Пролог

"Блаженны изгнанные правды ради, ибо их есть Царство Небесное." Евангелие

      Холодно. Здесь почти всегда холодно. Настолько, что под порывами злого зимнего ветра трещат и лопаются вековые древесные стволы. Настолько, что мерзлый грунт под слоем тальника никогда не прогревается, бережно храня в своих глубинах острые кристаллики льда, принявшие свою форму еще сотни тысяч лет назад. Сколько он себя помнил, ему это нравилось, хоть ничего другого он никогда и не видел. Да и не стремился, ведь зачем? Разве могут когда-то наскучить отчужденные холодные просторы, веками блюдущие торжественное безмолвие? Разве может надоесть разноцветье северного восхода, тихими бликами ложащееся на летящие снежинки? Разве что-то может быть звонче первых весенних ручьев, вырвавшихся из цепких лап зимы, неохотно и ненадолго оставляющей свои владения? Для него на эти вопросы всегда был однозначный ответ. Да и, кроме того, кто же еще будет следить за бескрайними просторами, если ему вдруг вздумается попутешествовать? Кто будет разнимать зимой оголодавших полярных волков, кто будет, заливаясь весёлым хохотом крушить лёд на реках, во время весеннего половодья? Кто будет поднимать из под снега первые звездочки весенних цветов, кто будет распугивать с веток ошалевших белух, кто будет укладывать в спячку медведей в своих берлогах? Кто будет взлетать в облака, навстречу раскинувшемуся от горизонта до горизонта северному сиянию? Нет, он никак не мог оставить эти места, ведь дел всегда хватало. Особенно, после того, как вековое спокойствие нарушили они. Люди.       Они появились тут совсем недавно, шумные, суетящиеся, похожие на чёрных муравьев, и почти такие же настырные. Сначала, они протянули сквозь тундру блестящую колею, по которой тут же помчались огромные, громыхающие, и разящие во все стороны удушливой вонью железные громады. Затем, неподалёку от хмурой и тихой реки, они один за другим выстроили множество своих муравейников, серых, угловатых, так непохожих на все, что он видел до этого. Само собой, грохот и шум переполошили всю тундру, и испуганные звери поразбежались кто-куда, а уж сколько деревьев они повалили, и вовсе сосчитать было сложно. От вида такого вопиющего безобразия, он сначала возмутился, а потом и вовсе, неожиданно для самого себя, люто разозлился на непонятных двуногих существ, бесцеремонно, как целая стая медведей-шатунов вломившихся к нему, и начавших крушить все что под лапу попадается.       Впрочем, очень скоро выяснилось, что злиться на этих бестолковых увальней попросту бесполезно, ведь они его даже не видели! Не обращая ни малейшего внимания на попытки заговорить, они перли куда-то, по своим делам, а если он вставал у них на пути, то люди просто проходили сквозь него, как сквозь клочья утреннего тумана. Это повторилось пару раз, после чего он перестал так делать, ведь ощущение, прямо сказать, было не из приятных. В такие моменты он чувствовал их, как любого или зверя или птицу в округе, но в отличие от зверей, у этих созданий в головах творится полный кавардак. Вот что, к примеру, чувствует тот же волк? Холод, голод, охотничью ярость, когда гонится за своей добычей, ленивое удовлетворение после весенних брачных игрищ. Все просто и понятно, как галька в реке. А здесь? Дикий омут из чувств, да ещё и таких неоднородных, надвигающихся друг на друга, смешивающихся, бурлящих, плещущих через край, затягивающих в свою круговерть, лишая какой-либо возможности во всем этом разобраться. Да к тому же, зачастую, все эти чувства были как будто.. тухловатыми, что-ли? Он никогда раньше подобного не видел, но от этих существ порой разило такой гнилью, что хотелось отлететь как можно дальше, забиться между душистых еловых веток, чтобы никогда больше не чувствовать, не вспоминать этот смрад. Особенно много таких было в нескольких муравейниках, из которых ещё издали разило страхом, болью и отчаянием, и от которых остальные люди отгородились колючей железной паутиной, натянутой на свежеобточенные древесные стволы. К счастью, таких людей было не очень много. В основном, от них пахло не гнилью, а скорее чем-то очень пыльным и затхлым, тоскливым и наводящим уныние. Даже их детёныши, сначала радостные и громкие, похожие на неоперившихся птенцов, со временем черствели, как будто покрываясь колючей коркой, и от них все больше тянуло такой же серой пылью.       Шло время. Всё так же неслись сквозь холод железные составы, но люди, словно успокоившись, почти перестали строить новые жилища, да и от старых далеко в тундру старались не отходить. Постепенно, осмелевшие звери мало-помалу вернулись на обжитые места, и все потекло своим чередом. Он оставил попытки поговорить с людьми, и почти совсем среди них не появлялся, лишь изредка проносясь с холодной вьюгой между каменных стен, сдувая на лед зазевавшихся, скорее из озорства, чем от искренней неприязни. Все было почти спокойно.. до этого дня.       Он сам не знал, что дёрнуло его снова заглянуть к людям в тот день. Какое-то предчувствие, смутно промелькнувшее на самой границе сознания, или просто внезапный приступ скуки — как бы то ни было, с самого утра он торчал в их поселении, развлекаясь тем, что скидывал охапки снега с крыш, на ничего не подозревающих прохожих. Перескаивая с одного дома на другой, он добрался до самого края посёлка, туда, куда обычно старался не заглядывать. Страшное логово за колючей паутиной. Иногда, ему казалось, что люди живущие там, сами немного похожи на пауков — такие же мерзкие и хищные. Всего один раз он, движимый неизбывным любопытством побывал внутри, и этого раза ему вполне хватило. Столько ненависти, гнева, и еще целый ворох мерзких и липких чувств, пятнающих хуже болотной грязи.. и над всеми ними вязкое, неразрывное отчаяние. После этого он долго плескался подо льдом замерзшей реки, но чувство гадливости не покидало ещё очень долго. Он уже приготовился взмыть в серое небо, затеряться среди набухших облаков, и ещё долго не вспоминать об отвратительном логовище, как вдруг, среди привычной безнадёжной злобы, он уловил ещё что-то. Новый след, очень слабый, почти затерявшийся, но все ещё ощущающийся среди окружающего его мрака. Очень светлый и лёгкий, как дуновение весеннего ветерка, но при этом твёрдый, словно глыба прозрачного и чистого льда. Он с удивлением взглянул на угловатые строения. Да, ошибки быть не могло, след вёл куда-то внутрь. Возможно, если пойти по нему, удалось бы найти его источник. Человека. Он заколебался. Конечно, человек, который ощущается так, это действительно что-то небывалое. Это отчасти было похоже на искреннюю радость их детёнышей, но не замутившуюся со временем, а словно бы обретшую что-то внутри себя, какую-то силу, и засверкавшую ещё ярче. С другой стороны, окунаться в это болото второй раз, даже ради чего-то столь необычного, ему совершенно не хотелось. Какое-то время он провел в раздумьях, склоняясь то к одному, то к другому решению, но окончательно выбрать так и не смог. В волнении, он закрутился волчком, вздымая вокруг себя озорные снежинки, затем остановился, пристально глядя на этот след. Он становился с каждым мгновением все бледнее, и было очевидно, что вскоре он угаснет совсем.