СОЙКА. Глава 5. Цвет из иных миров

      Пташка с голубым брюшком, крохотная и нежная, любящая петь и гулять тёплыми днями по веточкам, совершенно не кажется наблюдающим кровожадной убийцей. Но её красивые тонкие лапки опущены в кровь, перед её глазами множество вспоротых птиц, а сама она — предвестник беды в чужих гнёздах. Но сойка красива. И ей многое простительно.       Джиун открыл стеклянную дверь, тревожа колокольчик с аистами, по кафе разнёсся приятный мелодичный звон, сел за столик у окна, высокий барный стул с узорными ножками слегка поскрипывал. Окна выходили прямиком на Мейн-стрит, на минималистичные чёрно-белые коробки магазинов, на проезжающие мимо автомобили. За единственным столиком умещалось всего трое мест, на другой половине окна лежали красивые сервизовые глиняные тарелки, кружки, подставки. Сегодня он был в костюме для гольфа, белая футболка-поло прорезалась чёрными линиями на верхней половине.       В этом кафе мало кто останавливался посидеть, все брали кофе навынос, но очень часто по утрам Джиун заходил сюда, чтобы выпить кофе в красивой чашке с толстыми стенками и позавтракать случайной позицией. Путь на работу лежал как раз через Мейн-стрит к Восточной двадцать седьмой авеню.       — Дядя, не прохлаждайтесь, заказ сам себя не сделает.       Есть ещё одна причина, почему из десятка заведений по дороге он заходил именно в это. И эта причина работала здесь на полставки, сейчас натирала оборудование и стекло витрин. Джиун оставил на столике телефон и сумку, отлучаясь на время к витрине. Стойку украшала ваза с цветами, возле кассы стояли новые градиентные тарелки, похожие больше на разноцветную блестящую карамель, чем на посуду.       — Утро субботы, а ты уже на ногах и вовсю работаешь, — улыбнулся Джиун, рассматривая сладости и сэндвичи.       Мэттью упёрся локтями в стойку и наклонил голову, рассматривая дядю и желая как-нибудь съязвить, но усталости в теле и голове так много, что силы оставались лишь на созерцание. С приезда Ханбина прошло пять дней, немного свыклось, и на нервах Мэттью пришёл к неоднозначному и импульсивному решению — покраске волос. Не спросил у отца, не подумал про дресс-код в школе, пошёл на поводу у внезапного желания — и теперь его посветлевшие волосы имели зелёный подтон и чёрные пряди. Это делало его лицо взрослее.       — Давай-ка мне кусочек фисташкового медовика. Что у вас по сэндвичам?       — М-м, ветчина, бекон, э, — Мэттью сдвинул дверцу холодильника, заглядывая внутрь. Ещё не успел выставить все позиции и разобраться с меню и стоп-листом: смена только-только должна начаться, а дядя, как всегда, первый гость, проходящий через табличку «Закрыто». — Курица, индейка, веган-фри…       — Давай-ка сюда индейку.       Мэттью вынул сэндвич сначала из холодильника, затем из фольги, поместил его в крафтовый пакет, ловким, наученным движением пальцев завернул его трижды, а затем поместил в пароконвектомат разогреваться. Джиун никогда не отвлекал дитя от настоящей работы — всегда наблюдал за тем, как сосредоточенно юное лицо, становясь грубым, как не утратившие детства руки умело расправлялись с продуктами, как орудовали ножом, вырезая кусок из медовика и красиво сервируя на глянцевой конфете-тарелке. Джиун рассматривал то, как потрясающе выглядел юноша: в сером огромном свитере с закатанными рукавами, с фартуком, повязанным поверх, с хорошими часами на правой руке.       За это лето Мэттью вытянулся и сбросил детскую пухлость. Сейчас, в свои четырнадцать, догнав одноклассниц, он выглядел как настоящий взрослый юноша, завоеватель сердец, проказа школьных коридоров.       Мэттью варил кофе, взбивал молоко, открывал сосредоточенно контейнер с матча-порошком. Всё по стандарту, как Джиун всегда и брал. Кофе с искусным изображением сердца в пузатой чашке возложено на стойку выдачи под греющей лампой, из пароконвектомата Мэттью достал сэндвич и положил рядом с чашкой кофе, параллельно вбивая на экране товар, кусочек торта туда же. Плечо ещё немного ныло, но заживало успешно, и только боль возвращала его на неделю назад.       — Ты уже справляешься гораздо лучше, чем раньше, — улыбнулся Джиун, поднося карту к терминалу. Готовясь уйти на место, он взялся за блюдце с кофе и сэндвич, но удивлённо поднял брови и обратился к Мэттью. — Сэр, а сэндвич холодный!       Мэттью изобразил такое смиренное лицо, какое делают жены, когда ребёнок измазался в грязи сразу после купания. Конечно, Джиун врал, и это можно заметить по тени улыбки. Мэттью жестом отогнал от себя дядю, как надоедливую муху, и принялся составлять стоп-лист и выставлять часть завтраков и сладостей на витрину. Час назад он принял поставку свежей выпечки и просканировал все штрих-коды, так что дело осталось за малым.       — Мэтти, — позвал Джиун. Он откусил немного от сэндвича, однако его укусы были так велики, что половины уже не хватало. Подросток уткнул ручку в месте, где остановился, и поднял голову. — Не сложно тебе работать?       — Нормально.       — Учиться успеваешь?       — Ага, — нехотя ответил Мэттью и демонстративно вернулся к списку закупок. А Джиун всё равно продолжил:       — Я просто не понимаю, почему ты работаешь. Ты ведь мог развлекаться, звать друзей домой, устраивать вечеринки — ну, как делают другие. Разве твои одноклассники не занимаются таким?       Мэттью пожал плечами. Последнее, что интересовало его, — это чем занимались одноклассники. Конечно, разговоры заводились в малых компаниях, что-то иногда доходило до него, но он редко сидел на перерывах со своим классом. Особенно в последнее время, когда ситуация с порошком обострилась и стала плохо контролируемой.       — У тебя есть друзья, Мэтти? Я, честно признаться, ни разу не видел тебя с кем-то, — Джиун улыбался по-доброму, вкладывая в слова мягкость и руку помощи, но они по-разному толковали смысл. — В таком возрасте нужно общение, я бы…       — Дядя, если вам нужно общение — общайтесь, не мешайте мне работать, — Мэттью хмуро взглянул на него, раздражённо отвернулся и продолжил наспех всё перечитывать.       Однако теперь ни о какой сосредоточенности и речи не шло. Мэттью думал о словах дяди, чувствовал на спине его взгляд, всё ожидал, когда дядя настырно, как всегда это делал, снова начнёт свою песню, и тогда терпение Мэттю подорвётся, как дымовая шашка. Но Джиун не заговорил. Послышался шелест бумаги, он продолжил есть, глина чашки стукнулась о блюдце.       Теперь настала очередь Мэттью наблюдать за дядей.       Он выкладывал брауни, пирожные с фруктами, крем-брюле, фондю из шоколада и тёртый чизкейк на полку для сладкого; сэндвичи из багета, бейглы, солёные круассаны на сытную полку. Слоёное тесто неприятно осыпалось, и Мэттью пришлось после размещения товаров убираться. Сладостями дня сегодня были фисташковый медовик, пирог с фундуком и иерусалимская кодафа. Джиун списывался с коллегами в телефоне, посматривал иногда в окно и неспешно завтракал. Он не посмотрел на Мэттью даже тогда, когда тот вышел из-за стойки и перевернул табличку.       Самолюбие Мэттью кольнула обида.       Джиун поел, прибрался за собой и пожелал хорошей смены, когда в кафе появились другие люди и Мэттью был занят заказами. Внутри подростка вскипел гнев. Чёртов старик. Он же просто издевается!

🕊      🕊      🕊

      В середине августа средняя школа Йорк Хаус организовала на своей территории региональные соревнования по регби между своими учениками из выпускных классов и учениками школы Эрика Гамбера. На подготовку всем отдавался один год — точнее, одиннадцать месяцев с неделей, — и теперь команда, что выбьется вперёд, отправится на междугородние соревнования. Весь поток девятых классов собрался в школе, потому что участники в команде набраны из разных параллелей. Девочки-чирлидерши уже находились в полной готовности, сновали, как птички, под первыми местами, щебетали, подбадривали друг друга и отсчитывали время до начала.       На игру пришли посмотреть многие. Здесь были учителя обеих школ, оба директора, практически все классы гимназии, родители спортсменов и других учеников, заинтересованные лица, даже мэр города явился на чемпионат, чтобы воочию увидеть детей. Конечно, всё это не больше, чем лицемерный жест доброй воли, протянутая рука обычному, простому народу от святого лица.       Мэттью отсиживался со Сьюзен перед началом. Сьюзен была его одноклассницей и участницей команды поддержки, фиолетовая юбка едва закрывала её ягодицы, защищённые шортами, и она старательно закрывала недавно проколотый пупок, которым хвасталась повсеместно. Сидя на скамье запасных, она держала между горячих ног холодную бутылку свежевыжатого сока, охлаждаясь, и поправляла пряжу помпонов. Некоторые девочки ненадолго отошли, чтобы поддержать в раздевалках своих парней или встретиться с родителями, спортзал заполнился наполовину.       Мэттью вызвался быть активистом, чтобы закрыть свои грехи и очистить репутацию, и поэтому он помогал украшать зал, устанавливать флаги команд и стойки, мыл пол от осевшей пыли, помогал с настройкой звукового оборудования и микрофонов для комментаторов и расставлял корзины с мячами.       — Выглядишь мило, — кокетливо улыбнулась Сьюзен, осматривая смущённого количеством людей Ханбина. Пускай с виду он уже не маленький пухлый тихоня, но некоторые давние черты по-прежнему окрашивали его нрав. — А где твоя форма? Из какого ты класса?       — Это мой брат.       Мэттью осматривал зал. Ему было интересно, чьи родители из их класса придут, искал глазами мэра, которого посадили отдельно; он заметил школьных дилеров, которые избегали прямого контакта с вышепоставленными людьми, и немного занервничал. Бывших наркоманов не бывает, и за его недолгую глупость есть шанс присесть и разочаровать отца. Плечо заныло.       — Не знала, что у тебя есть брат.       — Ты и не спрашивала, Бром.       Ханбин присел, приглашённый, рядом на скамейку и неловко улыбнулся Сьюзен. Она продолжала его спрашивать о родной стране, умилялась его акценту и рассказывала о своих буднях и переживаниях, ну и, естественно, предлагала обменяться телефонными номерами. Мэттью кривился от их воркования и с радостью прервал его, когда один из организаторов принёс ему упаковку фиолетовых лент и послал раздать каждой участнице по ленте, чтобы обвязали чуть выше локтя.       — Сьюзен, держи, — они нехотя прервались, Мэттью открыл (порвал) упаковку, вытянул из неё несколько запутавшихся фиолетовых атласных лент. — Повяжи на руку. Типа отличительный признак. У девочек из Эрика Гамбера бордовые.       — Зачем? У нас форма разная.       — Спроси у организатора, если хочешь. Я откуда знаю?       — Заноза в жопе, — тихо прошипела Сьюзен, смотря в спину ушедшего Мэттью, и переглянулась с Ханбином. Несмотря на то, что она только что оскорбила его брата, Ханбин несдержанно захихикал, подначивая и Сьюзен несколько расслабиться и отпустить ситуацию.       На соревновании ждали всех. Кроме нескольких людей, которые никогда не посещали подобные мероприятия, и в их числе Курц. Он сидел на кольцевом этаже на ступенях, где рядами расходились шкафчики учеников, потирал беспокойно шею и крутил в руке ключи от своего. Он не перестал считать, что все эти спортивные состязания, постоянные травмы, кровь, сломанные кости, гонение мяча по площадке и странные танцы девочек — что-то ненормальное. Для него по-прежнему всё не несло смысла. Он пришёл не ради зрелища, а ради людей. Пришёл именно потому, что его никто не ждал. Сегодня даже книжные черви и компьютерные гики пришли, он видел некоторых по направлению к спортзалу, некоторые даже в сопровождении родителей, и он не понимал: это злило или шокировало.       Из колонок, размещённых по всему периметру школы, донеслось предупреждение о том, что игра скоро начнётся, и просьбы всем гуляющим вернуться в спортзал. У Курца потели ладони. У шкафчиков закопошились девочки: они подкрашивали глаза и губы, надеясь, что директор не заметит или просто закроет глаза в такой день — возможность почувствовать себя взрослыми. Они тихо смеялись, подгоняя друг друга, и выскочили через дверь в коридор, постоянно перепроверяя, как выглядят.       В тишине школы Курц просидел то ли пять минут, то ли все тридцать. От волнения и стресса он просто не мог заставить себя встать и что-либо сделать. Он не сомневался в своём плане ни на минуту, пока подготавливался, вынашивал, терпел трудности, выслушивал ненависть от отца и боролся с ломкой. Он думал об этом каждый раз, когда учителя просили его не приносить проблем или вовсе забрать документы. Он портил лицо школы. Красивой частной школы, в которую вкладывался самолично мэр, где каждый год нововведения, финансируемые и поддерживаемые родителями-инвесторами. И тут он — Курц, сын бедного работника атомной электростанции, которому просто не могли отказать за заслуги перед Канадой.       Шрамы чесались, под кожей зудило. Курц поднялся на ноги и открыл свой шкафчик. Вся дверца была измазана в разных субстанциях кучу раз и столько же раз оттёрта. Внутри не было ничего, кроме чехла от гитары, но пахло жутко, словно кто-то сдох. Этот запах не выводился ничем, как бы он ни пытался, и он просто перестал пользоваться шкафчиком, потому что вся его одежда пропитывалась зловонным ароматом мертвечины.       Курц сглотнул и трясущейся рукой взялся за чехол.       Теперь этот запах покроет всю школу.       Он не справился с ножом, один на один, он не справлялся даже когда был козырь в рукаве — просто олух. Не осмеливаясь раскрывать чехол здесь, опасаясь скрытых камер, он взял чехол и накинул на плечо, закрывая шкафчик. Рука прокрутила ключ в замке, а глаза упёрлись в дверцу. Страх наравне с ненавистью поглощал его и сжигал. Холод окольцовывал шею и плечи. Стыд расстилался по животу и паху. Он вспоминал о том, что ему говорил Мэттью. И это злило его ещё больше. Его не видели кем-то бóльшим, чем пылью, его способности не замечали, никто не считал, что из него вырастет что-то толковое.       Курц вынул ключ и запихнул в карман джинсов.       Чирлидерши, пёстрые фиалки, уже находились в полной готовности к выступлению, поправляли юбки, проверяли помпоны, поддерживали друг друга и задавали уверенный командный дух. Они сновали по территории, привлекая взгляды всех окружающих, в их движениях заметны грация и лёгкость. Поле переливалось яркими красками спортивного соревнования. Музыка заиграла, девочки встали в строй. Выступали одновременно две команды, и болельщики, снабжённые рукописными баннерами и плакатами, флажками и браслетами, кричали и поддерживали спортсменов перед игрой. Движения чирлидерш гармоничные и точные, отрепетированные сто раз, но в то же время наполненные энергией и страстью. Под ритмичные звуки музыки они подпрыгивали, кружились, вставали друг другу на плечи и садились на шпагаты, вызывая восторг у публики, в особенности у гордых родителей.       Мэттью уже поднялся на своё место, сидел рядом с Ханбином и переговаривался с ним о наборе команд, об участниках, о гостях с трибун. Неброско указывал пальцем на некоторых и делился слухами и секретами — похуже некоторых сплетниц. Ханбин с интересом слушал и иногда переспрашивал, правда ли то, о чём говорят слухи. Так он узнал, что мэр женат третий раз на эмигрантке, а спортсменов из школы Эрика Гамбера ежедневно качают протеином и поэтому они выглядят такими гигантами.       Шум из спортзала заглушал. В коридорах пусто, но велик шанс напороться на охранника. Курц забрёл в мужскую раздевалку, предварительно проверив, пуста ли она, и поплотнее запер дверь. Пахло здесь отвратительно: мускусом, потом и дезодорантом. Курц сморщил нос, не забыв мысленно проклясть тупых качков, и присел на с виду чистую скамью, тревожно расчехляя красавицу. Она ему дорого стоила. Красивая, чёрная, с молодым отблеском — винтовка м16. Единственная, кто по-настоящему симпатизирует ему.       — Всё как в «Цвете из иных миров»… — прошептал он себе поддерживающе, пытаясь настроиться на нужный лад. — Я как метеорит… Светящийся изнутри, свет затопит всех… — он аккуратно пригладил пальцем ствол, — и убьёт.       Игра началась. Чирлидерши, уставшие выступать и немного на иголках из-за волнения, наконец-то смогли немного расслабиться до тайм-аута и попить воды. Они все присели на скамейку и стали увлечённо наблюдать за игрой из первых рядов, переговариваясь и обсуждая больше парней, чем регби. Многим парни из школы соперников казались взрослее и красивее, чем их собственные одноклассники. Комментатор эмоционально описывал каждое движение игроков, и на первом заработанном очке команда Йорк Хауса закричала, вскидывая фиолетовые флаги.       В шуме не были слышны первые выстрелы. Первыми упали трое спортсменов: один свой, двое других — противники. Игра мгновенно остановилась, несколько людей на трибунах тоже упали, и с верхних трибун первее всех с криком увидели расплывающиеся лужи вокруг парней. Чирлидерши закричали, забираясь за скамейку и пытаясь найти возможность убежать подальше, в укромное место, спрятаться, и только через несколько секунд после начала стрельбы и спуска более десятка патронов обнаружили стрелка. Курц безжалостно стрелял во всех, кто пытался подойти к нему, вышел в центр поля, успев попасть практически во всех игроков — только треть успели убежать к трибунам и затеряться в толпе. Он не слышал выкрики мэра и требования остановиться, выстрелил в охранника, который пытался воспрепятствовать.       Слёзы застыли в глазах, но руки крепко держали отдающую в плечо винтовку, на случайных телах появлялись кровоточащие дырки. Женский крик разрезал спортзал — чирлидерши пострадали. Некоторые успели скрыться, другие упали, ещё живые, но лишь на грани. Курц поспешно перешёл на трибуны, попадая во всех, кто бежал к выходу. Озирался постоянно, не подпуская никого к себе со спины, и палил наугад.       Мэттью, пригнувшийся сразу, как началась паника, дёрнул к себе и Ханбина, надеясь не стать затоптанными в хаосе бегущих ног. В людей над ними и ниже них попадали: кому в грудь, кому в голову, кому в ноги или руки. Кровь стекала по сиденьям и брызгала на лицо, на одежду, одному чудовищным выстрелом вышибло мозги. Мэттью никогда не видел такого безжалостного кровопролития, и пусть он догадывался и думал об этом, всё равно пальбище казалось ему чем-то выдуманным; тем, с чем он не столкнётся.       Тренер прибился у угла трибун, вытаскивая испуганных детей, учеников, родителей и прикрывая их спины, пока они убегали через дверь. Мэр и его помощники уже сбежали, это же сделал и директор, а из учителей остался только преподаватель химии. Всех женщин и детей старались вывести в первую очередь. К тем, кто лежали посреди зала или истекали кровью, никто не подбирался — лишняя жертва.       Мэттью и Ханбин выбрались в коридор, и только там, несясь вместе со всеми с помощью нескончаемого адреналина к парадным дверям, на улицу, они чувствовали небольшую свободу и ощущали холодный пот на руках и спине. Уши закладывало, выстрелы всё ещё казались у самого уха, несмотря на то, что остались далеко позади. Океан людей столпился у турникетов, которые можно было преодолеть только с картой ученика. Все решили перелезать через них и не ждать. Некоторые ученики пользовались картой и проходили по двое и трое. Женщины плакали и паниковали.       — Твою мать, — шикнул Мэттью, чувствуя, как плечо сводило.       От внезапной физичекой нагрузки становилось нехорошо. Лёгкие жгло. Ханбин чувствовал себя не лучше. Они стояли посреди коридора, за ними тоже столпотворение людей, они зажаты в них, словно в банке, и через гомот и шум убегающих вновь раздались выстрелы — уже в коридоре. Курц почти беспрепятственно покинул спортзал, избавившись от тренера и учителя, и пошёл дальше очищать мир.       — Блять, — выругался Мэттью, не стесняясь родителей и обеспокоенных учителей. Сейчас всем не до этого.       Он снова нашёл своего подопечного, как прибитого к ноге щенка, схватил за руку и дёрнул на себя, расталкивая плотно стоящих людей. Все ругались, били друг друга, пытаясь протиснуться, прятали плачущих детей, прижимали тоддлеров к груди, выталкивали друг друга, лишь бы спастись самим. Давка образовалась кошмарная. Раздалась новая череда по толпе, и люди стали рассасываться по территории, сбрасывая со спин тела: забегали в случайные классы, прятались в библиотеках, запирались в кабинетах, поднимались на верхние этажи. Мэттью последовал их же примеру и дёрнул Ханбина за собой.       Многие прятались и звонили в службы безопасности. Кто-то пробежал мимо кнопки пожарной тревоги, выбил стекло и нажал — началась сигнализация. Тупость. Теперь хрен услышишь выстрелы и шаги Курца. Мэттью потащил Ханбина на второй этаж, а затем на третий — чем дальше, тем лучше. Времени пройдёт больше, пока Курц прошерстит всех. Ханбин выдохся и хрипел, но остановиться они не могли. Мэттью ворвался в класс биологии, потому что там было наибольшее количество шкафов: как деревянных, так и металлических. И именно вторые им нужны.       — Забирайся в шкаф.       — Может, мы выберемся через окно? — наивно спросил Ханбин, поглядывая на окна без решёток и сеток.       — Сломаем себе пару костей и станем отличной мишенью? Нет, спасибо. Хочешь — можешь сам.       Ханбин сжал губы и сделал так, как велел Мэттью. Они были погодками, одного роста и телосложения, но Мэттью звучал и действовал, словно выросший давно из такого ребёнка, как Ханбин и все ему подобные. Мэттью забрался в один из шкафов и сел вниз, подобрав ноги к груди и замерев. Соседний шкафчик какое-то время скрипел и шумел, но скоро стало тихо. Ведро со шваброй Мэттью положил на колени и стал дышать размереннее, чтобы не потратить весь кислород за первые минуты укрытия. Перед глазами наживую лежала убитая, окровавленная Сьюзен. Её светлые волосы окрашены в ало-розовый, красивые ноги измазаны кровью, в недавно начавшей расти груди теперь была блестящая тёмная дырка.       Он потёр глаза, но стало хуже: в темноте появилось ещё несколько тел одноклассников и знакомых. Сейчас ему как никогда сильно хотелось к папе и маме. Хотелось домой. Хотелось сбежать. Он смотрел перед собой и вслушивался в каждый шорох, а мысли, появляющиеся в голове, сразу же расступались, когда он слышал лишний звук или скрежет. Отдалённые звуки стрельбы доходили до третьего этажа с первого. Мэттью сложно представить, сколько же уже людей погибло. Это что-то необратимое. Невозможно представить, что людей, которых он видел полчаса назад и с которыми разговаривал, уже нет. Их могло не быть. Каких-то родителей, учителей, одноклассников, детей, неплохих знакомых… даже смерть дилеров не представлялась возможной. Это как… миф. Как легенда.       Они просидели много времени: сердце прекратило так сильно стучать, дыхание нормализовалось, и Мэттью слегка приоткрыл дверцу, чтобы подышать. Холодный свежий воздух очистил лёгкие. Выстрели раздавались снизу — второй этаж. У него когда закончатся патроны? Небольшие заминки и тишина происходили в моменты, когда он пополнял магазин. Мэттью потёр лицо, собирая с себя пот, перемешанный со слезами. Психика с трудом выдерживала натиск.       Голова кружилась от волнения и нехватки свежего воздуха. Мэттью жмурился и глубоко дышал, пытаясь не сойти с ума, ноги затекали, поясница болела, но ещё больнее и страшнее было осознание, что Курц поднимался. Что делать, когда он зайдёт? Попытаться его успокоить? Послушает ли он Мэттью? Да чёрта с два он станет слушать! Мэттью сердился и на себя, и на него, и на весь мир за то, что проблему нельзя было решить привычным способом. Накатил страх за жизнь. Умрёт ли он? Прямо сегодня? Не дождавшись приезда отца из Франции? Может, действительно стоило выбраться в окно, как предлагал Ханбин? Мэттью чуть надавил на дверцу и посмотрел на закрытое окно, спрятанное за жалюзи. Вряд ли Курц станет стрелять с третьего этажа по тем, кто на улице, верно?..       Когда Мэттью уже был готов или терять сознание, или сбегать через окно, раздался вой служебной машины. Прибыли полиция. И мир перед глазами померк.

🕊      🕊      🕊

      Мэттью очнулся вечером в домашней одежде. Перед глазами ещё немного плыло. Желудок урчал от голода. Он был дома, и ноющее беспокойство разлилось по груди, несмотря на облегчение. Он не чувствовал боли негде, мог вертеть руками и двигать ногами, садиться. Плечо разве что ныло. Но с этим он смирился.       За окном было уже темно, а это значило поздний вечер, за девять. Мэттью совладал с собой и встал, осмотрел собственную комнату и не нашёл ни одного следа воспоминаний, которые сквозь туман проявлялись перед глазами: ни школьной формы, ни рюкзака, ни телефона. Из глубины дома доносились звуки утробной музыки, и он вышел в коридор, где было гораздо прохладнее, чем в его непроветренной комнате. С первого этажа, со стороны кухни, слушалась негромкая ругань. Моцарт играл из пластинки.       Мэттью остановился у перилл и посмотрел вниз. По шахматному полу холла ходили домработницы, занимающиеся стиркой, дворецкий тоже ненадолго появился в поле зрения и скрылся в столовой. Мэттью спустился на первый этаж по лестнице, иногда останавливаясь из-за головокружения и тошноты. Ругался Джиун по телефону. Он ходил нервно по кухне, оставив банку пива на барной стойке. Мэттью немного подслушал, остановившись у арки.       — …Да, касается. Позвольте, я в шоке от того, что произошло. Я не могу найти слов! Мой племянник пережил этот кошмар, он не приходит в себя, что скажете делать? Я не могу допустить, чтобы что-то подобное ещё раз случилось. Как вы собираетесь обеспечить безопасность детей в будущем? Какие меры вы предпримете, чтобы предотвратить подобные инциденты? Мы доверяем вам заботу о наших детях в течение дня, когда они в вашем учебном заведении. Но сейчас доверие подорвано! Вы слышите? Я требую конкретных действий от вас. Мы, чёрт возьми, всовываем в вашу поганую школу десятки тысяч долларов, а вы не можете нанять побольше охранников? О каком запугивании вы говорите? Да, камеры отпугнули каких-то серийников, но не вашего же ученика! Как вы следите за учениками? Я слышал, что этого пацана держали за мусор, и теперь вот что стало со всеми! Это только ваша вина! Не волнуйтесь, — Джиун сжимал телефон так сильно, что ладонь задрожала. — Я обязательно подпишу петицию о вашем увольнении. О-о, нет, друг мой! Кусок дерьма здесь только вы! Вы даже не помогли ученикам — первыми убежали! Мне плевать на вашу жизнь! А на жизнь детей нет!       Мэттью вздрогнул, когда на плечо легла рука. Это был Ханбин. Бледный, уставший, встревоженный. В его глазах до сих пор плескался свежий ужас. Он с момента происшествия не спал, в отличие от Мэттью, и получил дополнительную дозу переживаний.       — Дядя, — позвал Ханбин, выталкивая брата из укрытия. — Всё в порядке.       Джиун дёрнул нервно головой, выжигая взглядом древесину мебели, и мгновенно смягчился, увидев своего мальчика в целости и сохранности. Он сбросил трубку и скинул телефон на стойку, подходя к крёстному сыну и беря за руки, осматривая. Обычный осмотр перешёл в паранойяльную тревожность, и Мэттью схватил крёстного за запястья, немного отталкивая от себя. Сейчас не хотелось никого видеть и одновременно хотелось плакать в плечо, как в детстве.       — Я жутко волновался. Боже. Дети, — Джиун выдохнул и обнял их двоих. Чужие, свои — неважно. За любых сердце болит катастрофически сильно. — Я звонил Лиаму. Он в курсе дел. Сказал, что скоро приедет. Пока не приедет, я буду с вами.       — Ну всё, дядь. Хватит, — пробурчал Мэттью, пытаясь оттолкнуть. Ещё немного, и он сам не выдержит, так что стоило скорее всё прекратить.       — Хотите поесть пиццы и посмотреть что-то отвлекающее? Я останусь здесь с вами на ночь. Не могу вас оставить одних. Не доверяю я Чарли, — Джиун отстранился от них, но руки оставил на плечах, чуть сжимая.       Мэттью сжал губы, силясь совладеть с эмоциями, но не выдержал — слишком ослаб психически после происшествия. Ханбин своё уже отревел за весь день и только сочувствующе посмотрел на брата. Джиун мягко обнял крёстного сына, погладив его по голове, и шёпотом попросил Ханбина заказать любую еду, какую они только захотят. Мэттью сдался и вцепился в футболку дяди, ощущая себя в отцовских объятиях с нежностью матери, наконец-то обретая безопасность в конце дня.       Ханбин сел на барный стул, покосившись на банку пива, и отослал кому-то несколько сообщений, перед тем как заняться доставкой. Волнение и стресс до сих пор одолевали его — Джиун скидывал это на школьную стрельбу, и за этой ложью он мог без труда спрятаться. День Икс сокращался с недели до двух дней.