Спи. Вовремя.

Утро впитывалось в воздух осевшей свежестью ночи и густыми лучами солнца. Его ласковый свет грел спины и макушки, лица и руки, обещая ясный день. Дорога обратно в деревню синоби казалась Мире иной — не просто возвращением, а продолжением того, что началось в рассыпавшихся словах их ночного разговора. Теперь девушка шла почти налегке: то ли от того, что взятый с собой узелок стал меньше, то ли от того, что груз невысказанности был оставлен в доме с горячей водой, тёплым рисом и нарезанным редисом. Шаги, ступавшие меж кореньев, по земле и зелëной траве, кочкам и сучьям, камешкам и мху, стали увереннее. Они двигались также молча, но тишина эта была не гнетущей. Она была задумчивой и общей, наполненной шелестом листьев в кронах деревьев, шёпотом лесных духов, мелодичным говором птиц и отголосками слов, что повисли меж ними невысказанным, но понятным обоим соглашением. Мира украдкой наблюдала за Кадзу, идущим впереди. Его походка была привычно беззвучной, и девушка не сомневалась в том, что этот навык объяснялся натренированностью синоби. Казалось, его спина, обычно напряжённая и закрытая, сегодня выглядела чуть более расслабленной. А может, ей действительно просто казалось. Мире было забавно наблюдать за тем, как лучи солнца, пробивающиеся сквозь ветви деревьев, робко оглаживали фигуру Кадзу, неизменно соскакивая в тень. Девушка усмехнулась собственной мысли. Она прямо как эти лучи: несмело тихонько подберётся ближе к нему, коснётся едва ощутимо, а там — вновь прячется. Внезапно Кадзу замер, словно уловив незримый знак, и резко свернул, следуя нити пути, известного лишь ему одному. Мира хотела было спросить, куда они направляются, но синоби будто предвидел её любопытство. — Сюда, — коротко бросил он через плечо. Мира вскинула бровь, но спокойно продолжила шагать вслед за Кадзу. Что сказать… Очень лаконично, прямо сразу прояснилась ситуация. С тем же ленивым интересом рассматривая то лесную чащу вокруг, то линию плеч мужчины, девушка не отставала. Лес смыкался за ними гуще, солнечные лучи пробивались сквозь плотный полог листвы, рисуя на земле причудливые узоры, точно золотистую вышивку на кимоно. Спустя несколько минут затяжного подъёма деревья неохотно расступились, открыв взору небольшой скалистый выступ. А под ним, в объятиях крупных камней, зиял прохладный полумрак входа в пещеру. Но главное чудо было впереди: Мира сразу уловила это. Кадзу помог девушке спуститься, и неизменно молча повёл её в пещеру. Стоило им пройти внутрь, как Мира замерла в оторопевшем восхищении. В пещере лёгкий полумрак смешивался с солнечным светом, пробивавшимся откуда-то сверху, причём в разных местах. А прямо посередине, будто в половинке разломившегося сочного плода, собралось маленькое озерцо с прозрачной водой, темнеющей ближе ко дну из-за каменных стенок. Там, где падали солнечные лучи, по водной глади пробегали искорки переливчатой пыли. Казалось, что кто-то разбрызгал золото на скрытой затенённости озерца. Суровая оправа скалистых каменных стен пещеры лишь выделяла особую драгоценность этого чуда. Кадзу остановился на самом краю каменного выступа, его тёмные глаза скользнули по озерцу. Он присел, опустил руку в воду, слегка потревожив ровную гладь, а потом обернулся к Мире. — Прохладная. Но купаться можно, — произнёс он, и эти слова прозвучали ровно, без давления. Но в прищуренных веках и в едва заметном блике, мелькнувшем в глубине его тёмных глаз, угадывалась лукавая, почти дерзкая затея. Мира на мгновение застыла и вскинула бровь, оценивая идиллическую картину и собственную нескладность в ней. Вода манила своей живой чистотой и обещанием прохлады, но реальность тут же нашептала ей здравую мысль. — Звучит, безусловно, замечательно. Но… — скептически протянула она, подходя ближе и останавливаясь прямо подле Кадзу, — В чём, собственно говоря, купаться-то? В пыли дорожной и кимоно? Вопрос повис в воздухе, прямой и практичный. Кадзу не ответил сразу. Он лишь медленно окинул взглядом озерцо, а потом повернул голову, слегка поднимая её, обратно к девушке, и его взгляд — колкий, пронзительный — встретился с её сомневающимся. Уголок его губ дрогнул в знакомой ей усмешке. Он молчал, но этот взгляд и тень улыбки были красноречивее любых слов: в нём читался прямой вопрос и даже вызов. Мира фыркнула, сдаваясь под напором этой тихой, уверенной наглости. Она не поняла, откуда взялась эта внезапная дерзость, но слова сорвались сами, окрашенные в тон намеренной беззаботности. — Ну, в нагадзюбане, так в нагадзюбане, — произнесла торопливо Мира, специально отводя взгляд к озеру, — Главное, чтоб Акеми не узнала, во что я её щедрый подарок превращаю… Она, наверное, волосы себе повырывает… Со стороны Кадзу девушка услышала короткий смешок. Затем мужчина встал и отошёл ближе к стене, начиная раздеваться. Вот это он заторопился… Мира тут же отвернулась, оставаясь стоять на месте. Прямо так? Он действительно был серьёзен? Ещё и спокойный такой… Дерзость в тёмных глазах мелькала картинками в голове, пока слух против воли, — а может, и очень даже по воле, — с предельным вниманием улавливал шорох снимаемой одежды. А может, всё-таки, случайно так, обернуться? Мира тряхнула головой, хмурясь на бесшабашную смелость собственных мыслей. Однако следом послышался тихий всплеск, и девушка поняла, что Кадзу нырнул в воду. Аккуратно повернувшись к воде, Мира тут же нашла взглядом вынырнувшего синоби. Тот провёл рукой по своим тёмным волосам и проплыл чуть дальше, останавливаясь и кидая взгляд на девушку, стоявшую на прежнем месте. — Только смотреть будешь? — спросил Кадзу, и Мира, к собственному удивлению, услышала в его голосе иронию. Как если бы синоби говорил не только о сомнении девушки на счёт купания, но и о себе самом… Мира тут же мотнула головой, гоня жгуче глупые мысли прочь. Кадзу, казалось, воспринял этот жест как ответ на собственный вопрос и, усмехнувшись, отвернулся, оставаясь в воде. Чувствуя, как по щекам разливается румянец, девушка принялась развязывать кимоно. Пальцы слегка дрожали, но не от холода — а от странной смеси смущения и азарта. Тут, как с отварами, стоило быть аккуратнее: передержишь на разогревающем огне дольше нужного — и всё запенится, забурлит, запузырится. Сложив в аккуратную стопочку свою повседневную одежду на сухом, прогретом лучиком солнца камне, она в одном тонком нагадзюбане подошла к воде. Ткань, подаренная искусной Акеми, и правда была прекрасна — легкий шёлк мягко ложился по фигуре, как если бы девушка скрыла тело в молочном бутоне цветка. И сейчас, в этот смущающий момент, Мира мысленно благодарила женщину за эту каплю роскоши. Из каких мотивов вырастала благодарность, она додумывать не стала… Первый шаг в воду заставил Миру вздрогнуть и шипяще выдохнуть. Вода оказалась обманчиво прохладной, почти холодной, несмотря на ласковое солнце, золотящее гладь. Мира всегда привыкала к воде медленно, погружалась в неё с осторожностью, словно входя в новое, неизведанное чувство, боясь спугнуть его резким движением. Она зашла по щиколотку, позволив коже адаптироваться, потом по колено, ощущая, как мурашки побежали вверх по бёдрам. Её тело напряглось, дыхание стало чуть более прерывистым. Пальцы рук осторожно касались водной глади, тревожа её и успокаивая саму девушку. — Холодно… — пробормотала Мира, тут же обхватив себя за плечи. Кадзу, теперь наблюдавший за её мучениями с ровным лицом, — на котором, однако, играл тот самый лукавый огонёк, — лишь коротко бросил: — Привыкнешь. Быстро. Пока она осваивалась с температурой, он, словно тень, бесшумно скользнул в воду несколькими метрами дальше. Ни единого всплеска, ни единого звука. Он подобно капле просто растворился в озере чтобы через мгновение появиться на глубине. Несколько мощных, но плавных гребков — и он уже уплывал к центру озера, оставляя за собой на идеальной глади лишь легкую, быстро исчезающую рябь. Мира невольно застыла, наблюдая за ним. Он плыл легко и стремительно, как водяной ястреб, высматривающий добычу. Каждое движение его натренированных рук и плеч было отточенным и полным скрытой силы. В этой тихой, бессознательной уверенности движений была чарующая красота. Невольно Мира вспомнила их первую встречу, а вернее то, как она помогала Кадзу с раной. Тогда девушка без задней мысли наносила мазь, перебинтовывала, разглядывала. Но совсем не тем взглядом. Мира оставила на лице тень задумчивости, не позволяя мыслям проявить себя даже в блике взгляда. И ведь тогда она касалась его тела, его кожи… Интересно, как бы он отреагировал сейчас, коснись она его? Красиво, чего уж там… С лёгкой завистью и щемящим чувством где-то глубоко внутри признала Мира про себя, чувствуя, как сердце делает непрошенный кувырок. Словно оно нырнуло в эту прохладную воду быстрее, чем она сама. Наконец, собравшись с духом, Мира зашла глубже, пока вода не сомкнулась у неё на талии. Россыпь мурашек поползла по телу, делая соприкосновение кожи и нагадзюбана особенно ощутимым в трепете. Сделав глубокий вдох, девушка попробовала плыть. Получилось неуклюже. Мокрый нагадзюбан, пусть и шёлковый, мгновенно облепил тело, создавая странное ощущение: будто она барахталась в просторном, но всё же халате. Ткань не была тяжелой, — нет, подарок Акеми был бесценен именно в эту минуту, — но она сковывала движения, заставляя прилагать чуть больше усилий. — Неудобно, — тихо пожаловалась она в пространство, но в ответ получила лишь молчание. Кадзу в очередной раз только вынырнул. Решив не бороться с водой, а подчиниться ей, Мира осторожно перевернулась на спину, запрокинув голову. Чудо! Вода нежно поддержала её. Она расслабила шею, позволив ушам погрузиться в жидкую прохладу. И мир вокруг изменился. Навалилась оглушительная, благословенная тишина, пропитанная лишь ровной колыбелью гула в собственной голове. Точно она приложила ухо к огромной ракушке, в которой шумел целый океан. Мира прикрыла глаза, отдавшись этому ощущению полёта и невесомости, мимолётной плавной расслабленности, сладкому забытью, где не было ни тревог, ни сложных выборов, только сиюминутное блаженство и пыль солнца на её веках… Не знала она, сколько прошло времени, но, перевернувшись снова на грудь, чтобы отдышаться, она встретилась взглядом с Кадзу. Он стоял по грудь в воде уже неподалёку и смотрел на неё. Не просто смотрел: его тёмные глаза, обычно такие нечитаемые, теперь были пристальными и мягкими одновременно. Словно он видел не просто девушку в мокрой одежде, а что-то искренне особенное… В его взгляде читалось сосредоточенное, почти изучающее, и в то же время одобрительное. Мира, ощущая столь абсурдное в холодной воде тепло на скулах, позволила себе догадаться о его мыслях, его непроизнесённых словах. Видишь. Получилось. Прежде чем девушка успела что-то сказать, спросить, отчего он так притих, Кадзу внезапно, без единого предупреждающего движения, нырнул. Лишь легкий водоворот на поверхности выдал место его исчезновения. Вот же… Мира прикусила губу, но не из раздражения, а из-за смутного предвкушения: сейчас где-нибудь всплывёт. И её предчувствие не обмануло. Почти бесшумно, с лёгким шевелением воды у неё за спиной, он возник из глубины, едва не коснувшись плеча. Девушка вздрогнула всем телом, шевеля руками под водой резче, и чуть не выдохнула сдавленное ругательство, которое застряло крошащимся комочком в горле. В ответ из-за её спины раздался тихий, сдержанный смешок. Звук отчего-то был похож на довольное потрескивание угольков в далёком костре или в очаге на краю знакомой деревни… Мира нахмурилась, разворачиваясь в воде. И что? Возмущённая, но уже пойманная в ловушку этой игры, Мира с силой шлёпнула ладонью по водной глади, обрызгав его и без того мокрое лицо. Кадзу дёрнулся, с лёгкой улыбкой на губах отворачивая на мгновение чуть сморщенное лицо. — Чтобы знал! — выпалила Мира, пытаясь скрыть нарастающую улыбку, — Как пугать людей… Кадзу лишь встряхнул головой, сбрасывая капли с тёмных, слипшихся на висках волос, и тут же сделал резкий взмах рукой по воде, чем поднял целую веерную волну. — Напросилась, — ответил он, и в его голосе прозвучала откровенная насмешка. Началась лёгкая, почти детская возня, где взгляды, брызги и счастливые ухмылки заменяли слова. Всё плескалось в живой чистоте воды, мешая золотую сыпь солнца в мазки света, оставленные на холсте водной глади, голой кожи и нежной ткани. Потом, решив, что терять уже нечего — волосы промокли насквозь, и сушить их всё равно придётся, — Мира набрала воздуха и нырнула, задумав ответную атаку. В пылу игры она, казалось, забыла, с кем имеет дело. Забыла, что он синоби, чьи ощущения в воде должны быть обострены не меньше, чем на суше. Забыла, что под водой он, как рыба или дух озера. Подплыв к тому месту, где он только что был, она не нашла никого, лишь колебания воды говорили о недавнем присутствии. Девушка тут же вынырнула, убирая влагу капель с носа и жадно вдыхая. В следующее мгновение чьё-то лёгкое, скользящее прикосновение, — как если бы Мира просто задела водоросль, — коснулось её голой ноги под водой. Девушка резко обернулась, ожидая увидеть Кадзу за спиной, но там была лишь пустота. И тогда Кадзу всплыл прямо перед ней. Так близко, что на её ресницах осели мелкие брызги с его лица, а его дыхание смешалось с её прерывистым, учащённым от неожиданности. Вдох, перебивчато слившийся с его выдохом. Ещё один. Уже без тени стеснения, повинуясь чисто эмоциональному порыву, Мира шлёпнула Кадзу ладонью по мокрому плечу. Удар был скорее символическим, жестом притворной обиды. — Ну вот! Опять. Кадзу лишь вскинул бровь, а его рука — быстрая и точная, как захват змеи, — молниеносно поймала её запястье. Вода вокруг них замерла, слегка подрагивая то ли в собственном трепете, то ли в волнительной дрожи тела девушки. Прежняя игривость раздражения соскользнула куда-то на глубину этого озерца, утонув под толщей воды гладким камешком. Время уплотнилось, сжавшись точкой в районе солнечного сплетения. Его тёмный взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, по которым пробежала лёгкая дрожь… И прежде чем Мира осознала происходящее, его губы коснулись её губ. Прохлада воды, заведомо остудившая кожу, в ту же секунду уступила вспыхнувшему теплу, живому и страстному. Мира замерла, её веки непроизвольно сомкнулись, а в ушах зазвенела тишина, сменившая шум воды. Она не ответила сразу, позволив ощущениям накатить на неё сокрушительной волной. Прохлада испаряющейся влаги на коже, чистый привкус озера на его губах, шероховатость подушечек его пальцев на её запястье, тепло ладони на шее… А потом её собственные губы отозвались — мягко, нежно, но ответно страстно. Этот поцелуй не был ни робким, ни вопрошающим — он был утверждением. Кратким, как удар сердца в момент опасности, но повторявшимся вновь и вновь. Его рука, всё ещё удерживающая её запястье, не сжимала с силой: касание было скорее точкой опоры, чем-то основательно устойчивым во внезапно поплывшем мире. Мгновения, касания, дыхание — всё заискрилось в переливчатой ряби воды, теряясь и сливаясь, расплёскиваясь и проливаясь, стекая по теням сознания и омываясь ясным чувством. Но когда Кадзу отстранился, воздух между ними стал густым и сладким, как душистый мёд. Он не отплыл далеко. Его лоб касался её лба, дыхание, тёплое и сбивчато неровное, смешивалось с её собственным. Под водой тело девушки всей своей длиной ощутимо касалось его, и через мокрый шёлк нагадзюбана она чувствовала жар его кожи, напряжённые мышцы живота. Смущение, острое и обжигающее, волной умыло её щëки. Мира отчётливо осознавала, что на нём нет ровным счётом ничего. Предательски облепивший её тело тонкий шёлк в этот момент будто бы слился с её кожей, не притупляя чувствительность, а обостряя её. Взгляд Миры упрямо и панически блуждал где-то в области его ключиц, не смея опуститься ниже. Считать капли на его коже, оказалось очень интересно. Кадзу читал её смущение как раскрытый свиток. В его тёмных глазах, пристально смотрящих на неё, плясали весёлые искры. Он не усмехался вслух, но в уголках его глаз залегли лучики мелких морщинок, а его губы, только что касавшиеся её, приоткрылись в беззвучном, довольном выдохе. — Лукавая, — прошептал он. И это слово прозвучало не прежним горьким упрёком, а ласковым признанием, сдобренным лёгкой, почти что дерзкой усмешкой. Мира почувствовала, как суетливо ворочающийся комок чувств в грудной клетке вспыхивает от этого тона, от его всевидящего спокойствия. — Сам такой. Она выдохнула ответ, но её голос дрогнул, выдав всё внутреннее смятение. Два коротких смешка, как игра сухих листьев, и едва ощутимый поцелуй в лоб. Кадзу отпустил её запястье, но его рука скользнула вверх, по мокрой ткани шёлкового рукава, чтобы коснуться её щеки. Большой палец провёл по её скуле, смахивая каплю воды, и тут же он заправил мокрую прядь волос за ухо. Это простое прикосновение заставило сердце Миры бешено застучать в груди, отдаваясь глухим эхом в ушах. — Вылезай, — тихо произнёс Кадзу, и в его голосе вновь появились знакомые нотки собранности, — Зябкая. Дрожишь вся. И правда, лёгкая дрожь пробегала по её телу — смесь холода, всплеска чувств и переполнявших её эмоций. Мужчина отстранился и, не добавляя больше слов, мощными гребками направился к берегу. Мира старалась не смотреть вслед его обнажённой фигуре, мелькавшей в воде. Спустя несколько мгновений с облегчением и разочарованием отметила, что он вышел на берег. Не оборачиваясь, Кадзу скрылся в тени пещеры, чтобы, видимо, облачиться в свою оставшуюся сухой одежду. Девушка последовала за ним, плывя и чувствуя, как ноги подкашиваются даже не имея опоры. Вода, прежде бывшая прохладным убежищем, теперь казалась ледяной. Выбравшись на берег, она стояла, чувствуя, как мокрый нагадзюбан тут же леденит кожу на ветру. Уже одетый, Кадзу коротким цепким взглядом окинул Миру и вышел из пещеры, давая ей ту самую тактичную возможность переодеться. Дрожащими от холода и смущения пальцами Мира скинула с себя промокшую до нитки одежду. Подобрав прежде аккуратно сложенные вещи, девушка тут же расправила кимоно. Простое, рабочее, домотканое — сейчас оно казалось ей воплощением роскоши. Натянув его прямо на влажное тело, она не стала возиться с нагадзюбаном и, отжав по возможности, решила оставить его сушиться на солнце. Босиком, с мокрыми волосами, струящимися по спине ледяными ручьями, Мира вышла из пещеры. И удивилась. Кадзу деловито и молча раскладывал хворост неподалёку, сидя спиной ко входу в пещеру. Когда только успел? Мира вздохнула с каким-то тёплым чувством удовлетворения и, разложив нагадзюбан на подходящем валуне, подошла ближе к синоби, цепляясь взглядом за линию плеч, преходящих в шею. Мужчина как раз развёл небольшой костёр. — Грейся. Скоро буду, — коротко бросил Кадзу, поднимаясь и направляясь куда-то в глубь леса. Мира спокойно опустилась на мягкий мох, протянув к разгоравшемуся теплу озябшие босые ноги. Пальцы рук сами потянулись к волосам, пытаясь расчесать растрёпанные пряди, распутать узлы, сотканные озером и его руками. Она сидела, уставившись на пламя, чувствуя, как жар постепенно прогонял внутреннюю дрожь, а щёки пылали уже не только от огня. Вернее, не столько… Мысли же вторили всему, что окружало Миру: и смело крохотным всполохам костра, и постепенно распутывающимся волосам, и лёгкому шелесту листьев. Было что-то особенно хорошее в этом тихом удовольствии, греющим свои румяные щёчки возле самого костра. Вздохнув, Мира подтянула ноги ближе к себе, обнимая колени руками и опуская на них подбородок. Стройный ряд размышлений возник сам собой — о чём-то простом и незначительном. О том, как быстро летит день, о красках леса, о пути домой… Возвращаясь из леса с охапкой хвороста, Кадзу застал её именно такой — сидящей у огня, с полуприкрытыми от внутреннего умиротворения глазами, с каплями воды, сверкавшими в её волосах, как крошечные жемчужины. Его внимательный, колкий взгляд скользнул по её фигуре, сгорбленной у огня, по босым ногам, поджатым к себе, по влажным волосам, отливающим особым цветом в свете пламени. Он смотрел, и его обычно безразличное выражение лица растворилось в глубокой, нежно тёплой, основательной сосредоточенности. А потом его губы тронула краткая улыбка — не колкая, не насмешливая, а тихая и тёплая, обращённая к его собственным мыслям, к этому мгновению, к ней… Молча подойдя, он протянул руку Мире, одновременно скидывая хворост подле себя. Девушка с оживлённой заинтересованностью тут же протянула руку в ответ, тыльной стороной вверх. Кадзу мягко перехватил её, разворачивая ладонью к себе, и пересыпал горсточку тёмных ягод. Мира тут же улыбнулась, выпрямляясь. Сладкая, чуть терпкая мякоть ягод на языке казалась самым изысканным лакомством в её жизни. Мужчина опустился на землю возле Миры, отдавая своё спокойное внимание огню. — Вкусные. Спасибо, — произнесла она тихо, не громче треска горящего хвороста. Кадзу лишь кивнул, подбросив в костёр пару сухих веток. И снова они погрузились в тишину: но эта тишина была сладкой и густой, где слова были бы лишь помехой. В этом безмолвии не было никаких намёков на прежний вечер, утро или на поцелуй, только лёгкое, непринуждённое течение мыслей, словно два ручья после дождя слились в один. И тогда Мира, словно повинуясь внутреннему, давно назревавшему импульсу, неслышно подвинулась к нему ближе. Кадзу не шелохнулся, лишь его колкие глаза, отражающие огонь, сузились с забавой и любопытством. Он наблюдал за этими осторожными движениями, давая ей полную власть над дистанцией между ними. И Мира понимала это. Прекрасно понимала… Поэтому, сделав последнее, решающее усилие над собой, она совсем тихо опустила голову ему на плечо. Вздох, который она не смогла сдержать, был глубоким и освобождающим. Она полностью расслабилась, уставившись на переливы пламени, чувствуя под щекой твёрдые мышцы его плеча и грубую ткань одежды. Его рука медленно, почти невесомо легла ей на спину, и ладонь принялась водить по её лопаткам широкими, умиротворяющими кругами. Мира уткнулась носом в его одежду, пахнущую дымом, лесом и чем-то неуловимо особенным, и её начало неудержимо клонить в сон. Усталость от пережитых волнений, тепло костра, сытость и это всепоглощающее чувство защищённости слились воедино, убаюкивая сознание. Веки тонули в дневной дрёме, а дыхание выровнялось и стало глубоким. Она действительно заснула… Сколько прошло времени — загадка. Но, когда его голос, тихий и ласковый, прозвучал прямо над её ухом, мягкое пробуждение всколыхнуло сонные мысли. — Вечереет, беспокойная, — произнёс Кадзу, и его пальцы слегка прошлись по её едва влажным волосам, — До ночи бы дойти. Мира промычала невнятно-сонное и, не открывая глаз, чуть повела головой, утыкаясь носом в тёплую шею прямо возле ворота его одежды. Мужские пальцы, уже поднявшиеся к плечу, сжались чуть сильнее, и сам Кадзу невольно прижал тело девушки ближе. — Пригрелась, — с тихой лукавой усмешкой прошелестел голос синоби куда-то в макушку. Мира, оставаясь в дрёме лениво кивнула, не желая покидать уютное тепло. Хорошо так, под боком устроилась… Но идти действительно было пора, поэтому она мягко отстранилась. Девушка сосредоточила взгляд, омывающийся ото сна, на догоревшем костре, ощущая, как рука мужчины соскользнула с плеча вниз и задержалась на её пояснице. Полусонное сознание жест не смутил. Потянувшись, Мира принялась разминать руками шею, сдерживая зевок. Затем она поднялась, и тепло руки на пояснице исчезло. Пока Кадзу разбирался с остатками костра, девушка вернулась в пещеру. Там она быстренько натянула всё ещё слегка влажный, но уже не ледяной нагадзюбан, ловко и привычно перевязала пояс кимоно. Когда Мира вышла, Кадзу уже стоял готовый к пути, отмечая местоположение солнца на вечернем небе, отчасти скрытом кронами деревьев. Он протянул ей её узелок, их взгляды встретились — и в его тёмных глазах не было ни намёка на прежнюю резкость, только та самая, твёрдая и спокойная уверенность, что согревала её лучше любого костра. Они вновь зашагали по лесу, но теперь плечо Кадзу, на котором она недавно дремала, хранило тепло их общего молчания и её короткого сна. А в прохладе вечера, ложившейся на лес, жило обещание чего-то беспокойно тёплого. . . . Воздух в доме Кими был наполнен аппетитным паром от только что сваренного риса и едва уловимым терпким ароматом свежего такуана — маринованной редьки, которую мать Сатоши как раз дорезала тонкими кружками на низкой деревянной доске. В доме этой женщины абсолютно всегда был порядок, но порядок в своём смысле. Аккуратно расставленные вещи, что-то всегда оставалось припрятанным, одежда точно сложена край к краешку и убрана в сундук. Но вот еда… Когда Кими готовила, она позволяла кухонному хаосу охватывать пространство вокруг очага самым смелым образом. Тщательно вымытые глиняные миски и деревянные плошки никогда не пустовали. Они перекидывали друг из друга нарезанные овощи, кашицу чего-нибудь перемятого или сваренного, остывающие бульоны и прожаренное мясо. Ножи, остро заточенные её умелой, чуть полноватой нежной рукой, лежали и на низких столиках, и в тазу с грязной посудой. Впрочем, последние сразу же отмывались, стоило Кими улучить минутку. Готовка матери Сатоши давалась как плавное течение реки — всё плескалось, перетекало, неслось и брызгалось, а она была руслом, степенно направляющим буйный поток в желаемом ей направлении. Когда Мира переступила порог дома Кими, сразу же застала ту, сидящей на циновке. Перед женщиной стояла небольшая плетёная корзина со свежесобранной стручковой фасолью. Мира улыбнулась, сжимая в руках свёрток от Чонгана: старичок отправил женщине мешочек с сушёными травами и целебными смолами. И тут взгляд Миры упал на Азуми. Девушка сидела и не смотрела в сторону двери, всё её внимание было поглощено работой. Куноити чистила картошку, ловко снимая кожуру с плодов, опуская те следом в небольшой котелок с водой. Она сидела за низким столиком, её поза была отточено-безупречной. Их глаза встретились всего на секунду, но Мира успела прочесть в этом взгляде всё: и лёд, и укор, и безразличие, нарочито выставленное напоказ. Азуми тут же отвела глаза, словно перед ней была пустота, и принялась с преувеличенным вниманием чистить картошку. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. — А, Мира. Проходи, проходи. — Дедушка Чонган передал, — проговорила девушка, протягивая свёрток Кими и изо всех сил стараясь сохранить спокойное благодушие в выражении лица, — Для отваров, от кашля. — О, этот старый ворчун всегда обо всех помнит, — ласково ответила Кими, осматривая зорким взглядом дары прямо с места, — Спасибо. И ему благодарность передай. Затем женщина тепло улыбнулась, кивнув на свободное место рядом с корзиной фасоли. — А ты проходи. Как раз поможешь нам справиться с урожаем. Фасоль нужно перебрать и обрезать хвостики. Азуми уже картошку одолевает. Азуми в этот момент сделала движение, чтобы подняться. — Мне пора, — произнесла она ровным, безжизненным тоном, не глядя ни на кого. — Сиди, сиди, — мягко, но настойчиво остановила её Кими, жестом указывая на место, — Работа одна, да чем больше людей, тем лучше. Скоро Сатоши зайдёт, вместе поужинаем. Азуми замерла, и Мира увидела, как сжались её тонкие, сильные пальцы, лежавшие на коленях. Казалось, каждым мускулом она излучала желание исчезнуть, раствориться в воздухе. Но уважение к матери Сатоши, а может, что-то ещё, удержало её на месте. Она молча опустилась обратно, став похожей на статую — прекрасную и неприступную. Мира молча прошла и опустилась на циновку вслед за куноити, принимаясь за работу. Девушка пристроилась напротив, чувствуя себя незваным, лишним гостем в этой напряжённой тишине. Она пыталась помочь Кими — то поправить вазочку, то подать миску с чищеными овощами, то продолжить перебирать фасоль. Руки её двигались автоматически, в то время как ум лихорадочно искал хоть какую-то нить для разговора. Но слова застревали в горле, обрубленные ледяным молчанием Азуми. Любая фраза, обращённая к Кими, казалась ей пренебрежением по отношению к Азуми, а любая попытка заговорить с самой куноити — издевательством. Тишина в комнате была густой, нарушаемая лишь мягким стуком ножа Азуми о доску, шелестом фасолевых стручков в руках Миры и мерным поскрипыванием доски под пальцами Кими. Было душно, и это молчание давило сильнее любой ссоры. Кими, чувствуя напряжение, попыталась его разрядить, обращаясь ни к кому конкретно. — Говорят, в этом году урожай хурмы будет богатым. На рынке в городе уже начали продавать первые плоды, — спокойно говорила женщина, перебирая фасоль, — Может, к концу недели отправят кого. Чонган всегда посылает за хурмой. Своей мало… — она по-доброму усмехнулась, качнув головой, — Можете податься, дзёнин должен пустить. Принарядиться редко выпадает повод, а тут прогуляетесь. — У меня тренировки по расписанию, — без промедления и даже не поднимая глаз, ответила Азуми. Её голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — А ты, Мира? — перевела на неё тёплый взгляд Кими. — Я бы с радостью, — неуверенно сказала девушка, чувствуя под пристальным, хоть и невидимым, вниманием Азуми нарастающую неловкость, — Если Чонган отпустит, конечно же… И вот, беседа оборвалась, возвращая прежнее напряжённое молчание. Но когда отчаянная тишина стала уже невыносимой, Азуми, к удивлению Миры, вдруг коротко спросила у Кими о рецепте соления имбиря. Голос её по-прежнему был лишён тепла, но это была хоть какая-то речь. Кими, будто совсем не чувствуя атмосферу между девушками, — либо намеренно пропускала мимо своего внимательного взгляда, — начала подробно рассказывать. На несколько минут в комнате воцарилось подобие нормального общения. Мира даже позволила себе расслабиться на каплю, подумав, что самый страшный шквал, возможно, миновал. И тут дверь распахнулась, впуская бурю в образе Сатоши. Его появление было как глоток свежего ветра, но ветра этого оказалось слишком много для хрупкого равновесия в комнате…Он скинул обувь и ввалился в комнату, весело оглядывая присутствующих. Его взгляд упал на Миру, и лицо расплылось в усмешке. — Что у вас тут за общество любителей готовки? Мира, я думал, ты только чай заваривать умеешь, — произнёс он подходя ближе, и шутя толкнул плечо Миры, разливая по пространству свою неугомонную энергию, — Тебя-то я как раз и искал. Вернее, не я. Кадзу спрашивал, где ты. Видал, какой озабоченный ходит, — он подмигнул ей с самым беззаботным видом. Эффект был мгновенным. Словно от порвавшегося мешка, из которого вмиг рассыпалась вся крупа. Азуми застыла на месте. Мира увидела, как спина куноити выпрямилась в тугую струну, а её красивое лицо исказила быстрая, как удар кинжала, тень боли и гнева. Нож в руке Азуми замер на мгновение, а затем с хрустом вошёл в картофель, разрезая его пополам. Куноити медленно, с ледяным спокойствием, отложила и прибор, и плод. Её плечи напряглись, а когда она подняла голову, её взгляд, брошенный в сторону Миры, был подобен отточенному клинку — ослепительно острым и смертельно холодным. В нём была не просто обида, а нечто глубже… Недочищенная половинка картошки укатилась куда-то в сторону. — Пойду, — отрезала она. И это одно слово прозвучало свистом зимнего ветра, острее заточенного кухонного ножа под рукой Кими. Не глядя ни на кого, куноити поднялась и вышла из дома. Дверь за ней закрылась с резким хлопком. В комнате воцарилась душная тишина. Сатоши, наконец осознав, что натворил, растерянно почесал затылок. А внутри Миры что-то сорвалось с цепи. Вся её вина, раздражение на саму себя и на эту невыносимую ситуацию вылились в ярость, направленную на самого удобного виновника. — И зачем ты это сказал? — прошипела она, вскакивая и чуть не задевая ногой корзинку с фасолью. Голос Миры дрожал от сдерживаемых эмоций, и не дожидаясь ответа, она выбежала вслед за Азуми. Но улица была пустынна. Тёплый воздух колол кожу, а в переулках уже сгущались синие тени. Никого. Азуми, как истинная куноити, растворилась без следа, словно её и не было. Она приходила и уходила лесным духом, оставляя после себя лишь горький осадок и чувство вины. Мира стояла, сжав кулаки, чувствуя, как гнев сменяется горьким осознанием собственной беспомощности. Она глубоко вдохнула, пытаясь вобрать в себя холодную ясность приближающегося вечера. Нет, бегать по деревне в слезах и истерике — не выход. Нужно брать себя в руки. Всегда нужно. Она с силой выдохнула и медленно, заставляя каждый шаг быть осознанным, вернулась в дом Кими. Женщина молча и понимающе смотрела на неё. Сатоши сидел возле матери, сгорбившись, с виноватым видом. Словно только что получил хороший выговор… — Прости, Сатоши… — тихо сказала Мира, возвращаясь на своё место и принимаясь собирать со стола пустые чашки. Её движения теперь были чёткими и спокойными, — Не следовало на тебя кричать. Ты не виноват. Сатоши поднял на неё взгляд, и в его глазах не было обиды, лишь лёгкая грусть и понимание. — Да я уже забыл, — он махнул рукой, пытаясь вернуть привычную лёгкость, — Знаю, что не с проста. В следующий раз язык прикушу… Так уж и быть, обещаю. Сатоши подмигнул, улыбаясь, помог ей убрать грязную посуду в сторону, и несколько минут они молча работали рядом — он мыл, она вытирала. Это было их молчаливое перемирие, принятие того, что некоторые раны заживают долго, а некоторые слова, словно кухонные ножи, больно ранят даже по неосторожности. Кими продолжала молча и ловко перебирать фасоль, бросая короткие взгляды на своего сына и его подругу. Закончив, Мира попрощалась с приятелем и его матерью и вышла в наступающий вечер. Впереди её ждал разговор с Кадзу, но сейчас она была готова к нему — просто знала, что без внутренних метаний всё пойдёт куда проще… . . . Дорожка к дому синоби с колким взглядом уходила в сторону от главных деревенских троп, намечая путь в противоположную сторону от склона. Каждый шаг Миры отдавался тяжёлым эхом в её собственных ушах: беспокойство от встречи с Азуми не покидало — бежало следом по пятам. Внутри всё сжималось в тугой неприятный комок от дурного предчувствия. Но на дорожке появилась знакомая стройная фигура. Азуми. Они обе замерли на мгновение, встретившись взглядами, но следом Азуми хмыкнула и возобновила свой путь. Куноити, как поняла Мира, шла от порога Кадзу, и по её лицу пробегали тени каких-то бурных эмоций: как если бы те выплеснулись цунами и оставили после себя осадок хаоса. Приблизившись к Мире, Азуми замедлила шаг, и на её губах появилась узкая, холодная усмешка. Девушка нахмурилась при виде состояния куноити: нормальным разговором здесь и не пахло… — Надо же, какая встреча, — голос Азуми прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным, как лезвие, — Идешь на смену? Не беспокойся, я уже всё выяснила. Свободен. Не дав Мире и рта раскрыть для ответа, Азуми резко развернулась и буквально растворилась в сгущающихся сумерках, исчезнув на повороте тропинки между деревьями с тихой быстротой падающей звезды. Её всеобъемлющая непредсказуемость и запальчивость… Мира стояла как вкопанная, чувствуя, как жгучий стыд, досада и возмущение заливают её с головой. Как если бы сама Азуми всплеском слов передала свои эмоции девушке. Что-то внутри кричало, ругая саму себя, но Мира нахмурилась лишь сильнее, с усилием вдыхая воздух. С силой сжав кулаки, девушка впилась ногтями в ладони, и с глубоким, решительным вздохом всё же подошла к дому Кадзу. Стук в тонкую деревянную раму прозвучал неестественно громко в вечерней тишине. Сперва в ответ — ни звука. Потом послышались медленные, тяжёлые шаги, вторящие ударам сердца девушки. Шаг — два удара… Шаг — два удара… Сёдзи с лёгким скрипом отъехала в сторону. В проёме стоял Кадзу. Волосы его были слегка растрёпаны, не собраны в хвост, как обычно, на лбу проступала тонкая сеть морщин от напряжения. А во взгляде, тёмном и колком, читалась усталая, натянутая как струна злость. Он выглядел именно что потрёпанным — не физически, а морально. И причина была очевидна… — Что? Голос был низким и резким, без единой ноты приветствия. Мира, не переступая порог, почувствовала, как подкашиваются ноги. Это действительно после разговора с Азуми? — Я… просто хотела узнать… Всё нормально? — выдавила она, чувствуя скованность от собственного замешательства. Нечто оторопелое охватило разум, вынуждая взгляд цепляться за каждое его движение, за каждую смену мысли в глазах и напряжённых скулах. Он коротко, без юмора, усмехнулся, уголок губ дёрнулся. — Прекрасно. Как никогда. — Сатоши сказал, ты меня искал, — осторожно произнесла девушка, игнорируя его резкость. — Бедовый много чего говорит, — бросил Кадзу, его взгляд скользнул куда-то за её спину, в темнеющий лес. Его щека дёрнулась, — Искал. Теперь нашёл. Уже не надо. Воздух между ними стал густым и колючим. Прямо как его взгляд. Мира понимала, что лезть в эту свежую рану сейчас — безумие. Но стоило девушке заметить, как Кадзу сделал движение, чтобы закрыть сёдзи, она, к собственному удивлению, упёрлась. — Подожди! Что случилось? Я видела Азуми… Кадзу замер. Его пальцы сжали край двери так, что костяшки побелели. Девушка невольно бегала глазами от его руки к его лицу, отмечая беспредельное напряжение мужчины. — Спроси у неё. Тебе с ней, видимо, проще. Один язык на двоих. Эмоции. — Кадзу! — Хватит, настойчивая, — его голос не повысился, но в нём зазвенела сталь, перерезающая любые возражения, — Игры в «обсудим» сегодня с лихвой получил. Надоело. Он отступил вглубь дома, и его фигура растворилась в темноте комнаты. Мира сжала челюсти и кулаки, поджимая трясущиеся от негодования губы. Да за что он так, в конце концов? Она что ли на эмоции его вывела? Она сцену устроила? Мира понимала одно наверняка: она не будет той девушкой, что терпит резкость у порога. Дверь осталась открытой, как немое приглашение или вызов. Девушка с силой резко выдохнула, разжимая кулаки и хмуря брови. Она всё ещё стояла на пороге, чувствуя, как её захлёстывает волна обиды. Войти — значит признать его право на такой приём. Уйти — значит признать поражение. Но разве то была битва? Вопрос мелькнул в голове внезапно, почти нечаянно. Или он просто пытался отгородиться ото всех, включая её? И тогда она увидела не его гнев, а то, что было за ним. Напряжённые плечи, ссутулившаяся спина, привыкшая нести тяжесть проблем, тревог, крупных и мелких, — в одиночку. Он был как раненый волк, загнанный в угол, который огрызается даже на ту, что пришла помочь. И тут из темноты донёсся его голос, уже без злости, но с бесконечной усталостью: — Тогда зачем пришла? Чтобы убедиться, что в порядке? Убедилась. В порядке. Иди. Сам же искал… Мира подавила порыв ответить таким образом, ведь понимала, что не может уйти. Не потому, что он её гонит, а потому, что видит за его гневом ту же боль, что гложет её саму. Она переступила порог. Мира скользнула взглядом по его напряжённой фигуре: в полумраке комнаты он стоял к ней спиной, руки были опущены и сжаты в кулаки. — Сказал, иди. — Нет, — ответила Мира, задвигая за собой дверь, и предельно спокойно продолжила, — Теперь ты выслушаешь меня. А потом решим, кому и куда идти, — она прикусила губу на мгновение, но следом закончила, — Да и ты… не в порядке. Одного не оставлю. Ты не обязан всё нести на себе. Тишина в комнате стала густой, как смола. Она вернула ему его же слова, прекрасно осознавая и ответственность, и важную глубину привязанности, которую они означают. Кадзу медленно обернулся. В полумраке его лицо было трудноразличимо, но она чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, цепкий, изучающий. — Нести? — он хмыкнул, но в звуке уже не было прежней ярости, лишь горькая усталость, — Ничего не несу, просто устал. От разговоров. От взглядов. От всего этого. — Я знаю, — тихо сказала Мира, делая шаг вперёд. Она не стала подходить ближе, давая ему пространство, — Видела Азуми. И вижу тебя. И знаю, что это — не «ничего», это неприятно. И ты злишься, потому что не знаешь, куда это ощущение деть. Он резко отвернулся, снова отгораживаясь. — Не надо меня разгадывать, понятливая. — А как ещё до тебя достучаться? — в её голосе прозвучало тихое принятие и усталое возмущение, которое она тут же попыталась задавить, — Кричать? Молча уйти? Ругаться, как она? Ты-то что хочешь, Кадзу? Он не ответил. Простоял так несколько долгих секунд, глядя в чернеющие тени углов дома. Потом его плечи медленно, почти незаметно, пошли вниз. Всё напряжение, что копилось в нём, будто выходило с тихим свистом вечернего ветерка на улице. — Ничего, — наконец выдохнул он, и это было похоже на правду, — Просто… тишины. Мира поняла: это был не отказ — это была просьба. Медленно вдохнув, девушка осторожно подошла к очагу, где ещё тлело несколько угольков, и опустилась на циновку. Она не смотрела на него, давая ему время. Просто сидела, глядела на тёплые угольки, видя в них его глаза, и слушала, как его дыхание постепенно выравнивается где-то за её спиной… Тишина в доме стала не просто отсутствием звуков, а живым, плотным коконом, в котором боль и напряжение понемногу таяли, как лёд под первым весенним солнцем. Мира не стала допытываться, о чём именно он говорил с Азуми. Слова «надоело» и «устал» говорили красноречивее любых разъяснений. Кадзу первым нарушил молчание. Мира не услышала его шаги, но почувствовала скользящее прикосновение пальцев к плечу — короткое, будто сухой листик упал и полетел дальше. — Душно, — произнёс он, и это было всё тем же простым фактом. Он не стал ждать её ответа, направившись к двери. Мира, не раздумывая, поднялась и последовала за ним. За домом открылось пространство, и чуть в стороне — крошечное озерцо, упиравшееся в скалу, с которой стекал тонкий серебристый ручей. Воздух был свежим и влажным: пахло тиной, мокрым камнем и хвоей. Кадзу молча расстелил на деревянном мостке старую циновку и тут же сел, свесив ноги над тёмной водой. Без слов Мира осторожно опустилась рядом. Но потом, сделав глубокий вдох, медленно легла на бок и положила голову ему на колени. Кадзу не отстранился, не дрогнул. Секунду, другую, в тишине было слышно только приглушённое журчание воды. И лишь его рука, тяжёлая и тёплая, медленно поднялась и ощутимо опустилась на её висок. Потом грубые от тренировок пальцы начали медленно — почти лениво, почти осторожно — перебирать пряди, распутывая незримые узлы. Мира прикрыла глаза, прерывисто вдыхая и медленно выдыхая в тон слабому вечернему ветерку. Кадзу перебирал её волосы неспешно, как человек, находящий успокоение в самом ритме этого движения. Шершавые подушечки скользили по коже головы, распутывали пряди. Каждое прикосновение было тихим вопросом и таким же тихим ответом. Из тела Миры постепенно уходило напряжение, сменяясь истомной слабостью. Мысли, ещё недавно метавшиеся как перепуганные птицы, постепенно утихали, уступая место ровному гулу воды и ощущению полной безопасности. Слух улавливал, как под мостками плещется рыбка, как где-то далеко кричит птица, как булькнул упавший со скалы камешек. Она чувствовала, как под её щекой постепенно расслабляются мышцы ног, как его дыхание выравнивается, становясь глубоким и ровным. Кадзу не смотрел на неё, его взгляд был прикован к воде, но Мира знала — в этот момент он был здесь, с ней, и его молчаливое плетение прикосновений было красноречивее любых клятв, любых извинений и благодарностей. Усталость взяла своё, и дрёма накрыла её тёплой волной, убаюканная мерным движением пальцев его руки… . . . Тело будто взлетело, оставаясь в теплоте. В теплоте знакомых рук. Мира проснулась от того, что Кадзу осторожно поднял её. — В доме теплее, — тихо сказал он, заметив, как дрогнули её ресницы. В голосе мужчины не было ни резкости, ни раздражения, лишь простота факта. Его напряжение за это время будто бы растворилось в нежности её дрёмы, в мягкости её волос — совсем, без осадка. Выцепив его профиль прищуренным ото сна взглядом, Мира пробормотала, ещё не до конца приходя в себя: — Я… я сама дойду… Кадзу лишь покачал головой, не выпуская её из рук. Он отнёс её в дом, усадил у очага, где уже стоял маленький чугунный чайник. Его движения были плавными и бережными. Тут Кадзу принялся готовить чай: делал он это молча, с сосредоточенной серьёзностью, но Мира отметила, как он едва заметно сморщил лоб, пытаясь вспомнить правильные пропорции. Спустя время он подал ей чашечку. Чай оказался горьковатым, явно перестоявшимся. Мира улыбнулась краешком губ: у него чай всегда был таким… Девушка сделала ещё один маленький глоток, и тёплая жидкость разлилась по телу удивительным уютом. — Крепкий, — заметила она, и в её голосе прозвучала лёгкая улыбка. — Чтобы не спала, — произнёс Кадзу, сидя напротив, и хмыкнул, поднося свою чашку ко рту, — С Чонганом говорить придётся. Мира вскинула брови и подняла взгляд на синоби, чуть склонив головув сторону в непонимании. Угольки в очаге теплились с новой силой, разливая приятный, лёгкий жар по близкому от себя кругу. — Зачем? — Чтобы спать вовремя ложилась, — ответил Кадзу ровно, опуская чашку на пол возле очага. Хмыкнув скорее от растерянности, девушка покачала головой. — Уж не маленькая. Разберусь. Нормально я спать ложусь… — Когда которая звезда всходит? — с мягкой иронией спросил он, слегка кивая подбородком. Мира чуть нахмурилась и не сдержала улыбку, выражающую то ли возмущение, то ли признание его правоты. Вздохнув, девушка сделала глоток чая. Действительно, последнее время, — до похода в деревню и встречи с кицунэ, — она всё ныряла головой в лекарские дела, перетирая в них свои волнения, перемалывая сомнения, смешивая весь сумбур размышлений в кашицу, вязкую или нежную. И всё ведь об отношениях с Азуми да Кадзу голову ломала, всё бежала от этого решения… Оттого и сон себе попортила, оттого и вялая, утомлённая была все эти дни. — Отвары надо вываривать и мази замешивать, — ответила Мира в разрез своим размышлениям, — К концу лета всегда так. Трав сейчас много… — Мыслей тоже. Кадзу не спрашивал — утверждал. Он произнёс эти слова и посмотрел на девушку своим цепким прямым взглядом. Мира едва заметно прикусила губу. — Ну… Было дело… Неохотно признала девушка, поворачивая чашку в руках. Чайная гладь отражала её лицо и тёмное пятно потолка, укутывая их едва видимым паром. — Теперь не будет, — произнесла она, с мягкой задумчивостью смотря в чашку. Затем Мира подняла взгляд к Кадзу и слегка улыбнулась, чувствуя, как в грудной клетке чайным паром поднимается всеобъемлющее чувство спокойствия и комфорта. Да, теперь действительно не будет. Теперь мысли будут кружить, дурманя разум ощущениями, как травяными испарениями лечебного отвара, но не для тела — для души. Мира взяла чашку в одну руку и сделала новый глоток. Его рука потянулась к ней, и шершавые подушечки пальцев коснулись её ладони, лежавшей на коленях. Не сжимая, не цепляя — просто легли сверху, утверждая своим весом и теплом. Он был здесь. Мира перевернула ладонь, позволив их рукам сплестись, как ветвям деревьев. Его кожа была тёплой и живой, шероховатость мозолей — знакомой и успокаивающей. Девушка провела большим пальцем по его костяшкам, ощущая под кожей твёрдые суставы. Это молчаливое прикосновение было их личным языком, куда более ёмким, чем слова. Кадзу не убирал руку, пока она не допила чай. Потом его пальцы слегка сжали её ладонь, и он поднялся, мягко высвобождая свою руку. — Провожу, — произнёс он спокойно. Мира лишь кивнула и встала следом, чувствуя, как остаточное тепло от его прикосновения разливается по руке вместе с теплом от чая. Дорога назад, через деревню, дышащую сумерками, прошла в привычном молчании. Небо пропиталось сочностью увядающих цветов: сизо-лиловый постепенно смывал розоватые и рыжие слёзы заката. Слёзы мирные, искренние и трепетные, как мягко-обрывистые края облаков. Он шёл чуть позади, оставляя ей пространство, но его присутствие было ощутимо — твёрдый, спокойный шаг беззвучной тенью следовал за ней. Когда впереди показался дом Чонгана, Кадзу подошёл ближе и на мгновение его рука легла на её спину, между лопаток. Вздрогнув от неожиданности, Мира не остановилась, лишь хотела было повернуть голову в его сторону. Но его голос, прозвучавший у самого уха, остановил её в этом порыве. — Спи. Вовремя. Тяжёлое, тёплое касание, как и его близость, длилось всего пару шагов. Чуть нахмурившись, девушка вдохнула глубже, слегка прикусив губу. Этот человек с удивительной скоростью менял расстояние между ними… Они остановились прямо перед ступенями узкой веранды. Мира обернулась, чтобы встретить его взгляд. В темноте колкие глаза казались бездонными, тёплыми. Он сделал шаг вперёд, сократив и без того маленькое расстояние между ними. Его пальцы мягко коснулись её подбородка, едва заметно приподнимая его. Не говоря ни слова, он наклонился, и его губы коснулись её лба. Трепет кожи уловил этот поцелуй — тёплый, сухой и нежный. Прикосновение задержалось, словно высказываясь за самого Кадзу: и пожелание спокойной ночи, и утверждение близости, и и тихая жажда задержаться чуть дольше нужного… Он отстранился, и его взгляд на секунду задержался на её лице, будто фиксируя это мгновение. — Роса к утру холодная. Обувь за порог не ставь, — произнёс он тихо. Мира почувствовала как притихший румянец неба падает ей на щёки. Кадзу уже сделал пол-оборота, чтобы уйти, но тут в Мире что-то ёкнуло — резкое, безоговорочное желание не отпускать его с одним лишь воспоминанием о поцелуе в лоб. Это был не рассудочный порыв, а чистое, стремительное чувство, вспыхнувшее где-то в глубине груди. — Кадзу… Она окликнула его негромко, почти шёпотом, но он услышал и замер, сразу же обернувшись. Не спрашивая, не удивляясь — просто дав ей пространство. И она это пространство заняла. Сделала два шага вперёд, её руки поднялись и легли ему на грудь. Она чувствовала под ладонями ровный, спокойный жар его тела и учащённый, внезапный стук его сердца, который тут же отозвался в её собственном. Он тоже это чувствовал. И его сердце также металось в грудной клетке… Мира выдохнула и, поднявшись на цыпочки, потянулась к нему. Изначально её целью были его губы, но в последний миг неуверенность и стеснение скорректировали траекторию. Её поцелуй пришёлся ему в уголок губ — лёгкий, пахнущий горьковатым чаем, заваренным его рукой. Но Кадзу не застыл в удивлении, не отстранился: его реакция была мгновенной, как полёт отпущенной стрелы. Будто он только и ждал этого знака, этой капли, чтобы пролился целый ливень. Его руки, шершавые и уверенные, разом легли на её талию, притягивая к себе. Крепко, близко, жарко… И теперь уже он поцеловал её. Его губы были тёплыми и сухими, и в них не было ни капли неуверенности. Это был не вопрос, а ответ: твёрдый, безоговорочный, наполненный всем тем, что он не высказывал словами. Руки Миры скользнули по его груди выше, обвивая шею. Мир сузился до этого — до жара его ладоней на талии, до вкуса его губ, до гула в собственных ушах… В этом не было спешки, была лишь ясная, неумолимая уверенность и тихая страсть, питающаяся тенями вечера. Когда он наконец отпустил её губы, они оба дышали сбивчиво. Его лоб вновь прикоснулся к её лбу, а пальцы одной его руки, поднявшейся с талии, медленно, почти задумчиво, провели по её раскрасневшейся щеке. В его взгляде читалось нечто новое — спокойное обретённое право. — Теперь точно, — он выдохнул слова ей в губы, — Иди. Нежная. И прежде чем она смогла что-то ответить, он мягко высвободился из её объятий, развернулся и пошёл по тропинке, удаляясь прочь. Мира стояла с пылающими губами, дрожащими коленями и абсолютной, оглушительной до смятения уверенностью, что ей хотелось бы ещё. Чуть-чуть побольше… Мира мотнула головой и прикусила губу, пряча улыбку. Вдохнув глубоко, она поднялась на узкую веранду, тая внутри чувственное желание и надеясь на то, что Чонган не сидел за дверью у очага…