СОЙКА. Глава 2. Зелёный каштан

2008

      Самец сойки тихо поёт свою песню. Он настолько точно копирует козодоя и блеяние овец, что иногда, услышав его пение, пастухи отправляются на поиски потерявшейся овцы. Просидев на ветвях близ оживлённых улиц, он может повторять мелодии и говорить слова. Летом его небольшая семья поедает насекомых, не брезгует и чужими яйцами и птенцами, ящерицами и лягушками. Нападает на только научившихся летать птенцов и даже на взрослых птиц, которых держат лапами и убивают клювом.       И всё же поют они хорошо. Почти по-человечески.       Постепенно заросшая травой земля начала сменяться камнями вперемешку с песком, а шум прибоя становился всё отчётливее. Худые детские ноги сильнее вязли в земле, проваливаясь под песок. Солнце приятно припекало, а прохладный морской ветер с привкусом соли пробирался под рубашку, надувая её, как шар. Мальчик хихикнул, когда его одежда в очередной раз взмыла вверх, а ветер облизнул нежную кожу живота. За ним тянулись следы его ботинок, а перед ним развернулась поистине невероятная картина. Пляж с двух сторон окружён утёсами, поросшими деревьями, травой и кустарниками. На песке лежали камни, обитые мхом, вдоль берега размещены белые скамейки с продетыми сквозь доски искусственными цветами. По берегу ходили чайки, выискивая себе еду, кое-где прибой поднял со дна водоросли, сохнущие на солнце. Пенистые волны накатывали на песок, подползая к ногам, и мальчик отскочил назад, рассмеявшись. Чайка крикнула в вышине, закрывая своим телом солнце, а после он сквозь шум услышал своё имя:       — И куда же ты ускакал, mon poulet?       Девушка в молочном с синими цветками платье шла по следам сына, в открытые сандалии забивался песок, и она остановилась, чтобы отстегнуть ремешки и снять их. Босыми ногами приятно чувствовать под ногами горячие крупинки. В другой руке она несла корзинку, чтобы немного перекусить на пляже вместе с сыном. Чёрные волосы были собраны в косу вокруг головы, вдоль лица завивались два недлинных локона. Глаза у неё были чёрными, и короткие опущенные ресницы тоже — вся она тёмная, бледная, и одновременно светлая и лёгкая, словно чёрно-белый лебедь.       — Я уже поскорее хотел прийти, вы с madame слишком долго разговаривали! — мальчик подбежал к маме, и вместе они заняли одну из скамеек. Только корзинка осталась на сидении, как изголодавшийся ребёнок полез туда грязными руками.       — Эй, постой-ка, salisson, куда грязными ручонками полез? — она перехватила его ручки, достала влажные салфетки и тщательно протёрла их. — Тебе уже семь лет, а ума…       — Ну maman! Я просто хочу кушать.       — А я говорила пообедать, ты ведь сам отпирался, Юджин-а, — наседала мама, вытерев салфеткой ещё и личико сына. На его носу-кнопке было пятнышко неизвестного происхождения. Юджин сморщился, отстраняясь. — Ну всё, бери. Вот этот с яйцом и луком, который без фольги. В фольге с тунцом.       Юджин взял остывшую булочку, испечённую мамой, и стал откусывать небольшими кусочками, чтобы подольше насладиться вкусом. Сэром открыла термос с тёплым чаем и налила сыну в крышку, поставив поближе к нему, а Юджин, не отрывая взгляда от моря, кивнул в благодарность. Сэром смотрела на своего мальчика, на его сосредоточенный, задумчивый профиль, на густые ресницы, доставшиеся от мужа, на тонкие губы, на большие нежные глаза, и любила его сильнее с каждой секундой.       — Maman, ну хватит смотреть, — смутился он и закрыл лицо стенкой из ладони, и было видно лишь то, как булочка заходила за неё, задерживалась и появлялась в поле зрения уже в меньшем объёме. Сэром рассмеялась.       Море шептало тайны, переливаясь разноцветными отблесками. Бесконечное пространство волн казалось заполненным обещаниями и надеждами. Сэром смотрела вдаль, словно видя в ней ответы на все вопросы. Этот момент — оазис спокойствия в бурном потоке повседневности. Сын её компас.       Они давно никуда не выбирались. Анри с каждым днём всё больше уставал на работе и дома не мог даже встать с постели, всё чаще стал брать больничный. Совсем скоро должна начаться школа, Юджин пойдёт в первый класс туда же, где когда-то учился её муж. Она прокручивала в голове все истории со школьных времён, которые он рассказывал ей, когда они только встретились. Она, полная амбиций, приехала сюда и повстречалась с ним. Светловолосый, сероглазый — сразу покорил сердце беглянки. Убегала она от жизни с тиранами-родителями, и устала настолько от их контроля, что побег привёл её на другой край света, а туз в рукаве в виде визы на работу отлично сглаживал некоторые проблемы.       Столько воды утекло с того времени. Тогда она была глупой девчонкой, а сейчас сидела на пляже Карбон близ Монпелье, ела булочку с тунцом и слушала песни морского бриза, который рассыпал веснушки соли на коже.       — Maman, — Юджин уже опустил руку и держал обеими булочку, надавливая на неё пальцами, оставляя углубления. Он выглядел поникшим и встревоженным.       — Что такое, mon poulet?       — Я очень хочу в школу, но… я там совсем никого не знаю, — признался он и забрался на скамью с ногами. Ветер немного лохматил его волосы, запутывал локоны, набрасывал чёлку на глаза. — Примут ли они меня?       — Ох, mon chaton, — материнское сердце заныло. Она переложила корзинку с едой на другой край скамьи и подсела к сыну, чтобы приобнять его за плечи и погладить по голове. Мягкие волосы пахли солнцем. — Никто этого не знает. Но я уверена, если ты хочешь подружиться с кем-то, то можешь попробовать сделать это в первый же день. Там многие будут незнакомы друг с другом. Все вы видитесь там впервые. У твоего папы, например, друзья появились в школе — и он общается с ними до сих пор.       — Но у тебя нет друзей из школы, maman, — он выпятил нижнюю губу.       Сэром тяжело вздохнула.       — Есть, просто… они остались в другой стране. Но мы созваниваемся, просто нет возможности видеться.       — Я никогда не видел, как вы созваниваетесь…       Сэром поджала губы. Конечно, всё это была ненужная ложь, лишь бы обезопасить сына от его тягостных переживаний. Единственные её друзья — это друзья мужа, и она с трудом сама себе признавалась в том, что зависела полностью от него. Но сын не должен думать об этом. Он должен быть уверен в том, что всё будет хорошо.       — Ну… мы могли бы пойти в школу заранее и посмотреть, как там всё обустроено. Познакомишься со своим первым учителем, а может, туда придёт и твой будущий одноклассник. Или одноклассница. И вы сможете подружиться до учёбы, — с надеждой предложила Сэром, надеясь, что её идея не разломится с треском. Однако Юджин немного оживился и снова поднял взгляд на море, даже откусил булочку.       — Хорошо, — он кивнул. А затем вздохнул. — Э-эх…       — Что такое, ma puce?       — Жалко, из школы не будет видно моря…       Сэром облегчённо выдохнула и улыбнулась, поцеловав сына в макушку. Ничего, подумала она, в школе есть более интересные вещи, нежели море.

🕊      🕊      🕊

      В вечер среды Анри работал на тёмной кухне за прилавком в закрытом магазине на рыбном рынке, разделывая узким ножом снэппера, откидывая хвост на суп, а плавники — в мусор. Тусклый свет помигивающей лампы освещал стерильное, насколько это возможно, помещение, холодильники и морозильные ящики бликовали. Спина ломила, приходилось всё чаще делать остановки и пятиминутные разминки. На последней он промял поясницу, снял белую бандану с головы и вышел покурить на задний двор.       Вечер сменился тихими сумерками. По булыжной мостовой уже не проезжали машины, только светили фонари. Тихо стрекотали сверчки и было слышно, как ветер шелестит листвой деревьев. Огонёк сигареты вспыхнул в приятной темноте. Анри сел на ступени у чёрного входа, не закрыв дверь, и закурил. В последнее время его здоровье совсем плохо. Голова стала чаще реагировать на раздражители и болеть, кости ломило чуть что и не по погоде, кровь текла из носа. Началось не так давно, недомоганиям нет и года, и все друзья уже начали звать его стариком, хотя он и не самый старший. Всё это забавно. Старость начиналась так рано, хотя думается, что жизнь только началась. Вот он закончил старшую школу, а вот он отец семилетнего сыночка и счастливый муж.       С Сэром они встретились, когда ей было восемнадцать. Она только окончила университет на родине, выучила французский и английский и сломя голову рванула во Францию, лишь бы избежать жизнью с родителями и поскорее сепарироваться. Её влюблённые глаза видели городок Монпелье идеальным, таким, каким он представал в её снах, а затем она познакомилась с ним, с Анри — тогда он ещё был разнорабочим, добивал последние свои заказы и уже мечтал о том, чтобы вести своё дело. Он занимался ремонтом и приехал установить роутер в её квартире. Затем их ждала ещё одна, уже запланированная встреча. Затем ещё и ещё.       Сэром чудесная. Спустя восемь лет отношений он всё ещё был в этом уверен. Пускай сейчас с работой у неё не ладилось, он по-прежнему любил её и старался работать за двоих. Раньше ей удавалось вести языковые курсы и заниматься репетиторством у семей с неплохим достатком, но затем издали закон о преподавании лишь местных, и все её амбиции рухнули. Теперь обучать английскому языку могли лишь французы. И делали они это откровенно плохо. Но ничего не попишешь.       По телу разошёлся жар, затем обдало холодом. Переработал наверняка. Анри зачесал пятернёй светлые волосы и потёр глаза с синяками на нижних веках. За ушами и в подмышках у него появились небольшие новообразования, которые он недавно показал семейному врачу. Тот перенаправил к хирургу. Злокачественная опухоль. Лимфолейкоз, который развивается у мужчин часто после сорока. Ему шёл тридцать пятый год, а уже осталось жить не больше полугода, если лечь в больницу и оттягивать момент. Он не готов на химиотерапию, кучу лекарств, побочные эффекты. Ему жаль свою семью. Жену, сына — без него они будут утопать в безденежье, а у Юджина совсем скоро школа, нужно покупать портфель, спортивную одежду, обувь. Благо в их школе принадлежности и форму выдавали бесплатно. Но всё остальные: дом, еда, вода, свет…       Закурив ещё одну сигарету, он достал кнопочный телефон из заднего кармана джинсов, потёр крыло носа и приложил трубку к уху. Гудки медленно расползались в тишине.       — Алло. Да, mon fils? — мама ещё не спала. Она всегда ложилась к двенадцати.       — Привет, mama, — с тяжестью произнёс Анри. В груди было тяжело, сердце с трудом качало кровь, напитанную ядом, медленно убивающим его тело и разум. — Как у тебя дела?       — Ты никогда не звонишь для этого, Анри. Говори, или я бросаю трубку и дальше мою посуду!       Мама такая мама. Он помнил её такую же беспринципную из детства, и она оставалась такой же сквозь года. Что-то совсем не меняется. А что-то меняется навсегда. Анри затянулся посильнее и поджал губы, раздумывая, как бы принести информацию. И решил начать с просьбы.       — Mama, я бы хотел попросить тебя позаботиться о Сэром и Юджине. К сожалению, через некоторое время я уже не смогу этого делать, — мама задавала вопросы в трубке, и её можно понять, потому что казалось, что всё звучало как несусветный бред. — Ты знаешь, что мне нездоровится в последнее время, и… не буду тянуть, я был у врача, — в трубке наступила тревожная тишина. — Прошёл обследования, и… это опухоли, mama. Я прошу об одном: позаботьтесь о Сэром и Юджине первое время. Они не доставят хлопот. Уверен, моя любимая сумеет найти себе работу после моего ухода.       — Что ты такое говоришь? Скажи, что это шутка! Сегодня что, первое апреля? День дураков? — тараторила тревожно мама, сев на стул от бессилия. — Анри, прошу, скажи мне, что это просто розыгрыш. Клянусь, я даже не буду ругаться. Просто скажи, что… скажи… — и чем дольше она не слышала опровержения, тем скорее на глазах скапливались слёзы.       Сын. Их единственный сын.       — Пообещай, мам.       — Нам нужно увидеться. Нужно что-то сделать! Что тебе сказал врач? Лечение? Я достану любые деньги, займу, возьму в банке, продам украшения…       — Нет, mama, я… я отказался от лечения, — Анри очень тяжело говорить, горло сковывала проволока с зазубринами, впивающимися в кожу, словно тюремная сетка. — Шансы прожить до старости, как все здоровые люди, нулевые. При самом дорогом лечении я доживу до Рождества. В этом нет никакого смысла.       — Должен быть способ, Анри! Нет… ничего невозможного! Я завтра… завтра пойду к врачу, и…       — Mama, — он устало вздохнул и потёр висок. Голова. — Прошу тебя. Позаботься о Сэром и Юджине. Всё. Большего не смею просить.       Наступила тишина. Тяжёлая, громкая, и с каждой секундой Анри всё больше боялся услышать голос мамы, её решение, её возможный отказ, плач — что угодно. Просто боялся. Но ответу было суждено прийти в любом случае:       — …Она не знает, да?       — Да.       — И всё же я поговорю с врачом… Завтра же…       Гудки. Анри закрыл дверь, лёг на неё спиной и достал ещё одну сигарету. Голова начинала кружиться от количества скуренного никотина, но он не мог — руки тряслись, нервы на пределе, а мысли возвращались к дому, где жена и сын готовились ко сну. Он не готов прощаться с ними так скоро. Он не увидит того, как его сынок принесёт первую двойку, приведёт друга на первую ночёвку, отпросится впервые гулять после школы, впервые поедет с классом на экскурсию, впервые поругается с родителями в двенадцать лет, впервые влюбится, создаст семью, поступит в университет, принесёт внука…       Анри потёр глаза и собрал с них слёзы. И вновь закурил. Пусть эти подарки достанутся его жене.

🕊      🕊      🕊

      — Maman, я не уверен, что…       — Давай-давай, mon poulet, покрутись-ка, дай маме тебя рассмотреть.       Юджин отряхнул плечи своей новой школьной формы: цвета густой травы, с эмблемой с символами двух людей, футболка-поло и зелёно-каштановые клетчатые штаны. Он слегка оттягивал одну свободную штанину, которая болталась на его тощей ноге и иногда хлопала от сквозняка. Уже через неделю он пойдёт в школу, будет учиться, узнавать что-то новое, знакомиться с классом. Несколько дней назад они с мамой всё же отправились в начальную школу Монпелье, погуляли по внутреннему двору, заглянули внутрь, Юджин познакомился с улыбчивым охранником. Первая учительница с радостью познакомилась с ним и не показалась страшной тёткой — наоборот. Несмотря на то, что она носила строгие вещи и тугой пучок, её голос внушал доверие.       И если тогда страх Юджина пропал, то сейчас вновь появился.       — Мам, может, я могу… ну… не ходить в школу?       — Эй, что за дела, mon beignet? — Сэром присела на корточки возле сына и вытянула застрявшую футболку из брюк, расправляя её и разглаживая. — Всё будет хорошо. Ты зря переживаешь. Для всех поход в école élémentaire очень волнительный, но туда идут все.       — Смотри-ка, — хриплый голос Анри прервал их.       Отец всё это время тихо рылся в своём уголке, и только сейчас, когда он подошёл к ним, и жена, и сын увидели в его руках старую, поношенную форму из старшей школы, которую он сохранил до сегодняшних дней. Ей уже точно лет десять. Крой ни капли не изменился, хотя, возможно, тон зелёного стал в современной форме более глубоким. Тяжело выдохнув, Анри присел на пол и уложил футболку на колени.       — Стара как сама жизнь, — рассмеялся он, и от этого заныло неприятно сердце. Защемило меж рёбер. — Вот, сынок, я такую же форму носил. Брюки, правда, куда-то затерялись…       — Да ты же их заносил до дыр, мы их потом распороли и на заплатки растащили, — Сэром посмотрела ему в глаза с лёгким подколом, и они вместе рассмеялись, вспоминая свою жизнь, прошедшую годами ранее. Юджин смотрел на них и тихо улыбался, пока в голове медленно распутывались мысли.       Может, мама права? Может, всё в школе будет правда нормально?       Прошло несколько дней. Анри стало совсем плохо. Он снова лежал в постели, на его лбу покоилась мокрая тряпка, Сэром постоянно сновала туда-сюда и не находила себе места, готовила полезные супы, пекла овощи, готовила домашний сыр, приносила чай с мёдом и молоком, растирала его согревающими мазями и делала компрессы на поясницу, заматывая шарфом.       — Выпей вот это, — она принесла неприятного запаха отвар с плавающими листками, которые прошли через сито. Но Анри не жаловался.       Сэром снова принесла компресс, но теперь на руку, так как из-за сменившейся погоды кости начало ломить, мышцы тоже отчего-то неприятно тянулись. Анри вытянул руку перед ней поудобнее, и Сэром ощупала его руку, пальцами натыкаясь на шишки на плече. Они стали больше, чем раньше. Она нахмурилась задумчиво и обеспокоенно.       — Мне это не нравится. Они всё больше… и кожа вокруг них жёлтая. Надо тебе сходить к врачу.       — Не стоит, — покачал он головой и улыбнулся. Слабо, уставше, и Сэром было искренне больно видеть его таким. А ещё безумно страшно. Красный свет в её голове мигнул, предупреждая о чём-то. Ей не нравился его взгляд. Он был похож на человека, который… — Рука болит. Заканчивай, и я спать лягу. Спасибо, любимая.       Тяжесть обтекла весь дом, повисла в воздухе, оставшись даже тогда, когда Анри безмятежно заснул. Его грудь тихо вздымалась, приглушённый свет едва освещал его похудевшее лицо. Сэром сидела на кухне и готовила для сына ужин. Сама она кусочничала в течение дня, перебивалась во время готовки, потом пила много чаёв и кофе, и желудок время от времени забивался. Работал телевизор, но он лишь фоновый бессмысленный шум, главная суть находилась в её мыслях, вила кокон: как же помочь мужу? Что делать? Стоило ли пробоваться работать и заведовать рыбным магазином?       Юджин рисовал, сидя за кофейным столиком на ковре. Он рисовал форму из своей школы, но не совсем настоящую: добавлял к ней новые элементы, перебирал цвета, фасоны, вещи. Зачёркивал и создавал что-то другое, выбирал. Он так погрузился в свои рисунки, что не заметил, как мама подошла к нему с тарелкой рыбного супа и поставила её рядом. Даже вздрогнул.       — Что это ты тут рисуешь, mon poulet? — она присела рядом и взяла один из рисунков. Школьная форма для девочек. Очень недурная. Юджин занервничал и опустил голову, собирая рисунки. Конечно, мама никогда ничего не говорила о них плохого, но сейчас он сомневался. — Очень красиво. Хочешь делать одежду в будущем?       Юджин взялся за суп и пожал плечами.       — Не знаю… Мне понравилось зашивать подушки и даже шить новые наволочки, но одежда — это другое… — Юджин поводил ложкой в белом супе, подцепил кусочек рыбного филе. — Я бы хотел папе снова сшить его брюки. Ну, эти, школьные… которые он любил…       — О-о… — Сэром расчувствовалась, смотря на смущённого сына. Она и не заметила, как её родная душа выросла из маленького непоседы в такого смышлёного и умного мальчика. И пускай он ещё ребёнок и её маленький малыш, но он уже говорит те вещи, от которых глаза наполняются слезами без усилий. — Mon petit oiseau…       — Ну maman! Всё. Не надо.       — Я горжусь тобой, mon poulet, ты обязательно сошьёшь папе его брюки. И он будет самый счастливым папой на свете. А ещё… — она наклонилась к нему, и Юджин поднял голову, дёрнув бровью. — Напишешь ему на попе «Женат на лучшей жене»? Чтобы все видели.       — Ну maman! — он рассмеялся от этой глупости и продолжил есть, прислушиваясь к родительской спальне. Там всё по-прежнему тихо и мирно. Словно никого и нет. Сердце кольнула тоска. — А папа долго будет болеть?       — Не знаю, mon poulet, не знаю. Надеюсь, что нет. Но только Бог может это знать. Нам остаётся только помолиться ему и поблагодарить за всё, что у нас есть сейчас. Всё, что мы можем, — это ценить то, чем мы обладаем. Не больше, не меньше.       Вечером грустный Юджин попросился всего на одну ночь поспать всем вместе. Анри ещё не провалился в новый сон и с радостью принял в объятия не только жену, но и любимого сына посередине, укрывая их обоих одеялом. В комнате осталось открытым окно, тёплый ветер августовской ночи шелестел тюлем. Юджин нежился между родителями, чувствуя их тепло, всеобъемлющую любовь, и верил в то, что дальше всё будет хорошо. Он пойдёт в школу, заведёт друзей, будет хорошо учится. Засыпая, он видел перед глазами то, как он шьёт в своей мастерской вещи для всех, кому они нужны, и для своего папы: школьные брюки в зелёно-каштановую клетку. Видел, как папа с улыбкой принимал их, надевал, носил… Юджин засыпал и улыбался, обнимая папу за руку.       Наутро Анри не стало.