вернулся… Едва мысль мелькнула в голове, дверка отъехала в сторону, и на пороге появился старичок. Мира сразу отметила, что морщинистое лицо лекаря — обычно размеренно ворчливое, спокойно-мудрое и сосредоточенное, — сейчас было излишне серьёзным в своей хмурости. — Брось это, — отрывисто произнёс он, уже роясь на полках с банками. Она всегда поражалась, каким шустрым был этот старичок, несмотря на свой возраст… Тряхнув головой, Мира отложила на пол полотенце и спокойно обратилась к Чонгану. — Что-то случилось? — Руку обработать надо. Молодой дурак с задания приплёлся, плечо распорол. Как голова с плеч не полетела, не понимаю… Без неё толку больше было бы, кха-кхе… — всё ворчал Чонган, перебирая склянки со снадобьями, — Я к Ичиро бежать должен. У старика сердце шалит, не дышится ему. Разорваться не могу. Тут же поднявшись, девушка спросила без промедления: — Куда идти? — В доме у ручья, где братья-плотники живут. Младшего, Фудо, посмотришь. Старший тоже там… — старичок, набивая свою потрёпанную сумку склянками, бросил на неё оценивающий взгляд, — Волосы собери, простудишься. И надень что-нибудь приличное, не в испачканном же идти. Не дожидаясь ответа, он сунул в её руки небольшой свёрток с чистыми бинтами, баночку с пахучей мазью, — той самой, которую Мира делала ещё по рецепту Норико, — и склянку с настойкой из череды. Кивнув, девушка проводила взглядом вышедшего из дома Чонгана и пошла переодеваться, предварительно скинув всё необходимое в свой тканевый вещевой мешок. Она торопливо натянула чистое кимоно — подарок, который ей недавно сделала Кими. Ткань была приятного светлого цвета, напоминавшего своим оттенком топлёное молоко в солнечных лучах. На плече, под поясом и у подола расцвели бутоны крупных облачно-белых пионов с красно-коричневыми тычинками и тенями на лепестках. Кое-где расползлись стебли и листья цветов оттенка, напитавшего себя тенью ивовой зелени. Тёмный, почти чёрный пояс с блекло коричневыми цветами надёжно крепился на талии. Кими, оказывается, умела творить чудеса не только в готовке… Или то была купленная вещь? Мира не стала вдаваться в подробности: такое внимание от матери Сатоши было уже очаровательно приятным. Убирать волосы Мира не стала — тёмные от воды, тяжёлые локоны свободно спадали на спину, постепенно пропитывая лёгкую ткань кимоно у ворота. Схватив свою тканевую сумку, девушка выскользнула за дверь. Стоило поторопиться. А то пока она прихорашивается, у людей руки болят… . . . Дорожки деревни в скором времени привели её к нужному дому. Невысокое здание на первый взгляд казалось добротным, крепким, лишь небольшой беспорядок на узкой веранде мешал общей картине. Или вносил в неё особый отпечаток жизни. Мира не судила, скорее — невольно подмечала особенности. Сбоку от дома протекал ручей, петлявший своим путём где-то в деревне, сбегая в сторону леса и гористых склонов. Две большие сосны возвышались из-за дома будто два больших стражника, оставшихся на заднем дворе. Стоило девушке постучать, как за стенкой послышались тяжёлые шаги. Дверь открыл сурового вида мужчина с лицом, уже впитавшем следы лет морщинами на лице, но телом крепким и сильным. Прямо как сам дом. — Целительница? Чонган говорил. Проходи, — мужчина пропустил её внутрь, и взгляд его глаз смягчился на мгновение, — Прости за беспокойство. Брат… был неосторожен. — Ничего, это моя работа, — спокойно ответила девушка, вежливо склонив голову в кивке. Следом она слегка улыбнулась, — К тому же, не вы первые, не вы последние. В главной комнате на простом татами сидел молодой синоби в одних хакама. Очевидно, то был Фудо. Беглый взгляд Миры безошибочно отметил лёгкую бледность, стиснутые зубы, а его правая рука безвольно лежала на коленях. На плече грубой деталью выделялась неглубокая, неприятно выглядевшая рваная рана: кровь из неё сочилась медленно, но упорно. — Девушка, — пробормотал он, увидев её, и в его глазах мелькнуло смущение, — Не стоило беспокоиться… сам бы справился. Или Чонгана дождался бы… — Молчи и сиди смирно, — без всякой церемонии ответил его старший брат, задвигая створку сёдзи за собой. — И вам добрый день, — произнесла Мира с лёгкой улыбкой, подходя ближе. Следом девушка опустилась на колени рядом с Фудо, неловко заёрзавшим на татами. Впрочем, Мира не обращала внимание на его смущение. В деревне она не всех, конечно же, успела увидеть и перелечить, однако застенчивых встретить можно было редко. Всё-таки синоби сталкивались с вещами более значительными, чем девушка-лекарь. Смущать молодого синоби сильнее ей не хотелось, поэтому она просто спокойно, но чётко выполняла свою работу. Движения Миры, — озабоченные поиском мази в тканевой сумке, подготовкой обеззараживающего раствора, разматыванием бинтов, — были быстрыми и точными. Старший брат, наблюдая за процессом, подвинул поближе толстую свечу. Потом, правда, встал и отошёл в сторону, возвращаясь, очевидно, к прежде отложенному делу. Краем глаза девушка заметила, как тот уселся намывать какую-то глиняную миску. Мира же принялась за работу. Тщательно промыв рану тёплым отваром, она избавила слегка смугловатую кожу от кровавых следов. Движения её нежных пальцев, по обычному порядку, были твёрдыми и уверенными. Фудо вздрогнул, когда она приложила пропитанную настойкой ткань. — Потерпи, — сказала девушка тихо, но не сюсюкая, — Где же ты так напоролся? Вопрос Мира задала не совсем из любопытства, скорее из медицинского интереса. Однако атмосферу это немного разрядило. — Да-а, как сказать… Через ущелье одно лез по дороге к деревне. То, что к северу идёт. Мира кивнула, давая понять, что понимает, о чём шла речь. Дедушка Чонган как-то давно рассказывал ей об окрестных местах в горном лесу. И о ёкаях тоже упоминал… — Слухи ходят, что в том ущелье тэнгу свили гнездо, — произнесла девушка, откладывая испачканную кровью ткань, пропитанную настойкой череды. Тут же она подхватила баночку с мазью и открыла её. Поведя плечом, Мира тряхнула головой, гоня прочь непослушную прядь волос. — Глупо было лезть под когти, да? — спросила она, осторожным движением нанося мазь на рану. — Не тэнгу… — сквозь зубы процедил синоби, терпя болезненно-целебные прикосновения пальцев девушки, — Просто корень старый хотел добыть, для отвара… обрушился… — И дерево на плечо упало? — уточнила Мира, подбирая пальцем ещё немного мази из баночки. Фудо фыркнул, и это было похоже на смех, смешанный со стоном. Извини уж, дружок, но что правда то правда. Глупость собственного поступка, очевидно, понимал и сам синоби… Мира старалась не сильно давить на рану, но мазь втирала тщательно. — Почти. Камень. Ты… строгая, для целительницы. — А вы, синоби, все как дети, — парировала девушка, наконец закончив и подхватив кусочек отложенной ткани, чтобы вытереть пальцы, — Рискуете собой, а потом стесняетесь, когда помощь нужна. Держи. Она протянула ему наскоро размятый в ладони корень. — Жуй. Боль утихнет, и сон придёт. Выплюнь потом, не глотай. Если не хочешь проблемы с животом… Следом девушка подхватила уже подготовленный бинт и принялась ловко наматывать его на плечо. — Знаешь… — внезапно произнёс Фудо, — Ты прям как Чонган. Если на лицо не смотреть, по характеру почти внучкой будешь. Мира усмехнулась и качнула головой, завязывая маленький бантик. — Приму это за комплимент. Пока молодой синоби медленно жевал корень, делая кислое лицо, а его брат наконец убрал глиняную миску в какой-то сундук, Мира закончила перевязку. В комнате повисла тихое спокойствие, в котором боли место уже не было. — Менять каждый день, — сказала девушка, вставая и складывая оставшиеся вещи, — И к Чонгану завтра зайди. Он мазь даст, чтобы шрам ровнее затянулся. И… будь осторожнее. Корень не стоит сломанной ключицы. Приняв благодарность от братьев, Мира поклонилась и вышла в наступающие сумерки. Воздух был свеж и сладок после запаха крови и трав. Небо, — сегодня отчего-то особенно яркое, в светлой нежности румянца и голубоватой белизны, — плескалось в красках далёких сизо-фиолетовых облаков и нежно-рыжего света солнца. Идя обратно по тропинке, Мира чувствовала приятную усталость от хорошо выполненной работы и тихую гордость. Она была нужна здесь. Не гостья, не странница — целительница. И это знание грело её сильнее, чем самое жаркое банное тепло… Вернувшись, она наконец-то распутала и расчесала свои почти высохшие за это время волосы. Чонган к тому времени тоже вернулся. Девушка сразу отметила, что настроение у старичка поднялось, ворчание растворилось в привычных бытовых делах на вечер. Подвесив чайник с водой над углями, девушка подготовила травы, зелёный чай, порезала свежий персик и поставила рядом баночку с мёдом. Тихий вечерний чай давным-давно стал их общим ритуалом. Наблюдая, как угли разогревают воду, оживляя её своим жаром, Мира всё думала о словах Фудо. Неужели она и впрямь перенимала какие-то повадки дедушки Чонгана? Их манера поведения правда была схожей? Вздохнув, девушка слегка улыбнулась, передвинув баночку с мёдом поближе. Что ж, целительство действительно объединило их на каком-то глубоком уровне. Почти родственном. Взгляд зацепился за тень от баночки с мёдом, греющей свой бок в вечернем луче солнца. А с Норико ведь… было также. Да, Мира вечно будет благодарна за спасённую жизнь, но именно целительство породнило их. Общее, совместное дело, на чувственно-сенсорном уровне заземлявшее её в пространстве этого мира. И в пространстве уютно-бедного домика старой целительницы в крестьянской деревушке… Качнув головой, Мира сняла чайник с кипящей водой и поставила его на низкий столик возле себя. — Опять в мыслях витаешь, кха-кхе… — произнёс Чонган, усаживаясь на циновку подле Миры, — Давай, давай, не отвлекайся. Персики весь сок иначе потеряют. Мира улыбнулась и принялась класть в чайник сперва сыпучие травы и чайные листья. Старичок же начал перебирать какие-то свежие, слегка подсохшие травы. Мерную идиллию прервал тихий, но чёткий стук. Озадаченно обернувшись на вход, Мира вскинула бровь, тут же впрочем, возвращаясь к чаю. Её руки аккуратно принялись скидывать один за другим кусочки персика с деревянной доски прямо в чайник. — Да входите, чего уж там, — проворчал Чонган, не отрываясь от дела. Створка сёдзи отъехала, и на пороге показался Кадзу. Кадзу? Мира вдохнула чуть глубже и невольно улыбнулась, кивая синоби. Казалось, его взгляд сразу нашёл девушку без лишнего метания по комнате. Удивительная внимательность тёмных глаз пустила приятные мурашки где-то под рукавами кимоно. — Здравствуй, — коротко поздоровался Кадзу, обращаясь к Чонгану. — Здравствуй… — ответил старичок, поднимая голову к вошедшему. Продолжил он преспокойным голосом, — Опять у меня помощницу отвлекать? Рука дрогнула. Кусочек персика упал мимо чайника. Мира нахмурилась и тут же подхватила кусочек фрукта, отправляя его в рот. Нечего добру пропадать. Но что за намёки, дедушка Чонган? Кинув взгляд на старичка, девушка добавила ложку мёда, звонко постукивая ею о металлический чайник. Чонган сморщился, махнув на неё рукой, но голос Кадзу оказался быстрее ворчания старичка. — Ненадолго. Отдам. Мира тут же перевела взгляд на синоби. Вот это неожиданные фокусы. Не сказать, что неприятные, но всё же… — Куда? Что случилось? — всё же спросила Мира, откладывая мёд и ложку в сторону. Кадзу медленно окинул взглядом её фигуру, подмечая, видимо, новый наряд. Затем его взгляд вернулся к её лицу. В тёмных глазах вечерними лучами рыжеватого солнца мелькало что-то лукавое. Мира отчётливо уловила это противоречие с его спокойным и уверенным голосом. — Ничего, красивая. Идём. — Иди, иди, Мира, — внезапно вставил старичок, кряхтя, — А то тут стоять будет, весь ветер с улицы впустит. И без тебя чай не закончится. Старые кости тепло любят, а не сквозняки, кха-кхе… Сдержав улыбку, девушка поднялась, оставляя на столике уже готовый чай, дощечку, испачканную в соке персика, и баночку мёда. Мира поправила распущенные волосы, с секундным замешательством посмотрев на оставшиеся вещи. Чонган, заметив заминку девушки, лишь махнул рукой, нетерпеливо подгоняя её прочь. — Иди уже, уберу. . . . В его доме пахло слабым дымом, кедром и едва уловимой сухостью разогретых за день соломенных циновок. Сёдзи были закрыты, но сквозь тонкую бумагу перегородки лился мягкий сизый свет угасающего дня и мягкий отблеск от остывавшего очага, скрашивая тени спальной комнаты теплотой. Теплотой тихой, чуткой, поделённой на двоих… Мира лежала на боку, подперев голову рукой, обратившись к нему лицом. Кадзу лежал на спине, его поза была расслабленной: глаза закрыты, одна рука закинута за голову, другая — лежала на её талии. Большой палец, скользя от бока к рёбрам, лениво водил по ткани её кимоно, рисуя свой собственный, известный лишь ему узор поверх вышивки на светлой ткани. Всё, что чувствовала Мира — как тепло собственного тела сонливой ленью стремится к нему сквозь ткань. В его объятиях она ощущала какое-то основательное, глубокое спокойствие, ровный жар тела, прижатого так близко. Время этого вечера измерялось их дыханием и золотистыми пылинками, метавшимися воздухе беспорядочным хаосом. Девушка только что закончила рассказывать о сегодняшнем дне — о Сатоши, ворчавшем, но тащившем столбы, о восторженной Чио, о том, как Чонган грозился всем отрубить ноги, если они затащат грязь в дом. Потом рассказала о Фудо и его старшем брате. Теперь в комнате повисла тихая, почти мелодичная пауза, нарушаемая лишь потрескиванием догоравших в очаге углей. Привычка Миры рассказывать Кадзу о случившемся за день уже стала обыденной для обоих: просто повторялась она всегда в разное время. То утром, если она забегала к нему на чай перед походом в лес за травами; то днём, в перерывах между его тренировок и её неторопливых лекарских дел; то вечером, возле тепла его очага или вот так — в его постели. — Знаешь… Голос Миры прозвучал тихо, немного низко, будто выбравшийся из-под сомкнутых губ сонный вздох. Она перевернулась на спину, устраиваясь головой на его плече и прижимаясь телом ближе. Взгляд её глаз затерялся в потолочных балках, на которых, свесив призрачные ноги теней, сидели сумерки. Мира сглотнула и, слегка прикусив губу, вздохнула. — Иногда, когда мы с Нори вечерами сушили травы, и в доме стоял этот густой запах… Мне казалось, что время остановилось. Совсем. Её руки сами собой поднялись и, собравшись, легли на грудь. Лишнее давление будто не позволяло убежать, и это помогало внезапно искреннему потоку мыслей, вытянутых из глубины памяти, звучать свободнее. — Порой мне кажется, что жизнь с Нори была как в тумане. Добрая, тёплая, но теперь сероватая. Как, знаешь, акварельный рисунок, который кто-то осторожно смыл водой. Кадзу ничего не ответил. Но его палец замер на мгновение, а затем легонько надавил, побуждая продолжать. Это было его неозвученное одобрение: я слушаю. Мира вновь вздохнула и продолжила. — Мы жили далеко отсюда, — её голос притих, становясь задумчивым, — Равнина, поля, лес… До гор — не меньше трёх дней пути. А лес был… знакомый что ли, не такой, как этот. Не такой живой и… опасный. — Скучный, — тихо произнёс Кадзу, и в его голосе не было осуждения, лишь констатация факта, который он вывел для себя. Мира фыркнула, и её голова повернулась в сторону его груди. Позволив лёгкой улыбке осесть на лицо крохотным лепестком, девушка вновь вздохнула и продолжила. — Да. Наверное… У нас тоже можно было встретить ёкаев. Но без причины они не выходили к людям. Слова подбирались просто, сами собой, будто Мира перебирала не воспоминания, но травы. Кадзу, не меняя ритм дыхания, продолжал слушать, слегка поглаживая её бок пальцем. Девушка слегка двинула головой, ластясь к грубоватой ткани его одежды. — Но в той деревеньке были свои радости… Нори учила меня всему. Как отличать чистотел от зверобоя по запаху, даже в темноте. Как готовить мазь так, чтобы она не расслаивалась. Как полынью можно мошек пугать, если сушёный пучок возле входа повесить… У неё руки всегда пахли полынью. И мёдом. Она замолчала, прислушиваясь к собственным воспоминаниям. Кадзу ждал. Его терпение было бездонным, как глубина его тёмных глаз. Сейчас, в этой тёплой, надёжной тишине Мире казалось, что она могла сказать ему всё. И он всё поймёт. Поймёт и примет. — Она мёд только ради меня и покупала. Когда в город ездили… А ещё… Девушка снова перевернулась — теперь на живот, положив подбородок ему на грудь, чтобы видеть его лицо в полумраке комнаты. Теперь мужчина лежал с открытыми глазами, но смотрел на тени потолка. Черты его спокойного лица были привычно внимательны в своей невидимой сосредоточенности. — Иногда мы ездили в город, — продолжила Мира, — Втроём. Я, Нори и… один парень из деревни, он возил телегу. Его рука медленно поднялась и погрузилась в её волосы. Кадзу не смотрел на неё, его взгляд был всё также прикован к потолку. Но всё его существо было настроено на её рассказ, на каждый обрывок памяти, который она бережно вручала ему в руки. — Мы навещали Акеми. Помнишь, я рассказывала? — спросила девушка. В ответ его пальцы начали свой привычный, гипнотический ритуал — медленно перебирать прядь за прядью. Мира прикрыла глаза от наслаждения, чувствуя подбородком каждый подъём и спуск его груди в глубоком ритме дыхания. — Её мастерская… Там пахло краской для шёлка и старым деревом. И цветами, она любила составлять икебаны. И ещё Акеми всегда угощала нас каким-нибудь странным чаем с лепестками… А потом дарила мне что-нибудь невзначай. Говорила: «Каждой девушке нужно иметь что-то красивое. Пусть одно, да пригодиться». И всегда угощала нас чаем с каштановыми сладостями, пока Нори с ней говорила о чём-то своём, старом. — Щедрая, — произнёс Кадзу, и в его голосе прозвучало нечто вроде одобрения. — Да… — вздохнула Мира, — Она действительно щедрая. И вещами, и сердцем. Тут девушка завозилась, вновь меняя позу. Теперь она устроилась на боку, прижавшись лбом к его шее, а её рука легла ему на грудь, чувствуя неизменно ровное движение его дыхания. Нога девушки, согнутая в колене, случайно зацепилась за его голень. Он не отодвинулся. — И знаешь, что самое странное? Мне тогда казалось, что эти поездки — такое приключение. Позже я убеждала себя, что это была просто смена обстоятельств. Яркая, пёстрая, но… скорее точка отсчёта. От одной поездки к другой. Повод прервать свою спокойную жизнь чем-то бурным… Но сейчас я понимаю, что эти поездки не прерывали спокойствие, а были его частью. Частью той жизни, когда я ещё жила в деревушке как простая, неприметная ученица целительницы в ветхом домике у леса… Мира прикусила губу, закрыв глаза и прерывисто вдохнув. Она повела носом по коже у основания его шеи и ключицы. Запах его тела успокаивал, возвращал в настоящее из мелькавших в голове воспоминаний. — После смерти Нори дом стал клеткой. Ночью кошмары, утром звенящая тишина. Я душила себя работой. Дышала воспоминаниями о прошлом… — тут Мира горько усмехнулась, — Пожалуй, я даже не понимала, в каком состоянии находилась… Она почувствовала, как под её ладонью напряглись его мышцы. — Не клетка, — его голос прозвучал тихо, но твёрдо. Мира замерла, затаив дыхание и ожидая продолжения его слов. Кадзу же наклонил голову, и его губы коснулись её макушки, следом — лба. — Школа. Чтобы здесь выжить, понятливая. Слово, которое прежде звучало как лёгкий укор, сейчас было наполнено такой нежностью, что у Миры внутри всё сжалось и перевернулось. Она прижалась к нему сильнее, сжимая в руке ткань его одежды. Хотелось отдать нежность в ответ. Лёгкое касание губ рассыпало по тёплой коже мужской шеи мурашки. — Мне порой так страшно, — прошептала она ему в шею, выдавливая наружу, будто кровь из раны, свою главную тревогу, — Когда я уйду искать ответы… Я боюсь, что всё это, — она провела рукой по его груди, имея в виду его, дом, деревню, — Что всё это окажется сном. Что я проснусь в той пустой комнате. Одна. Его руки разом обвили её, прижимая так крепко, что дыхание на мгновение выдавило из грудной клетки. Кадзу перевернулся на бок, чтобы оказаться к ней лицом к лицу. В полумраке его глаза были двумя каплями абсолютной, несокрушимой уверенности. — Не сон, — уверенно произнёс он. Ладонь Кадзу легла ей на щёку, большой палец провёл по скуле, — Я — нет. Это — нет. Вернёшься. И в этих обрывистых фразах не было места для сомнений. Это был закон. Обещание, высеченное в камне. Мира закрыла глаза, чувствуя, как её тревога отступает, смываемая простой, животворящей силой его уверенности. — Сильная, спасибо. — За что? — спросила Мира, открывая глаза и приподнимая голову. Её слегка озадаченный взгляд встретил его — сосредоточенный на ней, глубокий, нежный. Его рука скользнула к лицу. Мира ждала ответа, чувствуя, как его большой палец продолжал медленно водить по её скуле. В его глазах, тёмных и серьёзных, отражался тусклый свет свечи, и она видела в них не колкость, а какую-то особую, глубокую мягкость. — За то, что живая, — наконец сказал он, и его голос прозвучал тише шелеста пепла в очаге, — За то, что вышла из той клетки. И пришла сюда. К нам. Он не сказал «ко мне». Сказал «к нам». И в этом одном слове было признание её места не только в его жизни, но и в жизни всей деревни — с Чонганом, детьми, Сатоши, Такао… Для неё, казалось, это было важнее любых признаний в любви. Рука Кадзу скользнула с её щеки на шею, пальцы коснулись места у ключицы, где пульсировал её учащённый от волнения пульс. — Здесь, — прошептал он, и палец остановился, будто ставя точку, — Твой дом. Твоё место. Запомни. Мира кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле мешал дышать, но это был сладкий, тёплый комок, поднявшийся сплетением чувств откуда-то из грудной клетки — смесь благодарности, облегчения и той самой, всепоглощающей нежности, что разлилась по её жилам, как крепкий травяной чай с персиками, оставленный для дедушки Чонгана… Мира потянулась к нему, целуя его в уголок губ, потом в щёку, в висок — быстрые, лёгкие, почти птичьи поцелуи, в которых было больше благодарности, чем страсти. Кадзу позволил ей это, его рука снова погрузилась в её волосы, но на этот раз не для того, чтобы распутывать, а просто чтобы чувствовать их шелковистую тяжесть на своей коже. Потом её поцелуй опустился на его губы. Тёплые и мягкие, они отвечали на её благодарность с такой же медленной, вдумчивой серьёзностью, с какой он делал всё. Сперва просто соприкосновение — тёплое, сухое, чуть шершавое. Он дал ей инициативу, позволив вести этот тихий диалог. Но когда её уже влажные губы, трепеща, сильнее прижались к его, ответ не заставил себя ждать. Его рука в её волосах слегка надавила, притягивая её ближе, меняя угол. Поцелуй углубился, стал более ощутимым. Он был не жадным — утверждающим, размеренно-спокойным, но откровенным — прямо как этот вечер. Как будто он снова, но уже на языке прикосновений, повторял без конца: ты здесь, это правда. Мира полностью растворилась в этом ощущении. Закрыв глаза, она сосредоточилась на собственных ощущениях. Шершавая подушечка его большого пальца, лежащая у неё на шее, в мягкой выемке под ухом, нежно давила на угол челюсти. Гладкая, тёплая кожа его губ. Лёгкое движение его челюсти. Запах кедра, дыма и чего-то неуловимо его. Её собственное сердце билось где-то в горле, пульсируя в такт тому месту, которого касался его палец. Кадзу оторвался на мгновение, всего на дюйм, чтобы перевести дыхание. Их лбы соприкоснулись. В полумраке она видела, как его тёмные ресницы приподнялись, и он посмотрел на неё. В его взгляде не было вопросов — только тихое, сосредоточенное горение углей. Потом его губы вновь нашли её, и на этот раз в поцелуе появилась едва уловимая новая нота — нежная, но требовательная. Его свободная рука, та, что лежала у неё на талии, скользнула в рукав кимоно, коснувшись голой кожи плеча. От неожиданности и холода его пальцев Мира вздрогнула, и тихий выдох, сорвавшийся с губ прямо в его рот, почти обрёл звучание. Кадзу слабо, как-то лениво усмехнулся, не прерывая поцелуй. Его ладонь скользнула дальше к лопатке, поднялась к плечу и скользнула вниз, едва касаясь рёбер. Слегка грубоватые пальцы усилили нажим, и это простое, интимное прикосновение заставило всё её тело выгнуться в едва заметном, плавном движении, ещё теснее прижимаясь к нему. Поцелуй внезапно сменил темп и вновь стал медленным, глубоким, почти ленивым исследованием. Кадзу не торопился, словно у них была впереди вся ночь и все последующие ночи тоже. Хотя, впрочем, сейчас действительно казалось именно так. Языком он провёл по её нижней губе, и она разомкнула губы в ответ, позволяя вкусу смешаться — горьковатый чай, сладость её кожи, что-то неуловимо знакомое и родное. Это был уже не просто поцелуй — это было сплетение дыхания, доверия и обещаний, данных без единого слова в хаосе золотистой пыли и сбитых вдохов… Мира потеряла счёт времени. Она чувствовала только его — твёрдое тело под её руками, жар его ладони на её коже, ритмичное движение его рта. Всё её существо наполнилось густым, тёплым сиропом покоя и пробуждающегося желания. Она отвечала ему с той же неспешной серьёзностью, пальцы вцепившись в ткань его кимоно на спине, ощущая под ней игру мощных мышц. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их дыхание сплелось в воздухе. Он не отпускал её далеко. Его лоб был прижат к её лбу, нос к носу. Его рука так и осталась под её кимоно, тяжёлая и тёплая теперь, ладонь лежала на её спине, а большой палец по-прежнему совершал медленные круги на её коже, заставляя мурашки бежать по всему телу. — Я боюсь не только, что это сон, — призналась Мира, уже не пряча лицо. Она чуть отстранилась и посмотрела прямо в его тёмные глаза, сейчас томившие разгорячённый жар. — Боюсь, что когда вернусь… всё изменится. Ты изменишься. Или я. — Всё меняется, — ответил он просто, без укора. Его взгляд был спокоен, как прежде, но голос чуть хрипловат, — Листья падают. Снег идёт, трава растёт. Это жизнь. Не бойся. — А мы? — спросила она, и её голос дрогнул. На мгновение Кадзу задумался, его взгляд скользнул по её лицу, будто читая каждую черточку, каждую тень тревоги. — Мы — как то озеро за домом, — наконец сказал он. Кадзу редко говорил метафорами, и оттого эти слова прозвучали особенно весомо. Стекли в сердце ласковым мёдом. — Вода течёт, рябит, замерзает зимой. Но озеро на месте. Дом на месте. Мы — на месте. Мира глубоко вздохнула, и казалось, с этим вздохом из неё вышла последняя, самая застарелая тревога, корни которой она едва могла выкорчевать из почвы собственного разума. Девушка снова прижалась к нему, уткнувшись носом в его шею. Он обнял её, и теперь его рука выскользнула из-под кимоно и легла ей на спину широкой, тёплой ладонью. Они лежали так в тишине, и только их дыхание, танец пыли и безмолвный выдох углей из очага за створкой сёдзи наполняли комнату. — Расскажи ещё, — неожиданно попросил Кадзу, его губы коснулись её виска, — Про город. Про ярмарки говорила с резвой тогда. Расскажи про ту… Акеми. Какой чай заваривала? Удивлённая, Мира оторвалась и посмотрела на него: синоби смотрел на неё с неподдельным, тихим интересом. Он хотел знать. Хотел погрузиться в её воспоминания, сделать их своими. Мира едва заметно прикусила губу. А ещё он совершенно точно помнил её рассказы, когда они с Чио были давным-давно у него в гостях. Внутри стало до дрожи приятно. И она рассказала. О чае с лепестками хризантемы и ягодами годжи, о том, как Акеми таинственно улыбалась, называя его эликсиром молодости. О том, как в её мастерской порой играла тихая музыка — мелодия кото, доносящаяся из соседней комнаты. О том, как пахли новые рулоны шёлка — сладковато и пыльно… Кадзу слушал, его пальцы время от времени перебирали её волосы, немного массировали голову или проводили по спине. Он задавал короткие вопросы: а цвета? а шум? а люди? И Мира отвечала, погружаясь в воспоминания, но теперь уже не с тоской, а с лёгкой, ностальгической теплотой. Она делилась с ним кусочками своего прошлого, которые переставали быть болезненными в его присутствии. Постепенно её голос, прерываемый зевками, стал тише, слова — медленнее. Глаза, слипавшиеся под тяжестью век, улавливали его образ сквозь мутность ресниц. Тепло тела мужчины, ровное дыхание и убаюкивающий тембр её собственного голоса делали своё дело. Ночь проникала не только в углы дома, но и в сознание, уставшее от насыщенного дня и долгого, душевного разговора. — Спи, — наконец прервал её Кадзу, его рука легла ей на голову, прижимая к своей груди, — Довольно. Утро вечера мудренее, говорливая. И совсем не говорливая… Мира хотела было возразить ему, но сил не было. Только слабое мычание вырвалось из её губ, когда она в последний раз устроилась поудобнее, обвив его тело своими руками. — Останусь, — пробормотала она уже в полудрёме, закидывая согнутую в колене ногу поверх его тела. Кадзу издал два шелестящих, тёплых смешка. Его дыхание стало ещё глубже, рука оставалась на её спине, тяжёлая и надёжная. Другая рука мужчины скользнула к её бедру, удерживая ногу на себе и слегка сжимая, будто утверждая это место за ней. И Мира уснула под его незримый, но явственный ответ, в уютном коконе из его молчания и тепла. Она засыпала, зная — пока он здесь, её кошмарам нет места в этом доме на краю деревни синоби. В этом доме, который понемногу становился и её домом тоже…