17. Я всё починю.

Мне семнадцать, и жизнь прекрасна. Я совру, если буду рыдать. Мне семнадцать, и жизнь опасна, Я ещё… не умею стрелять… Я танцую в лугах в белом платье, вытираю цветы со спины, а во снах сотворяю заклятья, что приблизят приход весны… Я смеюсь, глядя в небо и Солнце, не сощурившись ни на миг, и оно мне в ответ улыбнется… Через боль, через рваный крик. Коль поёшь, так и в голос, о людях забыв, меж раскрашенных светом улиц; то безжалостно с кем-то боролась, о себе на века позабыв, образ свой потеряв меж лужиц — то с реальностью был разрыв. Мне не семнадцать… Я умею стрелять. И мне грустно должно быть, возможно. Мне не семнадцать… И я разучилась лгать. Потому что теперь мне… Можно. Потому что зачем так жить: под кого-то годами строясь? Предпочла бы тогда не быть, чем о них лишний раз беспокоясь… Потому что… Не все того стоят. Да и жизнь свою… на других оставлять… — моветон. Всяк «Барон», он знаток, как же лучше попасть под бетон… Разменяться чужой на кон… Не себя же ложить под каток. Я грубее и злее, я знаю. Платье чёрное в воздухе вьётся, словно пепел и порох льётся, по ногам, когда я шагаю… И хватает малейшей искры — обратить города в песок, в облаках воспарят костры, и их дым прозвучит между строк… Мне не семнадцать, но её я, такую, люблю. И от бед я её сохраню… Ту, что лжёт и боится, болеет, дорогую свою вдохновлю. Потому что она — та же я. Для нее соберу броню, и однажды… Она… Осмелеет. Я однажды с ней всё починю.