СОЙКА. Глава 1. Ванкуверские горные леса

2006

      Голубое оперение сойки привлекательно и заметно для всех заинтересованных среди зелёной листвы. Грубые когтистые лапки переламывали веточки, вдевая в формирующееся гнездо, пролетающие рядом сородичи перекликались, обсуждая ближайшие опасности. Мятного цвета яйца припорошены листьями и смазаны липкой грязью, двое птенцов спали, накормленные сворованными запасами. Совсем недавно в окрестностях видели гнездо орлов, слишком близко от их гнезда, а с другой стороны остановился охотничий лагерь. Это могло закончиться плохо для всех. Орлы — для птенцов, охотники — для их родителей…       Лес не только враг. Он и друг, и отец, и мать — он кормит, оберегает, укрывает голову от нещадно палящего солнца. Он учит бороться и делится ценными уроками, он убаюкивает лиственными песнями по ночам и радует птичьими трелями днём. Подставит мягкую ореховую шерсть и клацнет предупреждающе зубами у лица. Каждому свойственно решать самому, кто для него лес — друг или враг. Для Лиама лес верный товарищ, для его жены, Оливии, он заклятый враг, который хранит в себе много опасностей. Она против того, чтобы их маленький сын, что не готов даже в школу идти, учился охоте и стрельбе. Но Лиам совершенно противоположного мнения.       Он крутил на указательном пальце изогнутый нож с зазубринами, а в другой руке сжимал крохотную ладошку сына. Он сам не знал, как удалось убедить жену отпустить их в горный лес, где тут и там прятались кабаны с детёнышами и опытные охотники на дичь. Лиам предпочитал с ними не видеться, не забредать на их территорию, и когда они с сыном сошли с туристической тропы и углубились в прохладный лес, где осел влажный воздух с росой на паутинах, стал оставлять засечки на деревьях. Он знал этот лес отлично, но. Мало ли что.       — Пап, а что ты делаешь? — малыш в походных болотных шортах и наползающей на глаза бейсболкой «Team Canada» не заметил выступающий из-под земли корень, споткнулся и едва не упал в кусты, но папа гораздо сильнее, и одного лёгкого движения хватило поднять неуклюжу над землёй и поставить на ноги.       — Оставляю указатели в случае, если мы заплутаем. Так делают все опытные охотники, даже если знают лес лучше, чем дом родной. Всегда можно устать настолько, что деревья перед глазами начнут казаться одними и теми же. Понимаешь, Мэтти?       — А-а-а-а, поня-я-ятно.       Мальчик запрокинул голову так резко и высоко, чтобы увидеть, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву дуба и тополя, что бейсболка слетела с головы и равновесие потерялось. Мэттью дёрнул ручкой и остановил папу, поднял с земли бейсболку и испуганно подпрыгнул, увидев под ней ящерицу.       — Не балуйся, волчок. У нас сегодня отважная миссия.       — Да-а? Какая?       Папа отпустил его ладошку и отошёл вперёд, так что пришлось его догонять, старательно переступая через коряги и корни, а ещё следить за тем, чтобы бейсболка вновь не улетела. Он придерживал её коротенькой ручкой на макушке, подцепляя ноготком заклёпку.       — Будем сегодня стрелять.       — Как в «Бен-Тене»?       Лиам улыбнулся и оставил засечку, кусок коры упал в кусты, подсвеченный солнцем, и напугал белку.       — Да. Вроде того.       — А почему мама не пошла с нами? Я уже скучаю по ней… — Мэттью очаровательно надул губки.       Лиам ожесточился в лице и чуть сжал в пальцах ладонь сына, пробираясь через лес к протоптанной дороге, ведущей выше в горы, где находилась их конечная цель. Кроме того, что Оливия не любила леса, она ещё была жутко раздражающей дома в последние недели. Вся её смена настроения и поведения началась ещё во время беременности, и если тогда Лиам каждый день убеждал себя, что это временно, заговаривал у зеркала утром, когда удавалось отлучиться в туалет хотя бы на пять минут, пока его не выгоняла оттуда жена, то сейчас либо игнорировал, либо отвечал тем же. После рождения их сына Оливия совершенно сошла с ума. Стала считать, что ей срочно нужно уехать: бросить всё и всех, купить первые билеты и улететь в другую точку мира, а объяснить, почему так решила, не могла — только невнятное бормотание.       Иногда это переходило границы. Встав ночью, чтобы покормить сына грудью, она могла так сильно уйти в себя, что это становилось опасным не только для неё, но и для Мэттью. Однажды она в едва осознанном состоянии облокотилась на колыбель, не удержала на весу сына и почти уронила его. Он не упал, но ударился головой о край кроватки, и тогда Лиам начал задумываться о её ненормальном состоянии. Ведущий врач их семьи обозначил у Оливии послеродовую депрессию. Она не принимала сына, боялась его, пыталась убежать от проблем и иногда неосознанно вела к его смерти.       На год в их доме поселилась медсестра от госпиталя Святого Паула. Она следила за состоянием ребёнка, за его весом, режущимися зубами, развивала рефлексы и была для Оливии живым справочником. Лиам забылся в работе, чтобы обеспечить всё нужное для сына и оплачивать проживание ещё на одного человека в своём доме. На какое-то время всё стало тихо: Оливия приходила в себя, пускай отдалилась от мужа, постоянно проводила время дома, заботясь о сыне, и первая проблема встретила их, когда Мэттью исполнилось три.       Оливия отказалась отдавать его в детский сад.       — Мы не можем растить его, как в колбе, ему нужно пойти в сад! Начиталась своих книжек и теперь с ума сходишь. Или тебе эта медичка запудрила мозги? — Лиам был строго против этой идеи. Он только забыл сложные первые годы жизни Мэттью, когда они ссорились практически ежедневно, и теперь снова оно. Эта чрезмерная упёртость, которая его всегда выводит.       — А если ему там что-то сделают? Я не доверяю тем людям! Никому из них. Как мы можем нашего ребёнка отдать чужим людям, а вдруг его будут бить? Вдруг другие дети будут над ним издеваться? Ох, Мэтти, мой милый Мэтти… — она качала его на ручках, своё самое огромное счастье в мире, а сын толкался, сопротивляясь. Ему уже три, он хочет быть взрослым, он хочет сам решать, когда можно обниматься, а когда — нет.       — Папа-а? А что такое детский сад?       — Это место, куда приходят дети, играют вместе, чем-то занимаются, рисуют. Ты же любишь рисовать?       — Люблю!       — Нет, Лиам, даже не смей его подкупать! — вскочив с детской кроватки (она буквально оккупировала комнату сына своей ненужной опекой), Оливия подошла к мужу впритык и толкнула в грудь. Лиам раздражённо насупился и споткнулся о порог комнаты, но не ответил ударом. Только стиснул кулаки. Тупая тёлка.       — Это ты не смей отрезать ребёнка от мира, — он сдерживался, чтобы не выплюнуть пару лишних слов при ребёнке, но вся ситуация давала по нервам. — Я уже подал заявку в детский сад. Если ты собираешься препятствовать развитию нашего ребёнка, а это уже не в первый раз, то я пойду в суд. Ты совсем уже сошла с ума. Ничего дальше себя не видишь. Видит бог, твои выкрутасы доведут до того, что мы разведёмся.       — Что? — Оливия моргнула, выходя из омута эгоцентризма. — Никакого развода. Слушай, Лиам… — страх окутал её руки, стало холодно. — Ладно… ладно, отдадим его в сад. Но надо подойти к этому ответственно. В какой ты подал? Мне нужно про него всё прочесть…       В детский сад он пошёл. Оливия первое время не находила себе места, постоянно писала воспитателям и просила высылать фотографии, порывалась сама отводить и забирать его из детского сада, просила позволить ей оценить еду и её полезность для организма. Думала даже отдавать ему заготовленную дома еду с собой. И, когда она вроде пришла в себя, немного успокоилась и начала заниматься когда-то любимыми хобби, случилось это. Кризис. Ребёнок стал неуправляемым, часто ругался с мамой, дрался, закатывал истерики, отказывался есть всё, кроме наггетсов из Костко, носил вещи безвылазно по несколько дней, не давался мыться, особенно сложности появились с мытьём головы. В конце дня сильно болела голова, и Оливия уже к шести вечера выглядела больше как овощ, нежели женщина. Лиам, возвращаясь с работы уставшим, только сильнее раздражался. В лице сына он видел только уставшего ребёнка, лежащего на диване за просмотром детского телеканала, а не монстра, каким он был в течение всего дня.       Ссоры возобновились. Оливия перестала готовить для мужа, только быстро мастерила себе перекусы и в основном готовила для сына, который отказывался от любой еды. Из-за постоянного фастфуда в рационе у него появились проблемы с желудком, и только после врачей, слёз и уговоров Мэттью стал есть другую еду. И вошёл во вкус. К четырём годам перестал истерить, прислушивался к родителям, стал часто вспоминать о папе, постоянно лип к маме, крутил волосы и обещал жениться. А вот Оливия снова потеряла себя. Её депрессия не ушла, лишь временно скрылась, а теперь вновь дала о себе знать, превратившись из послеродовой в клиническую.       Мэттью перестал получать от мамы много любви, перестал ревновать её, стал считать, что это потому, что он не такой, как папа. И привязался к отцу, отвергнув мать — временно, конечно, пока не дорастёт до школы, но Оливия восприняла это как предательство. И мужа, и сына. Мэттью стал увлекаться всем, чем в свободное время занимался его папа: походы, езда на велосипедах и квадроциклах, охота на кабанов. Однажды, когда они смотрели семейный альбом, они нашли не вложенную фотографию Лиама с его командой охотников в двадцать голов и огромную тушу самца на переднем плане. Тогда Мэттью захотел сам когда-то поймать кабанёнка. Он уже знал, что хамон — вяленое мясо, которое он так полюбил — сделан из кабана, и относился к этому, как к передачам Дискавери про животных: лев и газель.       Лиам с Мэттью вышли на тропу и стали подниматься вверх. Это давалось тяжелее, ребёнок не привык к таким специфических прогулкам, но не жаловался и с интересом рассматривал каждого жучка или интересной формы листик. А Лиам продолжал думать.       Последние недели Оливия стала раздражительной и ещё более плаксивой. В прошлое воскресенье погиб её отец: он по крови был алкоголиком и настал его час — сердце остановилось, когда он подходил к дому. После известия о его смерти она засобиралась домой к матери, зная, что через час присутствия станет нежеланным гостем, но всё равно настаивала — должна была убедиться, увидеть своими глазами. Она совершенно забыла про всех: про мужа, про сына, про работу, про дом. Умер папа — всё, что её беспокоило. Умер тот, кто водил её в школу; тот, кто учил управлять машиной; тот, кто покупал на последние деньги игрушки; тот, с кем она ссорилась после кражи денег из маминой сумочки на дискотеку; тот, от кого получала по лицу, когда он был пьян. Но он был её папой. И она должна была приехать.       Лиам остался дома с ребёнком на несколько дней. Оливия не отвечала, как и тёща. Лиам отпрашивался с работы раньше, чтобы забирать сына, и каждый день пытался дозвониться. А потом она пришла выпившая и сонная, с рассеченной бровью и потерявшая обувь по дороге или где-то ещё. Они снова поссорились так, что до сих пор не разговаривали. Лиам хотел уйти сразу, собрать все вещи и съехать, но не мог оставить ребёнка одного наедине с такой мамашей. И временно остался.       Потом были похороны. Туда они поехали все вместе, и Лиам не пересекался разговорами ни с кем из её родни. Единственной, с кем он мог поддерживать общение, — это Бриджит, сестра жены; она оказалась очень адекватной и совершенно не пьющей. Жили они с мужем в Южной Корее и у них был сын, младше Мэттью на два года. Двоюродные братья сразу подружились и отошли от похоронной процессии — всё равно для них здесь ничего понятного.       — Па-ап, ты слышишь? Папа-а-а-а!       — Что? — Лиам опустил голову. Совсем задумался.       — Почему маме не нравится лес? Тут так красиво! Смотри, там бабочка!       — Не знаю, сын. Просто не нравится. Тебе же не нравятся, ну, например, оливки?       — Фу-у! Но, папа, это же совсем другое!       Сегодня девять дней после смерти, и Оливия снова уехала на кладбище и скорее всего либо вернётся через несколько дней, переночевав у матери, либо вернётся пьяной к ночи. Переступая через особенно толстую корягу, Лиам подал сыну руку, подтянул его к себе и помог дойти до небольшой поляны, на которой стоял охотничий дом со двором, а внутри полукругом стояли разноцветные круглые мишени, банки, склянки, ящики. На двери дома висел большой амбарный замок, и Лиам открыл его, применив такой же большой ключ.       А Мэттью зачарованно смотрел на мишени.       — Ого-о-о! Папа! Мы будем стрелять из пистолета?       — Конечно, — кивнул он серьёзно. — Дам тебе попробовать один раз, если не испугаешься.       — Не испугаюсь, — он гордо задрал подбородок и расставил руки на боках. — Я вообще-то мужчина!       В доме было тепло и пахло опилками. Лиам сразу, как зашёл, отряхнул диван в небольшой гостиной и скинул на него рюкзак, оттуда достал сухпаёк и термос с лимонным чаем, потому что Мэттью нужно часто пить воду. Взял с собой также пару сэндвичей с хамоном и тунцом, но пока оставил их в термо-кармане, чтобы не нагрелись и не стухли.       — Так, Мэтти, держи, — он достал тряпку и смочил её водой в раковине, стоящей в углу. Мальчик, смотря во все глаза, взял тряпку и стал ждать первых поручений. — Тебе надо пойти и вытереть все мишени этой тряпкой. Смотри, чтобы они были чистые! Только не перестарайся, а то сотрёшь ещё и краску, — ухмыльнулся он.       — Конечно! Уже бегу!       И правда побежал во двор, спотыкаясь о собственные ноги.       Лиам расчехлил малокалиберный пистолет, который сегодня пригодится на введении в тренировки. Не сказать, что в скором времени Мэттью понадобится от кого-то защищаться, у него для этого есть папа, но он подумал, что лучше часть занятий провести сейчас, пока они могут постоянно быть вместе. Потому что, честно говоря, Лиам всерьёз задумывается о разводе и не до конца уверен, оставят ли сына с ним. Какой бы глупой Оливия ни была, актриса из неё превосходная, а если на суд явится ещё её мать, то отбиться от обвинений и клеветы не выйдет.       — Папа! Папа-а!       Лиам напрягся и вылетел из дома. Охотники? Хищники? Медведь, пума, кабан? Он не сразу сообразил, что перед ним, но это оказался сын, который радостно прыгал на месте и показывал на крупного паучка, который свисал с одной из мишень. Это был чёрный паук с красным пятнышком на спинке, и Лиам вытянул руку, отгораживая сына от членистоногого и не давая подойти ближе.       — Сынок, аккуратнее. Это очень ядовитый паук. Сейчас…       — Ой… — он испугался, прижав ручки к груди.       Лиам достал из кармана джинсов зажигалку, открыл огонь и поднёс осторожно и ловко снизу к пауку, поджигая. Он не успел атаковать, прыгнуть или подняться, так что сгорел быстро, больше не предвещая угрозы. Мэттью выдохнул, посмотрел на упавшее сгоревшее тельце и надул губки.       — Мама говорит, что нельзя убивать насекомых… А вдруг у него были папа и мама? И он шёл к ним?       Мэттью вдруг расчувствовался и разревелся, губы его задрожали, ручки потянулись стирать крупные слёзы, которые даже на щёки не попадали — грузно летели в траву и под ноги. Лиам не ожидал и опустился на корточки, обнимая ребёнка и поправляя его бейсболку.       — Ну куда ты. Чего плакать-то. Этот паук укусил бы тебя и не плакал бы. Пауки не знают, что такое мама и папа, они забывают об этом сразу после рождения. Ты видел больших паучих с кучей маленьких пауков? — Мэттью замотал головкой. — Покажу, когда будем дома. У меня есть видео на кассете, запись Дискавери про жизнь пауков. А про чёрную вдову не беспокойся. Она скорее отравляет мир, чем помогает ему.       Мэттью шмыгнул носом и покивал, поднимая глазки на мишень.       — Ну что, готов пострелять?       — Да! — сразу отозвался мальчик, и грусти как след простыл. — Хочу, хочу!       — Ну сейчас, сначала ты посмотришь, как это делаю я, а пото…       — Тук-тук.       В деревянный столб, поддерживающий брезент перед домом, постучала с улыбкой Бриджит. Её чёрные блестящие волосы были собраны в пучок, чёлка прикрывала лоб. Она пришла без сына и без мужа, сама, и не было похоже, что она заплутала или пришла впервые. Лиам обернулся и ухмыльнулся — потому что это и не было впервые. Они немного стали видеться со дня похорон, пусть он и не был плечом поддержки — для этого у неё был муж. Они же просто друзья. Конечно, Лиам та ещё сволочь, но в измены он уходить не собирался.       — Здравствуйте, тётя Бри, — смущённо поздоровался Мэттью, хлопая ресницами. Они виделись всего раз с Ханбином после похорон дедушки, поэтому он ещё не привык к тёте — он и видел-то её впервые за эти недели. Мама с сестрой оборвала все контакты, давние вражда и обиды.       — Привет, малыш. Ханбин-и очень хочет ещё погулять с тобой, — улыбнулась Бриджит и посмотрела на Лиама. — Не против, если мы в четверг после детского сада заберём Мэттью и поедем вместе в кино и в «Мит-эн-Брэд»? Там огромная детская комната с батутами и вкусные сэндвичи. Есть даже кальцоне с разными начинками.       — А что такое кальцо-оне? — Мэттью округлил губки.       — О, это как пицца, только её сворачивают и получается как сэндвич, — улыбнулась Бриджит.       — Хочу! И сходим на мультик! А Ханбин там будет?       — Будет, будет. Куда же без него?       — Хочу! Папа-а-а-а, — Мэттью нетерпеливо запрыгал на месте, схватив папу за руку и начав трясти. Лиам рассмеялся, наконец-то чувствуя себя спокойно.       — Конечно. Я к вам присоединюсь в кафе. Тоже хочу попробовать этот ваш кольцоне.       — А… Оливия? — осторожно спросила Бриджит, присматриваясь к Лиаму. Радостный Мэттью, получив согласие, побежал носиться по двору, а потом опомнился и продолжил вытирать мишени. Лиам нахмурился, увёл взгляд и потёр руки. Пистолет остался в доме, когда он выбегал. — Поняла.       — Почему ты не пошла на кладбище?       — А что мне там делать? Тем более я не верю во всё это. Ну, в то, что душа бродит девять дней и всё такое, — она пожала плечами. — Я не просто так уехала в семнадцать лет в другую страну, Лиам, и не собираюсь проводить с семьей больше чем пять часов в неделю. Они мало того, что не изменились… стали хуже в сто раз. И сестра туда же.       Лиам хмыкнул.       — Не против поговорить об этом? Мне интересно, как ты покинула страну в семнадцать и тебя не депортировали, но для начала я зайду в дом и заберу пистолет. Обещал сыну пострелять с ним. Будешь чай? Сэндвичи с тунцом или с хамоном? Конечно, не «Мит-эи-Брэд», но…       Бриджит рассмеялась и кивнула. Они тут на несколько часов, так что подкрепиться никогда не будет лишним. Тем более то, что изначально приготовлено для ребёнка, не может быть невкусным. Дети привередливы. Особенно Мэттью. Когда Лиам вынес пару сэндвичей в платке и оставил на столике между уличными креслами, Мэттью заприметил в руках у папы настоящий пистолет и восторженно закричал.       — Ух ты! Ух ты, ух ты! Он такой крутой!       — Ладно, оставим разговор немного попозже, — Лиам несколько расстроенно улыбнулся, но воодушевился вновь, увидев горящие глаза сына. В него рос. Абсолютная папина копия. И огромная гордость. — Пошли, Мэтти. Сначала смотришь и думаешь, страшно тебе или нет. Будет страшно — побежишь к тёте Бриджит, окей?       — Ну пап, не будет страшно! Всё, пошли.       Через минуту Мэттью сидел на коленках у тёти и ревел в три ручья, потому что не ожидал, что это будет так громко и по-настоящему страшно. Лиам сидел рядом с почти-виноватым лицом, гладил сына по колену и пытался развеселить его рожицами или конфетами, но получалось скверно. Бриджит посмеялась с него; Мэттью постепенно отходил с помощью её поглаживаний по голове и покачиванию. Как у мамы.       — Так… как ты уехала?       — У меня было соревнование по фехтованию, и вот, оно проводилось на арене в Южной Корее. Вообще, я хотела изначально сбежать куда-то в более знакомые страны вроде США или, на худой случай, Европа… Например, Испания, очень красивая страна, мы планировали туда соревнования, там же процветает фехтование. Но вот. Но, кстати, не жалею ни капли. Да и куда жалеть — такого мужа себе там подцепила, загляденье, — улыбнулась она мягко.       — Интересно. Не знал, что фехтование ещё живо.       — Ещё как живо, в самом расцвете сил.       — Тётя, а что такое фетование? — Мэттью поднял голову, его голосок ещё был тихим после слёз.       — Это вид боя на шпагах. Раньше им владели все рыцари и принцы.       — Рыцари? — глаза Мэттью вспыхнули. — Пап, я тоже хочу пойти на это фев… фех… Я хочу драться на шпагах, как рыцарь!       — И спасёшь принцессу от дракона?       — Не-е, — он скривился, а потом лукаво улыбнулся и засмущался. — Я пойду в магазин и отвоюю побольше чипсов. Сделаю так — бам! И всё.       Лиам и Бриджит переглянулись и несдержанно рассмеялись. Мэттью — просто нечто. Светлый, чистый, скромный ребёнок… со своими нескромными желаниями.

🕊       🕊       🕊

      В тени высоких стеклянных зданий Ванкувера разгоралось судебное заседание. Зал верховного суда представлял собой просторное помещение с высоким потолком. Стены украшены деревянными панелями. Вдоль стен расположены деревянные скамейки для присяжных, напоминая о том, что здесь судят не только по делам, но и перед обществом. Оливия с рассыпавшимися на лице слезами рассказывала о том, как мечтала о семье, о доме, о сыне. Лиам с выверенной уверенностью в голосе настаивал на своём праве на сына и часть имущества. Оливия и Лиам стояли в противоположных сторонах зала и взирали один на другого с яростным недовольством. Теперь они не были на одной стороне, не были друг за друга — только друг против друга.       Со стороны Оливии встала женщина в костюме. Её адвокат.       — Ваша честь, уважаемый судья, уважаемые присяжные заседатели. Сегодня перед нами стоит вопрос, который касается не только двух отдельных личностей, но и благополучия маленького ребёнка. Мы просим вас взглянуть на этот случай с сочувствием и пониманием, помня о главном — о будущем этого ребёнка. Моя клиентка, Оливия Маргарет Уоррен, стремится к справедливости и к защите прав своего пятилетнего сына Мэттью. Она уверена в том, что только в его руках сын найдёт безопасность и уход, необходимые для его полноценного развития. Она готова взять на себя ответственность за его будущее, несмотря на трудности, которые возникли в семье. Наша цель — не причинить вреда мужу, но также и не допустить непоправимых ошибок, которые могут повлиять на жизнь и здоровье ребёнка. Мы верим, что в интересах малыша лежит оставаться под опекой матери, которая готова посвятить ему всю свою заботу и любовь.       Лиам усмехнулся. Конечно. Половина из присяжных — женщины. Для них история маленького Мэттью покажется трогательной, многие проголосуют против мужа. Особенно учитывая тот факт, что большинство здесь — родители-одиночки. Лиам посмотрел на своего адвоката, думая оспорить заявления этой мисс, но она продолжила:       — Также прошу взглянуть на вот эти снимки, — она прошла через зал к верховному судье и отдала фотографии. — Эти побои сняты с ребёнка после того, как Оливия на время уехала из дома в связи со смертью отца. Ребёнок остался с мистером Лиамом, и по истечении дней, когда Оливия вернулась домой, она увидела сына. Синяки по телу.       Лиама прошиб холодный пот. Чёрт возьми!       — Это всё ложь! — выкрикнул несдержанно Лиам, желая себя оправдать, но адвокат схватил его за плечо, дёрнув на себя.       — Не стоит. Вас сочтут невменяемым и процесс усложнится. Дайте мне сделать свою работу.       — Правильно, держите этого психа в узде! — выкрикнула со стороны Оливии тёща. — Мало ли что он тут ещё наделает… А я вам скажу, что он может!       — Миссис Уоррен, просим вас не срывать судебное заседание, у всех свидетелей будет возможность высказаться, — попросил судья в микрофон. Он осмотрел снимки и кивнул, оставляя фото у себя. Их он отдаст потом суду присяжных. — Если у вас всё, то попросим ответить сторону мужа.       Кроме ребёнка супруги делили имущество. Оливия требовала практически половину, утверждая, что она больше всего заботилась о доме и семье. Лиам, в свою очередь, настаивал на том, что он зарабатывал деньги и всё покупалось исключительно с его денег и должен получить большую долю, если не всё, потому что в его доме нет ничего, что принадлежало бы полноправно ей. Но самым спорным вопросом оставался вопрос о сыне.       — Ваша честь, уважаемые присяжные заседатели. Мой клиент, Лиам Тодд Сок, стремится к справедливости и к обеспечению лучшего будущего для своего сына. Мы представляем перед вами доказательства, которые явно указывают на негативное влияние матери на ребёнка. Несмотря на их прежнюю любовь и привязанность, обстоятельства изменились, и теперь ребёнок оказывается в опасной среде. Вот справки от врача из госпиталя Святого Паула с подтверждением, что у мисс Уоррен диагносирована послеродовая депрессия, а в её медицинской карте указаны все симптомы, которые наносили вред ребёнку, — мужчина вышел в зал и продемонстрировал доказательства судье. — Прошу, Ваша честь. К тому же у нас есть контрадоказательства того, что побои нанесены самой матерью. У нас есть свидетель.       Адвокат со стороны Оливии напряглась, как и она сама. А свидетелем оказалась их соседка по площади, которая была в хороших отношениях со всей семьёй, её внуки и Мэттью часть гуляли вместе на площадке близ жилого комплекса. Старушка сидела и немного нервничала, понимая, что сейчас слово за ней.       — Миссис, прошу вас, — попросил адвокат.       — А, да… Здравствуйте, Ваша честь, присяжные… Кхм… — она нервничала, горло сушило. — Моё имя Долорес. Я давно живу в этом доме, жила раньше них, и мы знакомы с самого заселения. Конечно, я видела как родился малыш Мэтти и как рос. Они были такой хорошей семьёй…       — Миссис, попрошу перейти к доказательствам, — вмешался судья.       — А, да, конечно, простите, я переживаю, — она кивнула и постаралась взять себя в руки. — Не могу сказать про то, что было раньше, но вот скандалы начались у них, когда Мэтти пошёл в детский сад. Оливия стала сама не своя. Вся переживала, места себе не находила. Стала грубить всем. А потом, я сама видела, всё чаще стала выпивать. Сначала на праздниках брала больше, затем и просто так приносила домой. Пила. Видела я ещё, и соседи другие подтвердят, что она лупила Мэтти на площадке. Не знаю уж, что он натворил, но крик стоял — кошмар!       — Хотите что-то сказать по поводу этих побоев? Мистер Доу сказал, что вы что-то видели.       — Да, — Долорес кивнула. Лиам стал понемногу успокаиваться, видя, в какую тучу превращается Оливия. — В тот вечер у нас ремонтировали лестничную площадку. Перила уже плохи были и их заменяли на новые. Я уж поглядывала, чего они там делали, у меня возле двери стояли горшки с цветами — уж боялась, что отравят мне их или затопчут. И смотрю — идёт. Еле ковыляет по лестнице — вся никакая. Синющая. Глаза не видят. Зашла домой, захлопнула дверь, и начался крик! Не совру, скажу честно, слышала я сначала Лиама. Однако кричал он, чтобы она уходила. Сказала, что уйдёт только с ребёнком. Если уж не верите мне, спросите этих рабочих — они видели, как Мэттью плакал! Она же вытащила его на лестничную клетку в маечке и трусиках!       — Вы утверждаете, что видели, как Оливия наносила удары сыну?       — Да!       — Спасибо, Долорес. Ваша честь, вот результаты психологической беседы с Мэттью. Они показывают его нестабильное эмоциональное состояние и страх перед матерью, а также сильный страх перед своей бабушкой, миссис Уоррен. Кроме того, у него проблемы с социальной средой в детском саду, а воспитатели подтвердили, что находили поведение Оливии странным.       Оливия больше не сдерживала слёзы. Это было бесполезно. Мама не поддерживала её, но буравила взглядом Лиама, который, вероятнее всего, выиграет этот суд.       — Дорогие присяжные и Ваша честь, мой клиент готов взять на себя ответственность за воспитание сына и обеспечить ему безопасное и заботливое окружение. Мы не претендуем на идеальность, но мы уверены, что его решение взять на себя ответственность за ребёнка основано на искренних намерениях и заботе о его благополучии. Мы просим вас внимательно взвесить представленные доказательства и принять решение в соответствии с интересами ребёнка. Благодарю.       — Ваша честь, дорогие присяжные, — со стороны Лиама подняла руку ещё одна женщина, вызвавшаяся быть свидетелем. Бриджит. Это оказалось полной неожиданностью для обеих сторон, и Лиам обернулся, желая убедиться, правильно ли различил голос. Раз она на его стороне, ему опасаться нечего. И всё же… — Мне есть что добавить.       — Прошу вас. Ваше имя?       — Бриджит Маргарет Сон. Я родная сестра Оливии и прихожусь Лиаму свояченицей. Я прибыла на эти несколько дней заседания только для одного: доказать способность Лиама взять на себя ответственность за судьбу ребёнка. В дни похорон я тоже прилетала сюда, чтобы проститься с папой, и много времени провели вместе с мамой и сестрой. Признаться, это было худшее время. Их агрессивность и склонность к алкоголю невозможно описать словами. Как ребёнок будет жить в таких условиях? Наши сыновья дружат, этот прекрасный мальчик не должен жить среди банок и бутылок, хуже — быть наравне с ними. И раньше, в детстве моя сестра не была подарком, но сейчас… я думала, что много изменилось. И была права. Однако, в худшую сторону. Благодарю.       — Благодарим вас. Итак, присяжные, прошу вас ознакомиться с делом и принять решение.       Долгие три часа никто не должен был покидать здание суда до вынесения вердикта. И как только все покинули зал, чтобы освежиться, пройтись, попить воды или просто выпустить дух, Оливия вылетела разъярённая, как фурия, и отыскала бывшего супруга в главном холле рядом с зоной отдыха.       — Трахаешь её, да? — прорычала она злобно, уже не стараясь скрыть. Она была уверена, что суд проигран. — Родная сестра продала. Да уверена, что вы спите. Только знает ли об этом её муженёк? Тупоголовый узкоглазый… Я не отдам тебе Мэттью, слышишь? Не отдам! Подавись своей ёбанной местью или что у тебя там на уме! Зачем тебе ребёнок? Ты его не любил никогда!       — Заткнись.       — Я всегда знала, что ты тот ещё подонок, — вмешалась Маргарет, противно кривясь, её огромные обвисшие щёки шевельнулись. — И ты тоже дура, раз вышла за него. Теперь сама и расхлёбывай. Я домой пошла.       — Снова бухать? — съязвил свысока Лиам.       — Кхм… — Маргарет нахмурилась. — Не твоё дело, щенок.       И ушла. Зато пришла Бриджит, словно их пожар стал сигналом в небе. Она не совсем понимала, что может её ждать, однако вмешалась в их стычку, иначе стены суда встретили бы новую кровь на себе, если этот огонь не потушить. Оливия в ярости посмотрела на неё, и во взгляде у неё промелькнули ревность, обида, злость и глубокое несчастье.       — А вот и ты. Дрянь. Оставалась бы со своим мужем там, куда уехала. Сама сбежала, а теперь прибегаешь чуть что. Нужна ты нам, мымра. Шлюха, — тараторила Оливия, едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться.       — Леди, соблюдаем правила приличия, — наконец-то вмешался охранник. — Если вы не хотите покинуть здание раньше, чем закончится суд, то ведите себя прилично. Пройдёмте в другую зону.       И охранник увёл Оливию. Бриджит взглядом поддержала Лиама и отошла вместе с ним к зоне отдыха, где их со стаканом кофе уже ожидал адвокат, чтобы обсудить всю процессию и шансы на выигрыш в суде. Ожидание утомляло и забирало силы. Нет ничего более длинного в мире, чем ожидание. Лиам истерзал себя мыслями, пока ждал, постоянно думал о Мэттью, который сейчас был в детском саду и совсем не знал, что забирать его придёт сегодня только кто-то один. И, возможно, постановление суда кому-то из них не даст вообще возможности видеться с ребёнком. Не ограничение, а лишение. И он, честно говоря, надеялся. И боялся.       Через три часа их вновь позвали в зал. Адвокат потрепал клиента по плечу и сказал, что переживать нет смысла. Остаётся лишь ждать вердикта. Присяжные вернулись, судья сел на своё место, и…       — Уважаемые стороны и присяжные заседатели. Сегодняшнее заседание принесло перед нами сложную и эмоционально напряжённую ситуацию, которая касается не только двух взрослых, но и маленького ребёнка, чьё будущее зависит от нашего решения. В ходе процесса были представлены доказательства и аргументы от обеих сторон. Мы выслушали их с вниманием, помня о том, что на кону. Наша задача как судей и присяжных — взвесить все представленные факты и аргументы и принять решение в соответствии с законом и интересами ребенка. Нам нужно учитывать его безопасность, здоровье и благополучие, а также обеспечить ему стабильное и заботливое окружение. После тщательного рассмотрения всех обстоятельств и с учетом доказательств, представленных обеими сторонами, мы пришли к вердикту…       Лиам потёр влажные ладони и не выдержал напряжения, садясь на скамью. Оливия лила слёзы непрерывно, уже не надеясь ни на чью поддержку. Её адвокат сидела тихо, прислушиваясь к каждому звуку. Адвокат Лиама тоже был насторожен и взволнован. Судья поднял молоток и закончил:       — Лиам Тодд Сок сохраняет все свои родительские права на Мэттью Лиама Сок. Оливия Маргарет Уоррен лишается родительских прав в связи с невыполнением своих обязанностей и подвержением ребёнка к ситуациям, граничащими с тяжёлыми физическими и психическими травмами. Также всё имущество полноправно остаётся у мистера Сок. Заседание объявлено закрытым.       Стук.       Лиам выдохнул и закрыл лицо руками, чувствуя несдержанные слёзы. Всё закончилось. Сын остался с ним. Навсегда.