СОЙКА. Глава 4. Право на жизнь
25 мая 2024, 17:402015
Сойка блуждала возле соседних гнёзд, поджимая к тельцу пораненную ножку и высматривая у других птиц пух, червей, насекомых. Кто-то ревностно защищал свои яйца и гнал взашей, что пришлось улетать на другое дерево, кто-то делился добычей из солидарности. Сойка всегда благодарно пела и забирала с собой подарки. А в своём гнезде, вдали ото всех, ножка быстро выздоравливала — волшебные дары! Пожилого мужчину встречали и раньше: днём он регулярно сидел с костылями у входа в магазин и собирал с жалостливых покупателей деньги в кепку. Грустный одноногий пенсионер действительно вызывал сочувствие, так что обычно его лежащий на ступенях головной убор не пустовал. Подаяние не всегда тратилось на багет с мясом. По разговорам продавцов понятно: финансы, что выгребали из кошельков и карманов сердобольные прохожие, неизменно оборачивались очередной дозой спиртного для попрошайки, а после — ежевечерними неприятностями для работников, вынужденных снова и снова выпроваживать за дверь буйного посетителя. Лил дождь. Промозглый, неприятный, смывающий грязь к дорогам — реки текли вдоль бордюров, мешая редким пешеходам переходить улицы, автомобили заносчиво разбрызгивали воду по тротуарам, не заботясь о гражданах. Вода затекала под одежду, рваная футболка и штаны прилипли к коже, холодные волосы мешались перед глазами. Под козырьком закрытого магазина сильно не спасёшься от стены воды, но места хватает, чтобы в кепке лежали чуть влажные купюры и монеты, отсыхая. Редко кто в такую погоду проходил мимо, ещё реже — останавливался, чтобы дать денег подростку. Его нога была забинтована и открыта напоказ, рядом лежали костыли, один из глаз был скрыт марлей. Табличка: «Не хватает на школьную форму» заставляла некоторых прислужников церкви и верующих, светлых людей отдавать деньги — никто не готов сходить в магазин и купить набор одежды чужому отпрыску. Восемь лет назад, когда папа умер, им пришлось искать способы заработка. Первое время переехали жить к бабушке и дедушке, и целый месяц в доме не было ничего светлого и радостного — все были убиты горем, потерей любимого мужа, папы, сына. Маме пришлось выйти на работу, в которой она ничего не смыслила — заняться из семейного долга бизнесом Анри, взять под своё крыло рыбный магазин, но не прошло и двух недель, как пришлось закрыться. Она не справлялась, а денег нанимать персонал не было. Юджин пошёл в школу, где никто не знал о его утрате, и это место стало единственным спокойным и наполненным многими вещами, которые оттесняли смерть. Он старался хорошо учиться, чисто писать, уверенно читать, занимался этим и дома — больше нечем заняться. С друзьями было худо, но иногда получалось с кем-то поговорить и даже поиграть вместе. Дома уже спустя несколько месяцев бабушка и мама стали часто ссориться, даже если скрывали это от Юджина. Они выходили на улицу, запирались в дальней комнате, чтобы ребёнок не слышал, но он всё равно узнал. Однажды мама пришла после очередного отказа в преподавании домой выпившая, плакала не переставая и обнимала сына, которому уже исполнилось семь лет. Обнимала его и говорила ужасные вещи про бабушку, обзывала его, и тогда Юджин совсем не понимал, что она имела в виду. А теперь понимал: вину в смерти отца повесили на них. Сладость детства треснула, открывая неприятные истины семьи: бабушка и дедушка никогда не принимали маму. А когда умер сын, перестали принимать и внука, ведь от папы он забрал всего малость — цвет глаз. Голубые, нежные, почти как море, которое уже не кажется таким чистым и светящимся, как в детстве. Оно такое же тусклое, как дождевая вода, собирающаяся в лужи. В дожди темнело посреди дня. Точка Юджина находилась в центре города, где самая большая проходимость, и нередко он встречал одноклассников. Задатки дружбы, которые появлялись в младшей школе, бесследно пропали. С таким, как он, никто не желал общаться, и он не жаловался. Много воды утекло с тех пор, когда для него это казалось несправедливостью, сейчас он воспринимал это просто как должное. Ничего не изменится от того, что он будет дёргаться, возмущаться и сетовать на жизнь, как он пытался когда-то. Из-под стены дождя вынырнул мужчина без зонта, забежав под козырёк, и отряхнулся от воды. Юджин поморщился и отодвинулся чуть вбок, подложив кепку поближе к себе, чтобы вода не намочила редкие сбережения. Их за сегодня ничтожно мало, однако больше, чем ноль, а значит, не мёртвая точка. С надеждой Юджин поднял голову на мужчину, нежно округлив светлый глаз. У него всегда получалось выглядеть невинно и несчастно. — Доброго вечера, месье, — хрипло произнёс он. — Плохая погодка, да? — Могла быть и хуже, — улыбнулся незнакомец. Его чёрный плащ полностью промок, волосы завились под шляпой, но дождь не смог смыть с лица расслабленное выражение. Чудак. — А ты чего тут сидишь, бедняга? — Судьба так распорядилась, — пожал плечами Юджин, опуская голову. Незнакомец осмотрел его повнимательнее, замечая нечастный вид и прискорбное положение, прочёл надпись на картонной табличке и покачал головой, присаживаясь рядом на выступ. За стеклянной витриной магазина стояли цветочные горшки, подсвеченные лампами — совершенно чудесный вид. Мимо проехал велосипедист, разгоняя воду. — Голоден? — М? — Юджин вздрогнул, рука легла на живот, слегка надавив. Он давно уже не чувствовал голода. Желудок привык, что на это не приходится особо надеяться. — Нет. — У меня тут есть с собой пара сэндвичей с хамоном, — проигнорировав отказ, мужчина скинул сумку с плеча и покопался в ней, выискивая заветные свёртки. — Просто объедение. Знаешь, я давно уже не обедал со своим сыном, не хочешь составить компанию старику? Тут как раз его любимые… — А где ваш сын? — Ох, он пока в другой стране. Отдыхает дома наверняка. Он у меня боевой, лезет всюду — думаю, набрался у своей матери. Она такой же была в юности, — усмехнулся мужчина, отдавая один свёрток юноше. Юджин снова покачал головой, косясь на еду, утопая в сомнениях. — Ты наверняка не ел сегодня. Дождь льёт весь день. Ты тут просидел-то сколько? — С утра… это не ваше дело, месье. — Поешь, — пришлось насильно раскрыть ладонь парня и вложить сэндвич. Но это не составило труда. Он совершенно обессилен и измождён. — Много тебе ещё собирать на форму свою? — Да, — кивнул уже более уверенно Юджин, медленно раскрывая крафтовую бумагу, всё ещё сомневаясь. И не мог решиться он не только из-за того, что не чувствовал голода или из-за недоверия к незнакомцу. Он был бы рад, если бы в сэндвиче попался яд. По большей части его волновало то, что, скорее всего, вместо денег ему дадут еду, а это приведёт к беде. — Сколько стоит твоя форма? Юджин нервно раскрыл сэндвич и укусил, оттягивая момент, когда придётся отвечать. Этот мужчина знатно действовал на нервы, но грубить и отпугивать нельзя. В кепке лежало всего шесть евро, которых хватит лишь на продукты в течение дня, если бы они уходили ему в карман. Стоило ли соврать? Насколько? Юджин прожевал сэндвич с большим количеством овощей, ненавистных помидоров и копчёной кабанины, прежде чем сухо ответить: — Ещё сорок пять евро. Мужчина без вопросов полез в кошелёк и достал оттуда зелёную купюру: хрустящую, свежую, новенькую, и сложил её пополам, не поднося к кепке. Юджин подавился слюной и куском хлеба, откашливаясь, а перед глазами маячила единица и два нуля. Сто евро за раз. Боги, он готов съесть тысячу сэндвичей с помидорами, если за каждый этот незнакомец будет давать столько денег. — Я… вы… — Бери и иди домой. Здесь хватит и на форму, и на продукты на неделю. Быть попрошайкой — порок и стыд, птенчик. Уж лучше найди себе работу, помогай на кухне в барах и мой посуду или полы, но не сиди здесь. Тяжело стоять — делай что-то руками сидя. Как долго тебе ещё ходить в гипсе? Юджин привык к этому вопросу. Его задавали многие, особенно женщины, которым крайне жаль бедного мальчика, который вынужден так проводить свою единственную юность. — Ещё полгода. Тяжёлый перелом. — Посещаешь врача? У Юджина загорелся от предвкушения глаз, и, откусив ещё немного булки, он повернулся к мужчине. — Нет, — вздох, — к сожалению, нет столько денег. Вы же знаете, месье, никто не будет лечить бесплатно, каждый труд нуждается в оплате… — Так дело не пойдёт, — хмыкнул незнакомец, видимо, искренне веря ребёнку, что попал в беду. И полез снова в кошелёк. Юджин не чувствовал вины. Раз уж этот мужчина тянется за деньгами, значит, может себе позволить. Он никого ни о чём не просил напрямую. Это всё — чужие решения. — Держи-ка. Этого точно хватит. Перед ним появились ещё триста евро. Юджин даже не выдержал и улыбнулся от того, какое же облегчение его накрыло. Он взглянул на незнакомца так, что тот немного стушевался, но улыбнулся и только радостнее отдал деньги. Юджин отложил еду на колени и забрал четыреста евро, сложив их и убрав в маленький кармашек, где они точно не испортятся и будут целыми, красивыми. — С-спасибо, месье. — Моё имя Лиам, — улыбнулся мужчина. — Доедай, и пошли. Я проведу тебя до дома. Только зонт куплю…🕊 🕊 🕊
Заходя в эту квартиру, он мог наконец-то откинуть в сторону костыли и стянуть марлю, под которой прела кожа. Снимая её, он замирал на некоторое время, давая второму глазу привыкнуть к свету. Неприятно: один глаз видел всё яснее, а второй — тусклее, и оттого иногда тошнило, сжимало горло. Мысль о том, что в кармане лежали деньги, которые он обычно собирал несколько недель, одновременно грела и жгла. Он метался в сомнениях: отдавать или не отдавать? За сегодня обычными способами он заработал всего шесть евро, что ничтожно мало, однако никто в этом его обвинить не мог — дождь шёл. Однако он не надеялся на благосклонность. Мама сидела на кухне и пила заваренный трижды чай. Перед ней аккуратной стопочкой лежали монеты и купюры от одного до десяти евро, которые она сложит в одноразовый конверт вместе с доходом от сына и отнесёт хозяину. Они встречались несколько раз в неделю, в разные дни и часы, в разных общественных туалетах Монпелье, чтобы остаться незамеченными. Сам Юджин никогда не встречался лицом к лицу с хозяином, даже не мог представить, как он выглядел и чем занимался, а мама не рассказывала, даже если он просил. — Ты вернулся, mon poulet, — устало улыбнулась она. — Как сегодня? — …Шесть, — он сунул руку в карман и достал оттуда немного жухлую пятёрку и одну холодную, влажную монету, со звоном положив на стол. — Дождь. — Понимаю, — она кивнула. — Нужно немного поесть. Я сделала консервированную фасоль с тушёнкой. Юджин помотал головой, почувствовав, как к горлу подступила тошнота от одного упоминания. Он садился есть только если очень голодал и терял сознание, потому что каждый день они ели одно и то же, что поставлял хозяин, а сегодня ему посчастливилось поесть на улице. Мама смиренно замолчала, а он пошёл мыться. Эту квартиру предоставил им хозяин: маленькая, с простым ремонтом, без особых удобств, но жить можно — не на улице, и тому спасибо. Вода снова холодная, но он не хотел её греть на кухне, так что быстро обмылся, словно жидким льдом, использовал простое хозяйственное мыло и переоделся в домашнее. В целом, у него вся одежда домашняя, кроме школьной формы и рабочей. На улицу он не выходит, только чтобы просить деньги, так что и наряжаться некуда. В школу он ходил в последний раз очень давно, уже и не вспомнить. Последние несколько месяцев до конца учебного года он не появлялся в школе, игнорируя звонки от учителей и директора. Зачем ему учиться, если жизнь уже предрешена? Если какие-то мужчины сверху, словно сами боги, управляли их с матерью жизнью? Все родственники от них отвернулись. Друзья тоже. Они остались наедине со своей жизнью. Отдельно общество, отдельно они. Юджин уже был в комнате и собирался ложиться спать на своём матрасе, когда послышался шум у входной двери. Кто-то сунул ключи и открыл замок. Ключи были только у мамы и у хозяина, так что Юджин занервничал, испытывая гнев и отчаяние, ведь хозяин никогда не приходил в квартиры своих подопечных🕊 🕊 🕊
Юджин совершенно не иронично шёл на заклание и осознавал это, каждый раз наступая на мины, разбросанные вокруг них хозяином. Бывшим хозяином. За тринадцать с половиной лет он не впервые стоял на перепутье, однако сейчас чувство отрешённости, одиночества и отверженности доходило до льда головы. Юджин простился с матерью, отторгая её, чтобы не чувствовать боль в груди, чтобы нож не резал сердце. Как месье Жан и сказал, поутру их дверь отперли, а Юджина с его малыми пожитками вызволили из «родительского гнезда» со всеми его документами. Теперь он принадлежал другим людям. Теперь о его жизни в этих стенах будут свидетельствовать лишь воспоминания минувших дней и слепая вера матери в то, что всё разрешится, что они снова будут вместе. Она была слаба перед властями, слаба перед теми, кто её кормит, и мужества ей не доставало, чтобы заявить: ребёнок никуда не поедет. Юджин без препятствий сел в затонированный микроавтобус. Его вещи загрузили в салон, а двое мужчин, выделенные для сопровождения, похожие на коллекторов и кулачников, отдали указ водителю ехать. В салоне сидели другие ребята. Мальчишки и девочки, которых раньше Юджин не видел, лишь изредка слышал от мамы слова о том, что они не единственные. Белокурые, рыжие, тёмные — все были такими разными, нескладными, худыми, полными, покатыми, вытянутыми, низкими. Юджин сжал ноги и не знал, куда деть руки, блуждал взглядом по улице, доступной через неплотную шторку. Некоторые ребята плакали. Тихо, закрыв лица, пользуясь платками и рукавами, чтобы утереть слёзы. Юджин услышал вдруг несдержанный всхлип и повернул голову. Девочка не старше него самого с длинными каштановыми волосами сидела в кресле с ногами, сбросив обувь под сиденье, закрывала ладонью рот и боязливо смотрела по сторонам, опасаясь, что кто-то из взрослых займётся ей. Она дрожала, глаза её были красными. Юджин стиснул зубы, чтобы самому не разрыдаться вновь, и уткнулся в окно. Некоторые ребята были спокойны. Возможно, их не впервые покупали и продавали, они давно забыли ощущения материнских объятий. Микроавтобус медленно прокладывал свой путь сквозь извилистые улочки Монпелье. Солнце контрастно игриво ласкало старинные фасады зданий, раскрашенные в тёплые оттенки пастельных цветов. Узкие улицы пропускали сквозь себя лёгкий бриз, наполняя воздух ароматами свежих багетов и цветущих августовских садов, когда пыльцы так много, что она осыпалась сетями на листья, траву, оставалась на руках соком. Вдалеке маячили знаменитые кафедральные соборы. Через окно микроавтобуса Юджин с изучением наблюдал за сменой улиц. Он не рассчитывал сбегать. Ему никогда этого не удавалось, и спустя четыре попытки он смирился. Они ехали долго, около сорока минут, выезжая за пределы города, перед глазами объявились поля и пустыри, не принадлежащие никому. Свободные гектары земель. И на одном из таких участков их автобус остановил движение. Подростки успели успокоиться: кто-то тревожно дремал, кто-то раздумывал, кто-то смотрел в окно. Автобус остановился перед величественными воротами здания: детского пансиона, который был основан благотворительным фондом, если судить по приветственной табличке. Вокруг царила атмосфера радостного оживления: сопровождающие выводили подростков на улицу, где они собрались нескладной толпой, боясь касаться и смотреть друг на друга. Они были вместе и были отдельно. Юджин всё думал о том, как же это оказалось просто: продать его. Его продала даже не мама, а другой, чужой ему человек, на которого он работал. Его просто забрали, и никто не мог этому помешать. И сколько здесь таких же, как и он? Месье Жан говорил, что их всех купили, и страшно думать о том, сколько же все они стоили. Наверняка не слишком дорого. В особенности он. Юджин уверен, что месье продал бы его и за небольшую выгоду, возможно, даже за бесплатно, если бы нашёлся надёжный покупатель. — Bonjour, les enfants, — ворота отворились, и новые жители пансиона встретились с неизвестной мадам. Была ли она той, что выкупила их, или же она просто их воспитательница? Юджин смотрел на неё и сомневался. Женщина с аккуратной укладкой, в лёгком летнем платье и с сияющим браслетом на запястье поприветствовала их и махнула за собой. — Не будем задерживаться. Зовите меня мадам Лорен. Женщиной она показалась крайне спешной и двойственной, и никто не мог понять, чего от неё ожидать: тепла или ожога. Сопровождающие подтолкнули подростков за ней к дверям пансиона. Внутри было достаточно светло из-за естественного освещения, но большинство окон были завешены занавесками. Как только подростки поднялись по ступеням, держась каждый сам за себя, они попали в приёмную, где стояла стойка регистрации, несколько кресел для комфортного ожидания, стенд с полезной информацией и контактами. Не прошло и минуты, как их навестил известный каждому ребёнку мужчина. — Bonjour, les enfants, — поздоровался он со всеми и улыбнулся администратору. Лорен встала за стойку и кивнула, когда месье передал ей множество документов, разделённых файлами. — Здесь все свидетельства о рождении, заявления о зачислении с подтверждениями опекунов и родителей, медицинские справки, договоры — всё, что нужно, мадам Лорен. А личные дела вы получили вчера. — Благодарю, месье Жан, — улыбнулась Лорен и махнула рукой. — Enfants, ожидайте в приёмной. Я буду подзывать по одному для подписи и распределять вас по группам, — она нажала на кнопку расположенную ближе к стене на стойке, и сообщила: — Madame les professeurs, прошу вас спуститься. Ваши воспитанники уже здесь. Входные двери закрылись. Никто не обращал внимания на подростков, даже месье Жан, который ещё вчера являлся их хозяином. Его нисколько не волновала участь каждого из них, потому что больше они не его ответственность. Он подсказывал администратору данные при заполнении электронных документов, а подростки разбрелись по приёмной, садясь в кресла. Юджин остановился у колонны и прижался к ней спиной, чувствуя, как в груди что-то неприятно клубилось. Несмотря на всю светлость и царящее спокойствие, чувство того, что беда близко, не уходило. Со второго этажа по парадной лестнице спустилось три женщины. Одна из них была совсем бабушкой, другие две помоложе. На их грудях висели таблички с именами, и они остались в зале, чтобы собрать своих воспитанников. Юджин не чувствовал ни к кому из них доверия. Мадам Лорен вызывала к себе по одному. Юджин заинтересовался единожды, когда услышал странное, непривычное имя. Минсоль. Это была та девочка, которая плакала в автобусе, её каштановые волосы слегка спутались, лицо всё ещё было мокрым, солёные слёзы стянули кожу. Девочка подписала какие-то документы не глядя, оставила отпечаток пальца, и после отошла, как и все другие, к своей professeur. Юджина тоже вызвали. — Хан Юджин? — спросила мадам Лорен едва заинтересованно. Юноша кивнул. Она достала ещё одну копию документов, и Юджин опустил взгляд. Это оказались простые вакцинационные подтверждения и подтверждения личности. Юджин расписался именем и фамилией, а также оставил отпечаток большого пальца. — Ваша professeur — мадам Годелив. Юджин отошёл к одной из молодых женщин. Он оказался в той же группе, где и девочка Минсоль, и кроме них здесь были ещё двое мальчиков и девочка, чьи имена он не запомнил. Оставшиеся двое ребят тоже прошли подписи и распределение, месье Жан выдал по одному списку каждой professeur, они собрали своих воспитанников, попросив последовать за собой, чтобы распределиться в комнаты, и пошли на второй этаж, где располагались все спальни. Их место оказалось в правом крыле. В один момент мадам Годелив остановилась, повернулась к своим ребятам и улыбнулась им, но улыбка не показалась приятной. Она была одета в платье, которые носили лет сорок назад, и в фартучек с цветами. На указательном пальце её блестело кольцо. — Mes poules, сейчас я вас распределю по комнатам. В каждой комнате живут по двое. Ваши вещи принесут позже. Через полчаса я позову вас на завтрак, а затем мы все отправимся в медпункт, — сообщила она и обратилась к списку, но у одного из воспитанников появился вопрос: — Мадам Годелив, а зачем нам в медпункт? Женщина снисходительно улыбнулась и кивнула. — Каждому из вас должны установить чип. Таково распоряжение Мадам. Ни одна мама не захочет, чтобы ses poussins убежали.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!