СОРОКОПУТ. Глава 2. Грибы

      Каждый день, изнуренные голодом, птенцы жестоких сорокопутов вынуждены сражаться за крупицу еды, борясь с безжалостной природой и другими хищниками, которые тоже мечтали об этой ничтожной доли. Они стучали крошечными клювами по земле, искали убежище в зарослях, их перья, обломанные и оборванные, свидетельствовали о борьбе, которую им пришлось пройти. Их история была слишком тяжелой, чтобы пройти мимо нее, их судьба слишком потрясающе прекрасной, чтобы быть забытой.       Из стен, потолка — отовсюду раздался глубинный звук вибрации. От него кровати затряслись, пробуждая чутко спящих воспитанников, а тех, кто не проснулся, будили соседи по комнате. Для Юджина крепкий сон — роскошь и то, с чем он попрощался ещё в детстве. Любой подозрительный скрип и шорох способен разбудить его, и он мгновенно будет готов действовать. Организм за прожитую в приюте жизнь выработал в себе самостоятельное правило просыпаться в одно и то же время, независимо от того, когда ложился. Однако сегодня Юджин спал чуть дольше, чем обычно, и чувствовал сильную головную боль вместе с дикой, непривычной усталостью.       Мэттью же спал как убитый. Пролежав половину ночи без сна, тревожась обо всём и сразу, он вырубился под утро, и уже через два часа не мог проснуться самостоятельно. Он хмурился и двигал пальцами в глубоком сне, и Юджину пришлось крепко тряхнуть его за плечо.       — Si tu dors comme ça, tu seras réprimandé. Il est temps pour nous de nous habiller et d'aller prendre le petit déjeuner. Nous travaillons le week-end. Vous n'avez pas eu de chance.       Повертевшись на кровати и совершенно не выспавшись, Мэттью продрал глаза, слипающиеся при любой возможности, и едва улавливал движения в комнате. Он опустил голову и помял лицо ладонями, когда Юджин с нарастающим раздражением кинул ему на кровать одежду. Зелёные брюки, белая рубашка и зелёный пиджак. Галстук единственный был жёлтого цвета и играл в сочетании с такой же эмблемой. Мэттью притянул к себе пиджак и протёр большим пальцем вышивку. Приют для сирот имени святого апостола Павла. На эмблеме вышита каллиграфическая буква «Е».       Мэттью понадеялся, что здесь их не будут учить Библии.       Туфли, предложенные Юджином вместе с носками, оказались в самый раз, но немного натирали новизной. Чувство непредвиденной и непреодолимой беды с каждой минутой усиливалось. Несмотря на хорошую новую форму и мнимое спокойствие соседа, Мэттью не чувствовал себя в безопасности. Мысли крутились вокруг отца и дома, как кружащие вороны. Волнение и тревожность съедали. Он смотрел на дверь, через которую они должны вот-вот выйти, и боялся увидеть того, что за ней. В ночи он ничего не разглядел, кроме старухи.             — Est allé. Le professeur n'aime pas que les gens soient en retard.       Второй этаж приюта был невелик. Здесь располагались исключительно спальни, а вместо коридоров — небольшой балкон с перилами. Всего шаг от порога комнаты — и видно холл первого этажа и часть других помещений, куда вели открытые арки. Здание совершенно новое. Наверняка у приюта есть множество спонсоров и инвесторов — поддерживать работу здесь нужно большими деньгами. Мэттью хоть и не любил учение бизнесу, но что-то где-то слышал и от дяди, и от отца. По большей части от дяди, конечно, ведь он самолично варится в такой же каше. От мыслей о крёстном сердце неутолимо сжалось, чувство покинутости охватило плечи, страх наградил его живот кусками льда.       В холле состоялся общий сбор. Юджин привёл его к professeur Годелив, которая выглядела уже не так угрожающе, как ночью, и явно выспалась. На ней было платье старого кроя и красивая жилетка, на которой так же вышит знак эмблемы. Вместе с ними было ещё пятеро ребят, и двое из них — девочки. Одна низенькая и совсем несчастная, а вторая — высокая и худая, выше даже Юджина. Многие воспитанники, пестрящие зелёными костюмами и юбками, выглядели угрюмо и раздражённо, но сдержанно; малая часть из них была потеряна. Воспитатели выстроили всех своих учеников в ряд, пересчитали и сделали списки прибывших, отдали женщине за стойкой регистрации.       — Aujourd'hui, tout le monde est examiné. Puis petit déjeuner. Vous avez un emploi du temps.       Воспитатели кивнули администратору и повели своих птенцов в восточное крыло. Здание изнутри казалось действительно большим и хорошо устроенным. Они проходили мимо открытых классов, где открывались окна на проветривание, прошли мимо столовой, словно в школе. Мэттью осматривал других воспитанников и избегал взгляда в глаза со взрослыми, чтобы не случилось чего. Он не знал, чего ожидать, а подвох во всём определённо был. Незнание языка ещё больше фрустрировало. Теперь это не казалось ему шуткой глупого соседа.       Медицинский осмотр проходил достаточно быстро: кроме того, что никто не задерживался в кабинете дольше пяти минут, в приюте оказалось двое врачей, что ускоряло и упрощало работу. Мэттью присел на банкетку — почти все уже заняли себе или сидячие, или стоячие места. И через несколько минут молчания и сверления закрытой двери кабинетов к нему подсела уже визуально знакомая высокая девушка.       — Bonjour. Ils vous ont amené hier, n'est-ce pas? Si je ne me trompe pas, Matthieu?       В ответ пожал плечами.       — Прости, ни черта не понимаю, о чём ты говоришь.       — О, ты не знаешь французского? — её карие глаза округлились. — Ты же живёшь во Франции!       На деле не сказать, что эта девушка, имя которой он знать не знал, совершенно не выглядела как француженка. Её чистая кожа, упорный взгляд, постоянно улыбающиеся губы и всё естество говорило о том, что она будто бы из другого мира. Из мира лилий и фениксов. У неё были длинные, гладкие от природы волосы и редкая ровная чёлка, прикрывающая лоб. Длинные руки она свесила с колен, чуть сгорбившись от боли в прямой спине. По виду, шея тоже у неё ныла.       — Я не из Франции. Я из Канады. Я вообще с трудом верю, что я во Франции, я не должен здесь быть.       — Увы, все, кто здесь, должны быть здесь и нигде больше. Ни у кого из нас больше нет того, что было. Не хочу показаться тебе старой клячей, мы все здесь только месяц, но это понимание приходит уже через неделю. Неважно, кто ты или я, важно, что кто-то.       — …Ты хорошо говоришь по-английски, — сконфуженно заметил Мэттью.       — Спасибо. Я знаю его с рождения. Я тоже родилась не во Франции. Меня зовут Нараи Котоко, можешь звать просто Коко, меня так все друзья зовут — легче. Тебя просто Мэттью звать? Или Мэтт?       — Как хочешь, — пожал плечами. Юноша повернул голову и снова посмотрел на остальных. — Кто-то ещё знает английский?       — Думаю, что все professeurs. Но тебе всё равно нужно обучиться французскому. Кстати, познакомился с Юджином? Насколько поняла, вас вместе поселили. Ну, собственно, больше не к кому было.       — Да… вроде как. Мы вроде как дружим. Кхм… Ты сказала, что я прибыл вчера? Ты не знаешь, кто меня привёл? — он понизил голос до шёпота, стрельнув глазами в спину мадам Годелив. — Мне сказали, что меня привела некая madame.       — Кхм, — Коко переменилась в лице и пихнула его локтем, сразу переместив взгляд на каждого из воспитателей. На них посмотрела одна из молодых женщин, но пока ничего не сказала, хотя по взгляду видно — до замечания близко. А вот бабушка Годелив шикнула на них и прижала палец к своим губам. — Не говори о ней.       Мэттью хотел узнать причину, но не стал нервировать. Про Ханбина тоже не спросил. Пришла его очередь идти к врачу, с ним зашла и воспитатель, хотя все остальные, даже новенькие, проходили осмотр самостоятельно. Мэттью почувствовал себя совсем уж особенным в самых плохих качествах этого слова. Врач указал рукой на койку и принял из рук мадам личное дело воспитанника.       — Monsieur Matthieu? — юноша только кивнул. — Comme je le vois, tout est écrit. Qui l'a rempli?       — Madame, — ответила ему professeur. Женщина присела на стул перед рабочим местом терапевта, видимо, решившая послужить переводчиком, проводником между ними. Мэттью сунул руки под бёдра и отдался воле случая. — Elle l'a apporté elle-même hier soir et a rempli tous les formulaires.       — Аh voilà…       — Oui, — мадам понизилась до шёпота, наклонившись ближе, и Мэттью сомневался, что они старались спрятать что-то от него. Возможно, опасались чего-то другого. Или кого-то. — Elle est sa mère.       — Ce ne sont pas nos affaires, Godeliv. Laissez-moi jeter un oeil à lui, — он поднялся и подошёл к раковине, чтобы вымыть руки, на керамике виднелись свежие капли воды. Он мыл их каждый раз. — Quatorze ans… dommage, mon garçon.       — Встать, г’еб’онок, — женщина махнула рукой вверх, обращаясь к Мэттью. — Идти туда, — она указала за ширму. — Сн’имать штани, губашка. Вс’о сн’имать.       Мэттью заметно запаниковал. Но врач только коснулся его плеча ладонью, уже насухо вытертой, и снова прошелестел что-то на французском. Признаться, наружности этот мужчина был скорее отталкивающий, довериться ему казалось сложным. На шее мужчины, облачённого в форму, без халата, виднелась чёрная татуировка, уходящая под одежду, но появляющаяся вновь из-под короткого рукава, по всей руке. Сам бы Мэттью ни в жизни к такому не пошёл. Страх снова собрался у ног и пополз к животу.       Пришлось раздеваться.

🕊      🕊      🕊

      Завтрак обозначили в десять часов. Во время него воспитатели щебетали друг с другом, ходили у окон и приносили своим подопечным их расписание на следующую неделю — с понедельника по пятницу. Все учебные дисциплины, которые им обязывалось изучать. В столовой было светло, большие арочные окна выходили во внутренний двор; все подростки, кто увлечённый разговором, кто раздражённый и мрачный, уселись за длинные столы, чтобы всунуть в себя несколько ложек завтрака. Хоть и готовили здесь отлично, мало кто ел с аппетитом. На шведском столе были рассерверованы гренки, яйца, тосты с яблоком, два вида круассанов: с омлетом и шоколадом. Отдельно лежала нарезка с сырами, брынзой и кубиками масла, которые по ошибке новенькие принимали за гауду. В глубоких стеклянных тарелках лежали медовые хлопья и шоколадные подушки, в графинах остывало молоко, покрывшееся плёнкой.       Мэттью выбрал не так много еды, но желудок грозился свернуться, а тошнота уже жгла и кислила в горле, так что если он не поест чего-то тяжёлого в ближайшее время, то его желудок сожрёт сам себя. Он взял кусок лоранского пирога, два яйца, немного мягкого солёного сыра и два шоколадных круассана. Так же здесь могли сделать чай, и он попросил одну кружку. Удалось сесть вместе с Юджином и Коко; кроме них, за столиком сидела ещё она девочка — наверняка подружка.       Мэттью сел со своим подносом и принялся жевать. После осмотра его немного отпустило. Врач ничего не сделал и никак не навредил (не опозорил). Просто осмотр.       Юджин взял себе только немного слайсов сыра, которые уложил на чёрный хлеб, и маленькую тарелку молока с подушками. Но он прикоснулся к ней всего пару раз, оставляя отмокать и набухивать, больше не имея аппетита. Коко ела едва ли с большим желанием, но на тарелке гораздо больше еды — заставляла. Мэттью глянул на незнакомку, сидящую бок о бок с ним, но она ела неплохо. Отпустило. Он уж было подумал, что с ним что-то не так или еда отравлена.       — Почему вы так мало едите? — решил он всё-таки узнать. Вдруг еда и вправду отравлена.       — Аппетита нет, — ответила Коко за себя и глянула на соседствующего Юджина. — А он всегда так ест. Не думай об этом. У него была не такая сладкая жизнь, как у некоторых из нас, и его организм не требует многого.       Мэттью не успел обдумать её слова, как взгляд Юджина перерезал ему глотку, и он заткнулся. Коко и Юджин были похожи. Внешне они могли бы сойти за брата и сестру: почти один рост (разница в пол-головы), восточная кровь, острый и твёрдый взгляд, обособленность и интеллектуальный смрад. Глядя на них, Мэттью медленно разочаровывался в себе. Их тарелки опустели одновременно. Почти полная тарелка молока с подушками пойдёт в мусор вместе с недоеденным сухим маффином в тарелке Коко.       — Кстати, вы знакомы? — поинтересовалась она, кивнув на свою подругу. Мэттью покачал головой. — Это Минсоль. Мы познакомились уже здесь. Кстати, она тоже знает английский, но не очень хорошо. Зато понимает нормально.       — Да.       Минсоль кивнула, и он впервые услышал её голос. С одной стороны скромный и тихий, но внутри неё были спокойная уверенность и нежелание выделяться. Она выглядела никак. Тёмные волосы, средний рост, обычные губы, небольшой нос, тёмные глаза. Этого было достаточно, чтобы при желании умело выделиться из толпы, и так же достаточно, чтобы остаться незаметной. Приятная миловидность, которая радует глаз и сразу же забывается. Достаточно опасная сила.       — Я отлично понимаю английский, — продолжила она, когда остальные воспитанники стали подниматься из-за столов один за другим. — Говорю не очень. Мало практики.       — Главное, что знаешь. Среди французов мне совсем дурно, — выдохнул Мэттью, но не встретил понимания.       Коко сделала последний глоток чая, смеряя его снисходительным взглядом и недоулыбкой, Юджин же делал вид, что их не существовало. Минсоль слабо дёрнула бровью, скрещивая вилку и нож на пустой тарелке.       — Что мы дальше делаем? Нужно идти учиться? Сейчас лето…       — Сегодня и завтра нет. А учимся мы всегда: с понедельника по пятницу, — Коко нашла взглядом professeur и покривила губами. Руки слегка затряслись, и она постаралась унять дрожь. — До четырёх часов у нас есть свободное время. В час обед, в четыре — сбор в холле. Мы можем гулять в пределах приюта, читать, учиться, если есть желание, идти в мастерские и так далее. Но в четыре как штык в холле. Поедем работать.       — Работать? Где?       Коко ощетинилась. Мэттью заметил, что Юджин уже ушёл, Минсоль, избегая разговоров, тоже оставила посуду и ушла, кланяясь уважительно воспитателю и исчезая в арочном проходе. И как бы Коко ни хотела так же избежать ответа, её предали и бросили на растерзание новенького. Она поправила зелёную юбку сзади и дёрнула щекой.       — Ты не хочешь этого знать.

🕊      🕊      🕊

      Солнце, достигнувшее своего пика, озаряло улицы Парижа яркими лучами, которые играли светом и тенью на фасадах старинных зданий. На тенистых бульварах и узких улочках люди наслаждались обедом под открытым небом. В ресторанах и кафе звучала живая беседа, веяла атмосфера отдыха и удовольствия — долгожданные выходные. Столы накрыты белой скатертью, на которой расстилалась изысканная посуда, под тарелками лежали салфетки из хлопка. Ароматы прохладного вина, свежих салатов и блюд медленно слышны по улицам, приглашая прохожих на ужин.       Выходной казался остановившимся во времени городом. Музеи, художественные галереи и архитектурные памятники удивляли великолепием и величественной красотой. Уличные художники разворачивали полотна на площадях, запечатлевая на холсте уникальные картины парижской жизни. Туристы мелькали тут и там, фотографируясь на фоне известных мест и просто красивых зданий. Редкие урбанисты, приезжие с других стран, нахваливали архитектуру.       Джиун и Лиам застряли в аэропорте. Будь они хоть кем, даже богами, работники не имели права им открывать чужие рейсы. Девушки ничего не желали слышать и только ругали их по-французски, посылая в полицию и замыкая губы. Спустя час безуспешных попыток хоть как-то получить информацию они решили отправиться в отделение полиции. Аэропорт по всем лучшим традициям находился за чертой столицы, а все участки распологались в центре Парижа, и до самого ближнего на такси и без пробок придётся добираться полчаса. С пробками — и того весь час.       — Мы теряем чертовски много времени, — ругался Джиун. Он никак не мог найти себе место и постоянно думал о том, как же просто его обвёл вокруг пальца малолетний парень. Кузен, куда там!       Лиам тоже нервничал, он почти не спал всю ночь, его силы находились на грани, и двигался он исключительно на агрессии и ненависти к бывшей супруге. Благодаря долгой командировке во Франции у него были местные приложения, так что, купив сим-карту в аэропорту, он вызвал такси. Суммы отсюда до центра города брали заоблачные, но было абсолютно плевать на меркантильность парижан, пока перед глазами плыло алым от гнева.       — Что будем делать, если нас отошлют?       — Не капай мне на мозги, Джи, я сейчас в отвратительном положении духа.       — Я тоже, друг.       Джиун выдохнул, сцепив зубы, и открыл окно, чтобы свежий воздух задувал и слегка охладил голову. Несмотря на то, что первичный шок и свежий аффект сошли, они всё ещё оба на взводе. Джиун мог понять Лиама. Сын — единственное, что у него есть и ради чего он жил. Кроме сына, он занимался многими вещами, интересовался спортом и искусством, любил путешествия, но всё померкло, когда сын пропал. Производя на свет ребёнка, родитель больше не принадлежит сам себе, не принадлежит своим родителям. Теперь он сам — родитель, и он принадлежит только своему ребёнку. Растит его, окутывает заботой. Больше вложений и любви — крепче привязанность. Ребёнок становится не частью жизни, не одной деталью из пазла, а неделимым элементом. Как для птицы — крылья. Ребёнок заполняет собой всю жизнь, целые дни, недели, месяцы и годы подряд, нескончаемо следуя по следам родителя. А затем исчезает. И весь мир рушится.       В commissariat de Police Hebert они были к двум часам дня. В субботний день здесь настоящее перекати-поле. В Париже на сегодняшний день выпал фестиваль вина, который продлится все выходные, и большинство патрулей отправлено в центр города следить за порядком. В отделении осталось не так много работников. В основном следователи, разбирающие бумаги-бумаги-бумаги о мелких воришках и дамских сумочках, административный персонал, частично пьющий кофе с конфетами, и специалисты по техническим и технологическим вопросам. В общем — никого, кто смог бы им помочь непременно. Но они решили попытаться.       Здание без окон, пыльно-жёлтое, с трубами по углам и лестницами. Крошечная табличка с синим отливом почти незаметна на общем фоне шумного города и оставляла впечатление, что они не очень-то хотят, чтобы участок кто-то нашёл. Внутри оказалось приятно прохладно от кондиционера и неприятно пусто. Их встретил дежурный малец — ему вряд ли больше двадцати лет. Видно, новенький. Не дослужился.       — Bonjour, monsieur. Quelle est ton affaire? Je dis tout de suite que s'il y a une bagarre, ce n'est pas ici, mais aux patrouilleurs dans la rue, — проворковал он, и Джиун почувствовал себя несколько скованно и неуютно. Он наслышан о красоте французов и в особенности парижан, сюда стекаются все самые нежные лица страны, но в животе противно заледенело. Как же он нуждался в другом юноше.       — Bonjour. Nous sommes arrivés du Canada. Une femme a illégalement emmené mon… enfant hors du pays pour venir ici chez vous, notre police ne peut rien faire ici. Nous devons rédiger une déclaration, — несколько путаясь в словах, объяснился Лиам. Джиун же пытался понять по лицам двоих, как проходит их беседа.       — Je ne pense pas que nous puissions vous aider en quoi que ce soit. Contactez le consulat canadien, — просто ответил мальчишка. Лицо Лиама переменилось. Он выглядел тревожно удивлённым.       — À quoi…       — Monsieur, nous ne pouvons vraiment pas vous aider. Votre enfant et votre ex-femme ne sont pas nos citoyens. Vous feriez mieux de contacter le consulat. Ou une agence d'enquête privée.       Лиам по правде не ожидал. Мальчишка смотрел на него равнодушно, словно он явился сюда из-за кражи хлеба, и это чувство его ещё сильнее разозлило. Он вскипел, взревел и задымился изнутри, и дежурный парниша поздно понял, что выбрал не те слова.       — Ты сукин сын… Да ты даже не знаешь, что такое — свои дети. Малолетний ублюдок.       — Excuse-moi?       Лиам побагровел от злости и едва сдерживался.       — Je dis va te faire foutre.       Выйдя на улицу, где пахло вином и крысами, Лиам молча и быстрым шагом добрался до тротуара, оставив здание позади, и снова стал вызывать такси. Перемещаться по городу без личного водителя было настолько затруднительно, что только сильнее уничтожало его нервы. Джиун, которому не выпало возможности понять их разговор, положил руку на плечо другу. Лиам сжал губы и глубоко вдохнул, проводя мысленный счёт. Успокаиваясь.       — Куда теперь?       — Консульстсво. Буду запрашивать все документы. Они смогут связаться с полицией Ванкувера, я уверен. Сразу с департаментом. А там видно будет. А этот мелкий… — Лиам сжал воздух в кулаке, сбросил напряжение, как воду, и скрестил руки. — Он просто ни черта не видел жизни. Крыса. Ему никогда не понять, что значит ребёнка потерять. Мамкин сын.       Джиун тяжело кивнул. Чем больше времени они теряли, тем мрачнее становились мысли. Что, если Оливия сошла с ума? Если она забрала его не для лучшей жизни? Какая каторжница даст своему ребёнку лучшую жизнь? Его зубы неприятно заскрипели от той силы, с которой он сжал челюсти, боль отдалась в череп. Он испытывал непреодолимое желание держать Мэттью при себе и никого к нему не подпускать.       Взгляд метнулся на друга и его напряжённой профиль.       Совсем никого не подпускать.

🕊      🕊      🕊

      В четыре часа, как и обещано, в холле проводился сбор. Минсоль выглядела опухшей и заплаканной, её выдавали красные глаза, и professeur отругала её, отведя в сторону. Мэттью хотел спросить об этом у Коко, но она выглядела мрачнее тучи. Юджин тоже не выказывал расположенности к диалогу, натянув кепку посильнее на глаза. Когда спустились все, Годелив пересчитала их и повела за собой на улицу.       Признаться откровенно, единственное, о чём думал Мэттью, — это похоже на экскурсию. Никак на работу. И этот диссонанс тревожил. Живот бурлил, тянул вниз. В горле першило.       На парковке ждали три белых маршрутных фургона с затонированными окнами. Самые непримечательные, каких тысячи на улицах города. Развочики продуктов в магазины, выпечки, тортов. Из такого Мэттью сам принимал товары. Водитель их фургона стоял и курил на свободной минутке, а женщина, приехавшая с ним и знакомая части подростков, получила от Годелив список воспитанников, которое отправятся с ними. Она провела перекличку, толкнув выдвижную дверь фургона.       Внутри было прохладно. Мэттью не знал, куда сесть, и выследил, что Коко сразу ушла назад и задёрнула шторку, а Юджин и Минсоль сели вместе. Выбор очевиден и однообразен. Они все расселись, и наступили длинные минуты ожидания. Никто не прерывал тишину, хотя напряжение утреннего разговора ещё тянулось. Другие ребята вяло беседовали. Кто-то решил подремать.       Мэттью снова прикусил свой язык, повинуясь жгучей обиде. Он не был из робкого десятка, никогда не стеснялся говорить с кем-то, однако первым редко заговаривал и не имел привычки трындеть без надобности. Коко вряд ли сейчас ему что-то скажет, раз не сказала раньше. Чувствовать дурацкое напряжение всю дорогу осточертит. И поэтому он решил отсесть.       Спустя сорок минут базальтовых дорог и сменяющихся французских вывесок они прибыли на место. Место, где улицы замирают в тени, а шёпот ветра сливается с запахом тяжёлых ароматов и туманом секретов. Непримечательное здание, скрытое от любопытных глаз обычными фасадами. Здание утоплено в глубокой тени улиц, поглотив жаркое солнце южной Франции. Его стены, покрытые краской, уже потерявшей первозданную яркость, казались слегка обветшалыми, но всё ещё несущими привлекательный устричный оттенок. Входные двери обрамлены тёмными портьерами. Мелькание прохожих, осторожно оглядывающихся в сторону этого места, создавало впечатление, что за тёмными окнами таилось что-то большее, чем просто обычный дом.       Слабый свет фонарей; бесшумные шаги прохожих, таинственно исчезающие во входе здания; слабое затихающее мерцание свечей в окнах; тихий стук по двери; бесшумные шаги на каменной мостовой. Maison de tolérance — это не только арена для тайных встреч и скрытых фантазий, но и… Внутри приглушённый свет разливался по комнатам, создавая игру теней и отражений на стенах, словно души, запертые в телах, стремились освободиться. Мебель, покрытая бархатом, приглашала забыть о мирских заботах и погрузиться в пьянящий вихрь наслаждения.       Maison de tolérance — он же дом терпимости. Обычный фасад, дружелюбный вид. Если не заглядывать внутрь.       Они прошли через вход для персонала, сокрытый внутренним двором и большими воротами. Женщина провела всех подростков в здание. Она сама являлась администратором и следила за порядком в зале, а вот юношей и девушек в раздевалках должна курировать другая мадам. А точнее, мадемуазель Вивьен. Она была молода и крайне хороша собой. Нет, безумно хороша собой. Назвать её привлекательной было всё равно что назвать тайфун — летним бризом или солнце — огоньком свечи. Вивьен была просто прекрасна, до боли, до одури прекрасна. Густые кудри текли полночными реками к её талии. Подведённые сурьмой глаза мерцали, тая в себе загадку, полные губы алели оттенком окровавленного сердца. Фигура имела форму песочных часов. Она была из тех женщин, о которых читаешь в древних мифах, — из тех, ради которых мужчины осаждали города, осушали океаны или шли на другие невероятно глупые поступки, лишь бы обладать этими красавицами. Мэттью чувствовал себя как под кайфом в её присутствии.       Ни одна девушка на его памяти не была такой.       — Bonjour mes tendres petits oiseaux. Je suis heureux de vous voir tous. Oh, et j'en vois de nouveaux… — её нежный взгляд скользнул по Мэттью, и он, рдея щеками, почувствовал, что его одежда слетала сама по себе. Пускай это и не было правдой. Вивьен подошла к нему, взяла за щеки и поцеловала в обе, оставляя красные следы. Это не было удивлением ни для кого, такова наставница, но Мэттью был готов растечься. — Quel est ton nom, chère créature?       — Он не говорит по-французски, — вмешалась Коко.       Мэттью вышел из гипноза, навеянного красотой, и увидел, что почти все ребята уже переодевались, перебирали гардеробные стойки и забирали маски. У всех разные. Вивьен улыбнулась ещё мягче, пригладила большими пальцами след от помады и отошла. Её платье переливалось в свете ламп.       — Пгошу мен’я пгостить, месье, — ласковый акцент залился в уши. Мэттью чувствовал жар в теле и в паху. — Могу я узнать ваше им’я?       — …Мэттью, мадемуазель Вивьен…       — Ох, Мэччу, пг’екгасное им’я! Гассказали ли т’еб’е, Мэччу, засч’емь ти зд’есь?       — Нет, мадемуазель.       — Тогда вс’о впегеди! Тогда с’егодн’я, mon petit oiseau, ти пгосто гость!       Вивьен попросила его присесть на пуфик, и он свёл колени, наконец переключая внимание на реальность. Девушка упорхала помогать ребятам, и теперь можно было разглядеть пёстрые костюмы. Откровенные. Коко без стеснения перед мальчиками переодевалась прямо у трюмо с косметикой. Здесь все потеряли стеснение и не обращали друг на друга внимание. Мэттью стыдливо опускал глаза, но всё равно не мог удержаться и подглядывал. Нагая грудь Коко была переплетена портупеей из множества ремней, поверх налегла только полупрозрачная рубашка. По ногам струилась просвечивающая юбка, плотная ткань заканчивалась чуть ниже ягодиц. Остальные были одеты не скромнее.       — Eh bien, chère Coco, petit Eugène et Jean chéri, tu vas bientôt partir. Coco et Jean sont sur le terrain aujourd'hui, Eugène est dans le hall, tu te souviens?       — Oui, mademoiselle, — ответили они втроём.       Юджин поправлял причёску у зеркала, выравнивая тёмные пряди на лбу. Он был одет в юношеские брючные шорты до колена и рюшевую рубашку с двумя птицами на спине, которая едва ли скрывала его тело. Гольфы на тонких ногах тянулись к коленам. Мэттью стало тошно от беспомощности. Сомнения и догадки накатывали на него. Взглянув на Вивьен, он спросил:       — Мадемуазель, вы можете мне… рассказать?       — Oh, mon doux petit oiseau, кон’ечно могу! — проверив готовность первых звездочек, она подошла к Мэттью и присела рядом с ним, рефлекторно пригладив его причёску. — Ви в дом’е т’егп’имости, и зд’есь ваша задасча — стать фавог’итам’и гост’ей, их любимими ггибочками. Те, кто млатьше шестнадцати, только танцують и газвлекають. Те, кто стагше шестнадцати, могуть уединяться с гост’ями.       — В каком смысле… уединяться?       Вивьен улыбнулась. Погладила его напряжённую ногу ладонью и встала, оставив без ответа. Мэттью сокрушенно посмотрел на Коко и встретил её взгляд в отражении зеркала, у которого она красилась. О, чёрт. Кажется, до него в полной мере дошло, где именно они работали.