IX. Она кусается? Хуже - она осуждает.

"...Не человек, пришедший в храм помолиться, нарушает церковное благочиние и вводит в соблазн, а злой дух, который вселился в него и овладел всем его существом. Злой дух смущает молящихся нечеловеческими воплями и разными выкриками на голоса всех домашних животных: собачий лай и кошачье мяуканье сменяются петушиным пением, лошадиным ржанием и т. п. " «Нечистая, неведомая и крестная сила» С. Максимов

Всё это было когда-то давно. В настоящее время, фигура в светлом балахоне стояла в смотровой старой Церкви, вдыхая вечерний воздух. Внизу, на прилежащем кладбище, клубился туман. Но и сквозь него никто иная, как местная глава, Викарий Амелия, одинокая обитательница этого храма, различила знакомый высокий силуэт. Отец Гаскойн патрулировал территорию, снова чем-то сильно взвинченный, и в приступе гнева принявшийся кромсать останки уже убитого им чудовища. Неосторожно выступивший из темноты ворот на кладбищенский дворик некто, одетый причудливо по местным меркам, попал ему на глаза тоже, но то, что случилось после их поединка… Первобытного вида соитие, прямо на серых плитах, при том это определенно была не жена бывшего священника. И добровольным это не выглядело тоже… Боже…Гаскойн начал свое падение ещё до того, как его болезнь начала показывать себя. И вообще, женатый священник - для Амелии это изначально так себе святость. Но, опять же, это не её дело. Зато чтобы быть Викарием, абсолютно точно нужно блюсти обет безбрачия. Лоуренсу это давалось не так просто, а вот не по годам седовласую женщину - даже не озадачивало. Для неё было абсолютно естественным не рассматривать себя как возможную участницу первородного греха, и к окружающим её мужчинам она могла испытывать лишь дружеские, сестринские или дочерние чувства. Раньше, а может, и до сей поры, в городе ходили слухи, что она якобы влюблена в Людвига. Бред сивой кобылы. Возможно - и буквально. Старые шуточки «самого лучшего» охотника, что, валяя дурака, предлагал ей бросать монашеское дело и выходить за него. Но Амелия, как и вся Церковь, прекрасно понимали, что Людвиг и женитьба – вещи далёкие, и поговорку «когда рак на горе свистнет» можно смело перефразировать, используя эти два слова. Поклонниц у блистательного воина было хоть отбавляй, и этим вниманием он охотно пользовался, а вот связывать себя узами брака он не собирался. Был тот ещё повеса, прости Господи, радует, что хотя бы к спиртному он никогда не притрагивался. Удивительно, но вот уж кого неожиданное ухудшение ситуации в Ярнаме и ужасы, через которые он прошёл, сделали куда приятнее, заставив многое осознать и стать более чутким к окружающим, и не только когда тебе что-то от них нужно, например, сколотить из них армию. Викария грызло понимание, что такой Он был бы уже рад остепениться, но не успел. Несмотря на неодобрение многого из того, что она слышала или видела, она безумно скучала по нему сейчас. Он никогда не желал её расстроить. Просто она тоже была несносная - зазнайка, лезущая со своим мнением… Что ж, такой и осталась. Но отдала бы всё, лишь бы старые друзья вернулись. Образ Людвига, безусловно, повсеместно идеализировался. Как не удивительно, по большей части среди тех охотников, что побывали в Кошмаре. Его и ранее посещали проблески сознания, правда, он сам об этом после не помнил, ровно как и обо всех, кто погибал от его рук или же, по счастливому стечению обстоятельств, сумел выскользнуть в спасительную арку выхода. Меч не оставлял его стороны, а вот память и сознание - путались. Тем не менее, Зверь всё же прикончил больше неподготовленных бедолаг, чем великолепный мечник, чей замах и последующую атаку сравнивали с гневом Господним. Его тело знавало всякое оружие путников Кошмара, отчего его покрывали множество едва затянувшихся, свежих шрамов, что на серой коже казались голубовато-лиловыми, как трупные пятна. Его возводили в культ, как образ благородства и выдержки, силы воли. Прежняя слава лучшего из лучших засияла лишь ярче. Победа над ним была заветной мечтой многих, потому что это автоматически признавало героя как нового...Лучшего. Их самолюбие и вероломство зашкаливало, однако, они шли к нему под эгидой избавления для несчастного Проклятого. Шли на свидание со смертью. Чаще всего и выживали только испуганные и сдавшиеся, которым начинали поддаваться на "Второй фазе". А после очередной расправы или побега "храбрых" охотников он снова оставался один во тьме. Один на один со своим безумием, что пустило корни в его душе ещё давно. До превращения в жуткого кентавра. - Звучит, словно при жизни он был куда большим животным, нежели сейчас. –однажды неосторожно обронила Амелия, вновь разглядывая старый портрет названного брата, который бережно хранила, словно драгоценность. Какие дифирамбы ему бы не пели, как его образ бы не обрастал легендами, он был человеком. Живым человеком со своими страстями и порок... недостатками. [Амелия тогда едва ли не укусила себя за очередной мысленный суд над несчастным. ] Ох... Словом, никто не совершенен. И делать из него Бога Войны - то же язычество, которое и привело к нынешней катастрофе. Преклоняться перед смертоносными силами и стихиями - путь упадка, ведь эта же концепция с поклонением Великим погубила народ птумеру, а после - и ярнамитов. Викарий тяжело вздохнула и отложила в сторону холст в тяжелой раме, с которого смотрело изображение длинноволосого мужчины. Тот нахально ухмылялся, пафосно позируя с головой убитого монстра. Сияющие доспехи, знаменитый меч - художник ничего не упустил, и, как и ожидалось, даже приукрасил. Дурень. У бедолаги, ставшего этим самым монстром, была семья - дети, которых он растил в одиночку, а ты использовал его изуродованную древней кровью голову как реквизит. Молодец, красавец. А какую травлю ты устраивал против непокорных охотников твоего отряда... Да и само добровольно-принудительное в нем нахождение, кабала с контрактом наëма, которую ты придумал. Неудивительно, как ты славно их сплотил. Твой помощник - стокгольмский синдром. Кнут, пряник и куча манипуляций. Девушек менял как перчатки, не желая нести ни грамма ответственности. В сказке о "Красавице и Чудовище" ты не только печально известный заколдованный принц - ты и Гастон. Что до Кошмара охотника – речь зашла о нём, потому что даже до затворницы доходили некоторые слухи, и положение «братца», безусловно, её не радовало. Словно это какая-то игра, местный аттракцион, вроде ярмарочного балагана с медведем на цепи. Несмотря ни на что, он не заслужил такого, каким бы ироничным финалом это не казалось. Отвратительно... Она бы и сама вмешалась, вот только один черт знает, чем осквернит это место Гаскойн, если, отправляясь в путь, доверить бразды правления ему. Пока она жива, оргий здесь не было и не будет. Она всё ещё держится за призрачную, ничего ныне не значащую власть, так как такова была воля дорогих ей людей. Прижизненная... Остаться одной, в опустевшем громадном храме, где больше не услышать ни привычные склоки старых охотников, ни мягкий голос Лоуренса, что заменил ей отца в своё время, ничего из того, чем жило это место. Это было невыносимо, но Амелия твёрдо знала – она ни за что не покинет Церкви. Порой она выла, как попавшая в капкан волчица, без своей шумной стаи чувствовавшая себя никем, придавленная грузом ответственности за чужие ошибки. И тут же – бросалась на колени перед алтарём с черепом её дорогого наставника, и молилась за свою душу и души тех, кто уже пал жертвой Чумы Зверя. В дни, когда становилось особенно плохо, она завязывала глаза, чтобы ничего не отвлекало от этого, и уходила в это полностью, растворяясь в собственных словах. Рано или поздно, становилось легче. Клирик сама боялась повторить судьбу Лоуренса, но Людвига понимала и жалела куда больше – первый сам начал этот ужас, пусть и не осознавая возможных последствий, а второй с самого начала был обязан устранять эти самые последствия. В итоге даже он сломался, потерял себя, отдавшись жажде крови, что диктовало ему проклятие. Разгребать за кем-то…Эта печать и на самой Амелии. Но у неё нет ни сил, ни единой идеи, как можно хоть что-то исправить. Один, лишь один намёк, знак свыше – если Бог, от которого они дружно отвернулись, отдав предпочтение связи с ужасными пришельцами из иных миров, милостив, пусть пошлёт ей его! Возвращаясь к увиденному, очевидно, что несмотря на примеры не вовремя прозревших, утонувших в раскаянии охотника и главы церкви, Гаскойн, являясь чем-то между в иерархии, превращался в животное постепенно. И как человек – зачерствел и озлобился, всё чаще позволяя себе срываться на жену, вымещая на ней своё бессилие в происходящем аду. Как криком, так и физически. Он сам упоминал это, придя однажды на исповедь. Он-то по-прежнему имел любящую семью, и не стоит говорить про злополучную ответственность… Зверь был прямым его продолжением, он принял его без боя. Боролись за него только несчастная Виола и дочери. Тщетно. И эта богохульная сцена окончательно это доказала. Викарий едва сдержала разъярённый рык, захлопнув двери смотровой с невероятной для её хрупкости силой. После ей ничего не оставалось, как бежать к алтарю, и вновь бесконечно повторять молитвы, в этот раз - сквозь слёзы. Боже, даруй нам спасение. Даруй исцеление живым и покой погибшим. Что-то из этого – тем, кто между. Проклятым.