СОРОКОПУТ. Глава 3. Паразиты

      Сорокопуты всегда выглядят как показательная семья. Пара сорокопутов вместе заботится о своих птенцах. Самка инкубирует яйца, а самец принимает участие в поиске пищи и охране гнезда. Другие птицы ложно видят в них пример, не догадываясь, что любая, даже мнимая опасность — и каждый из них будет готов окропить лапки кровью. Мягкие перья и маленькие тельца компенсируют тяжёлую историю. Для других птиц они всегда выглядят выигрышно невинно.       Свет софита осветил фигуру, выделенную в темноте. Силуэт окрасился в фиолетовый, во всех движениях плавность, грация, аккуратность. Восторженные взгляды она ловила всегда, сколько бы эта сцена ни держала её: неделя, две или месяц. Она всегда здесь ожидаемый гость. Шест посреди танцпола искрился изнутри, будто неоновый стержень, блёстки внутри плыли сверху-вниз, создавая вокруг выступающей волшебно-интимную атмосферу.       Разлив песни: подвижной, энергичной для плавных, в меру резких движений с полным обзором тела. В концепции недели бойкие, яркие бунтарки, которые не накормят нежностью и лаской плавных бёдер. Каждое движение вызывало восторженные возгласы, вздохи, жара в помещении заставляли её двигаться увереннее, храбрее. Коко всегда отключала эмоции и переключала внимание на мастерство, увеличивающееся с каждым выходом на платформу. Сегодня никаких кружений вокруг пилона — полупрозрачная юбка слетела с бёдер, оставляя только плотно сидящие шорты на низкой посадке, тонкие ноги, сокрытый под просвечиваемой рубашкой пупок. Тьма и софиты превратили её светлую кожу в переливающуюся драгоценность.       Сегодняшняя её маска — вольто Арлекин. Белая, с позолоченными мазками над глазами, с двумя слезами из алых камней под левой щекой. Обязательное условие.       Мужчинам и женщинам представление по душе. Если кто и знал, что в этом доме работали дети, то был совершенно не против. Молодая, буйная кровь. Воспаляющее желание научить, направить юное создание, подарить уроки человеческой слабости…       За сценой после выступления её ждала одна из официанток, которая, заикаясь и теребя край короткой форменной юбки, сообщила, что её уже ждал клиент в одной из VIP-комнат. Девушка со стеснением рассматривала образ танцовщицы, теряясь в словах, мыслях и координации. Коко кивнула, направляясь в сторону названного номера.       Она пыталась свыкнуться. Винила себя в слабости. Диссоциировалась каждый раз, наблюдая со стороны. Нередко посетители её комнаты приносили с собой увеселители. Она улыбалась и принимала на язык, и тогда ей дольше удавалось не соединяться с самой собой. Удобство — сплошное удобство.       — Правило. Трогаешь маску — платишь штраф, — предупреждала выученно Коко, закрывая глаза и исчезая.       Телесно — здесь. Естеством — в небытие.       Единственное, что естество не могло полностью исключить — грубость и насилие. Некоторые мужчины никогда не проявляли нежность — только грубость, только зверость. Много ран, надорванные губы, иногда доходило до крови. Они не знали пощады. Вырывали из неё всё живое. Боль пробивала спину и жгла бока. Коко наблюдала со стороны и с некоторой жалостью думала о том, что она потом будет тяжело ходить. Но это не проблемы Коко. Это её проблемы.                     Мэттью затошнило через полчаса. Юджин назвал его слабаком по-французски, увернувшись от изящной, но твёрдой руки Вивьен, выходя в зал. Он быстро затерялся среди кресел, диванов и столов, иногда его тонкий силуэт подсвечивался вспышками светодиодных молний. Мэттью стошнило в туалете ближе к первому часу, когда реальность паразитически добралась до его мозга. И сидя у холодной кафельной стены, чистой и на удивление не противной (здесь точно часто убирали), он молился всем, кого знал, чтобы его забрали. Иначе, он чувствовал, придёт момент — и он сбежит, неглядя на последствия.       Он пролежал всю ночь в раздевалке, где Вивьен, благородная душа, выделила ему три пуфика. По ней нельзя предугадать, какие эмоции она испытывала взаправду, и Мэттью слабо верилось, что она ему искренне сострадала. Через пелену воды в ушах он слышал, как она ругалась с администратором на французском, хотя, может, и не с ней — ни черта не разобрать. Мэттью лежал, корчась от крутившего живота и тошноты, и просто надеялся, что поток гнева его не зацепит.       Он пришёл в себя лишь спустя два часа после их возвращения в приют, в девять часов утра, и желудок выкручивало от голода и желчи. Он вырубился сразу, как лёг на кровать, и тревожно проснулся вскоре — приснился кошмар. Юджин лежал на своей кровати и читал, Коко сидела на полу (в их комнате?) и поглаживала живот, подтянув ноги к груди. В её ладони лежал телефон, и она то ли что-то читала, то ли смотрела.       — Тебе лучше?       Мэттью сел. Голова ещё кружилась. Однако его взгляд был нацелен на телефон. Это проводник. Связь с остальным миром. Отец. Дядя.       — Могу я воспользоваться твоим телефоном?       — М? Зачем? — она наклонила голову, словно собачонка.       — Мне… надо. Позвонить.       Коко какое-то время рассматривала его лицо.       — Ты не сможешь. В них нет сим-карт, подключаются лишь к здешнему интернету, и тут стоит контроль. Только приложения для учёбы и читалки для книг.       — То есть, прям совсем нельзя позвонить? А как с вами связываются, ну, воспитатели?       — Приходят. Мы сами приходим по расписанию. Или по динамикам зовут. Телефон и не нужен.       Мэттью потёр руками лицо и посмотрел на Юджина. Его острый взгляд буравил его, наматывал его кишечник на нож, и юноша предпочёл вновь вернуться к облаку среди грозы. Очевидно, Коко себя чувствовала плохо, если не отвратительно. Ночь снова заняла его мысли, подначивая кислоту во рту, тошноту в горле. Снова стало дурно. Мэттью не видел и десятой части её выступления, но он видел, он знал, он слышал, куда она ушла после.       — Слушай… а мне тоже нужно будет? Туда… Как ты… Как ты вообще?       Коко пожала плечами.       — Я — нормально. А она — не знаю. Наверное, ей плохо и больно. Я лично ничего не чувствую. Лучше ответь, как ты.       — Эм… Нормально…       Какие же они тут все чокнутые. Мэттью почувствовал отторжение. Французский мальчишка, который желал испепелить всё живое и не позволял даже вдохнуть больше положенного, и иностранка с поехавшей крышей. Он хотел забрать свои слова о дружбе назад. Он никогда не станет дружить с такими сумасшедшими, как они, и желание уехать домой возросло, заполнило собой всю комнату, вжимаясь в стены. Он лёг в постель и отвернулся к стене, на нос капнула слеза. Ему настолько тошно, плохо и страшно не было ещё никогда.

🕊      🕊      🕊

      Быстрые и твёрдые шаги чеканились по плиткам, отдаваясь звонким эхом. В зоне приёма светло, жалюзи раскрыты для солнечных лучей, в коридоре выставлены диванчики для гостей и кулеры с холодной и горячей водой. Но удобства не могли заставить мужчин сесть. Им был необходим консульский отдел — именно там им могли помочь. Последняя надежда на помощь от правительства.       — Здравствуйте! — громко, едва сдерживая себя явился Лиам. Он перестал любезничать и кланяться, лишь бы уважить. Он не станет этого делать, пока его сын черт знает где. — Мне нужна помощь из консульского отдела. Моего сына незаконно вывезли из Канады во Францию и полиция отказывается помогать. К кому я могу обратиться?       Объявился администратор. Коренастый пожилой мужчина с загорелой кожей и выделяющимися седыми волосами. Он повёл усами и фыркнул, словно конь, морщинистые глаза прищурились, и он подозвал обоих к себе. Отходил за кофе — стаканчик остался на углу стола.       — Кем будете?       — Я Сок Лиам, — он продемонстрировал документы, это же сделал и Джиун. — Это мой друг и крёстный пропавшего. Ким Джиун.       Им пришлось пройти осмотр и проверку на безопасность, показать личные вещи и заполнить несколько бумаг. Процесс одновременно нервировал и давал надежду. Время терялось, но они были всё ближе и ближе к спасению. Бюрократии было не избежать. Администратор обработал их заявление и направил к свободному консулу. Ей оказалась женщина едва ли старше их, в деловом брючном костюме, и она обрабатывала визовые документы, пока мужчины не зашли в кабинет. Джиун сразу занял стул перед ней, а Лиам прежде осмотрелся. На рабочем месте женщины стояла фоторамка с её двумя детьми, лежащими на летней траве в окружении полевых цветов. Совсем крошечные, дошкольники.                     — Пап, а что ты делаешь? — малыш в походных болотных шортах и наползающей на глаза бейсболкой «Team Canada» не заметил выступающий из-под земли корень, споткнулся и едва не упал в кусты, но папа гораздо сильнее, и одного лёгкого движения хватило поднять неуклюжу над землёй и поставить на ноги.       — Оставляю указатели в случае, если мы заплутаем. Так делают все опытные охотники, даже если знают лес лучше, чем дом родной. Всегда можно устать настолько, что деревья перед глазами начнут казаться одними и теми же. Понимаешь, Мэтти?       — А-а-а-а, поня-я-ятно.       Мальчик запрокинул голову так резко и высоко, чтобы увидеть, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву дуба и тополя, что бейсболка слетела с головы и равновесие потерялось. Мэттью дёрнул ручкой и остановил папу, поднял с земли бейсболку и испуганно подпрыгнул, увидев под ней ящерицу.       — Не балуйся, волчок. У нас сегодня отважная миссия.       — Да-а? Какая?       Папа отпустил его ладошку и отошёл вперёд, так что пришлось его догонять, старательно переступая через коряги и корни, а ещё следить за тем, чтобы бейсболка вновь не улетела. Он придерживал её коротенькой ручкой на макушке, подцепляя ноготком заклёпку.       — Будем сегодня стрелять.       — Как в «Бен-Тене»?                     — Здравствуйте. Могу я ознакомиться с вашим заявлением?       — Конечно, — Лиам покраснел и побелел от страха, боли. По телу выступил холодный пот, он отдавал бумаги, а сам смотрел на фотографию. Она словно высасывала из него настрой и уверенность. Словно оставляла лишь горечь.       — Я правильно понимаю, ваш ребёнок похищен в пределах Франции?       — Да, всё так.       — Можете рассказать подробнее?       Джиун поднял руку, вызываясь рассказать более точную версию событий, и Лиам несколько облегчённо выдохнул, потому что его мысли теперь стали забиты другим. Он внезапно для себя и совершенно не вовремя стал перебирать воспоминания. Мэттью любил маму. Несмотря на все её недостатки. Его ненависть, появившаяся в подростковом возрасте, была навязанной им самим. Целенаправленно. Из-за обиды и злости. Что было бы, останься он с мамой? Было бы это ошибкой или наоборот? Что было бы, если…       — …Мисс, мы прилетели первым же рейсом, как узнали, что его вывезли. У нас есть все подтверждённые доказательства тому, что это незаконно и является похищением. Вы можете связаться с департаментом в Канаде?       — Разумеется, сэр, — женщина кивнула. — Сэр, вам двоим следует успокоиться и не волноваться раньше времени. Мы не знаем мотивов. Вполне вероятно, что ребёнок не пострадает за это время, но я свяжусь с департаментом, а затем отправим запрос в полицию. Можете ещё раз назвать имя его матери?       — Уоррен Оливия, мисс.       Какое-то время девушка проверяла архив. Если похитительница проникла на территорию легально, то она должна быть записана в базе. Джиун взглянул на друга и похлопал его по ноге; Лиам только кивнул и вновь настроился на дело. Сейчас не время строить мысленные петли.       — Кхм… Мне нужно связаться с департаментом. Это займёт от получаса до часа. Попрошу на это время вас пройти в зону приёма. Я вас позову.       Данные о Оливии Уоррен показались ей подозрительными, но распространяться о личных делах было запрещено даже бывшему супругу. За время, пока оба гражданских вышли немного поесть в этом перерыве, она связалась с ванкуверским отделением и получила на почту все необходимые документы для передачи в парижское отделение. Также заполучила личные дела. Лиам и Джиун вернулись в предвкушении наконец-то получить ответы. Они надеялись найти Мэттью в течение суток — максимум.       — Я бы хотела узнать кое-что. Вам знакомо имя Сон Минхо?       Оба задумались. И тогда спустя минуту размышлений глаза Лиама прояснились, и он выпрямился, напрягаясь.       — Да. Знакомо. А что случилось? Это отец Ханбина. Парень, который улетел вместе с Оливией.       — Оливия и Минхо законные супруги почти год, они узаконили отношения на территории Франции. Они вдвоём стояли на учёте и отбывали сроки на территории Франции, — сообщила она. — Я не могу предоставить вам всю информацию из-за политики конфиденциальности. Могу сообщить только общедоступную информацию. Оливия Уоррен и Сон Минхо после заключения брака построили бизнес и открыли приют для сирот, основанный на благотворительном фонде. Знаете ли вы что-нибудь об этом?       Лиам стиснул зубы, тяжело дыша и едва моргая. Всё он слышал в первый раз. Они переглянулись, и, судя по лицу Джиуна, для него это тоже оказалось сюрпризом.       — Абсолютно нет, — Лиам придвинулся. — А этот приют… легальный? Как им позволили вести бизнес после тюрьмы?       — Не могу вам сказать, сэр. Я отправлю запрос в отделение полиции. Мне нужно знать вашу почту и номер телефона.       Лиам кивнул и написал их на квадратном стикере. Девушка приняла лист и вписала данные, иногда уточняя цифры и буквы в нервном почерке.       — Скажите, а где находится офис благотворительного фонда?       — Вы можете ознакомиться с фондом в общедоступных источниках. Он называется «Руки Помощи 4:28».       — Благодарим вас, мисс.       — С вами свяжутся в скором времени, ожидайте.       Как только Лиам и Джиун покинули посольство, они нашли все данные и сразу стали искать самые быстрые способы добраться до Монпелье. Если все рассчитывали, что они будут просиживать штаны на одном месте и трястись над телефоном, ожидая звонка от самовлюблённых парижских офицерных мальчиков, то пусть целуют землю и поминают предков. Со станции Gare de Lyon поезд довезёт их за три с половиной часа. И, возможно, уже скоро они заберут ребёнка домой.

🕊      🕊      🕊

      Сон Минхо и Оливия были любовниками. Встреча их была подобна слиянию двух рек. Она — обворожительная женщина с глубокими глазами, отражающими огонь её страсти и нежности. Он — мужчина с мужественной решимостью в каждом движении, умеющий читать её мысли и желания, словно они были открыты перед ним на страницах вечной книги. Их страсть таинственно сочетала в себе огонь и лёд, превращая каждый миг в искусство, где слова становились ненужными, а взгляды — единственным языком их любви. За спиной Оливии тянулись тени: слишком чёрные для её одной. Ненависть к родной сестре и бывшему мужу, забравшему её единственного и любимого сына.       Она уверена в том, что они вдвоём встречались. Тайком, пока она и Минхо слепо верили в любовь. Минхо встретил её тяжесть жизни с открытыми объятиями, дарил утешения, внимание, заботу — от несчастной женщины веяло грустью и тоской. Он не представлял, что ей удалось пережить, сколько ненависти от родного человека, от мужа, от «опоры» и «защиты» она перенесла. Он забрал у неё смысл жизни, и Минхо всегда думал о Ханбине — как бы он жил, забери Бриджит их сына? Никак. Жить с мыслями о том, что жена изменяла ему, оказалось невыносимо, и он встал на сторону Оливии, не заметив её теней.       Затягивая туже корсеты, она умела ловко акцентировать внимание на том, что ей необходимо. Бриджит стала объектом ненависти у обоих. В Канаде Оливия готова была кончать с жизнью, и путём немногих страданий она получила заветное: деньги на переезд в другую страну; переехала в Марсель, лучший город Франции.       Ах, Марсель.       Он раскинулся на побережье Средиземного моря, словно магнит, притягивающий взгляды и сердца тех, кто открывал его красоты. Этот город являлся олицетворением великолепия и многогранности, его улицы как мозаика, где переплетались архитектурные стили вековой истории. Вдали плавно колыхалось море, утреннее солнце целовало крыши старинных зданий, раскрашивая теплотой. Улицы Марселя жили своей собственной жизнью — переплетение лабиринта. Порт Марселя — сердце города, все самые романтичные встречи рождались там, человеческими сердца соединялись с сердцем города.       Именно здесь, в истинном городе любви, под видом командировок Оливия и Минхо начали тайно встречаться. В дни, когда Минхо улетал, Оливия учила французский с другими мужчинами и постоянно вспоминала о сыне. Забывалась с мужчинами сначала приличными, затем её вкус искажался, и она соглашалась на встречи с более сомнительными и не заслуживающими доверия личностями. И дело дошло до веществ. Прошло два года со дня развода, когда принятие дошло до критической точки, и её посадили, дав срок в полтора года. Минхо сожалеюще присылал ей передачки и редко прилетал сам. Минхо не мог её винить. Он искал причины страданий в прошлом, оправдывал её, пропадал подолгу у друзей, не появлялся дома. Бриджит несла на себе бремя прощения ради сына. Ханбин безумно любил отца.       Оливия вышла; любовники встретились, наконец-то смогли почувствовать вкус свободы, уединились летним вечером на побережье Марселя, но неудачи следуют по пятам за теми, чьи тени гуще ночи — их нашёл бывший наркодилер, сбежавший из колонии, которого она безжалостно сдала на допросе, желая заполучить жалость и помилование. Минхо окрасил руки кровью. Суд Франции назначил ему четыре года и последующую депортацию в Корею, а для Бриджит письмо из Франции стало последней каплей — она успешно подала на развод. Сын остался при ней, но проблем стало только больше.       Ханбин чувствовал давление с обоих сторон; в его голове шестерёнки крутили в обе стороны, и он успел возненавидеть и отца, и мать в разные периоды жизни. Однако Минхо был первым, кто рассказал ему об измене матери, когда самому Ханбину едва исполнялось шесть лет. Подпитываемый этой ложью, с чужими очками на глазах, он взращивал в себе отвращение и презрение к маме, как растение впитывает дождевую воду и растит червивые плоды. В опровержении не было смысла: сколько бы Бриджит ни настаивала на невиновности, ей не переплюнуть авторитет в глазах сына.       Когда Минхо посадили, Бриджит не разменивалась на любезности. Ханбин поставлен перед фактом. Восьмилетний мальчишка оказался на перепутье между доверием к отцу и ненависти к матери. Мысли путались. Он не мог различить, кто из них плохой, а кто — хороший. Чёрно-белый мир, навеянный воспитанием и обществом, не позволял увидеть чего-то между. Что хорошо, что плохо? Его заледеневшее к матери сердце стало оттаивать от её любви и нежности. Ссоры прекратились. И Ханбин изменил своё мнение. Возненавидел отца. Бриджит с удовольствием слушала о его ненависти, упивалась оскорблениями в сторону бывшего мужа с уст запутавшегося ребёнка, заставляла его произносить это в трубку, чтобы почувствовать вкус свержения.       Она была уверена, что теперь никто у неё сына не заберёт.       Через четыре года Минхо вернулся. Ледяная стена между сыном и отцом не продержалась долго. Ханбин простил. Соскучился. Накопленные слёзы текли, и Бриджит вновь оказалась повержена. Впитавший в себя лже-истории, что папа сидел в тюрьме, потому что защитил любимую женщину и победил преступника, но оказался несправедливо осуждён, разожгли внутри подростка жажду справедливости. В его глазах отец стал героем. И теперь мнение матери стало никчёмным. Она совершенно ничего не слышала и не понимала. Минхо добился получения визы во Францию благодаря примерному поведению и оплате штрафа, и уехал с сыном.       Бриджит осталась в Сеуле. Родной сын не хотел её видеть.       Оливия приняла любовника с его сыном радостно, и все свои сбережения со счетов, полученные от бизнеса, они решили использовать для нового дела. Тени Оливии были окутаны местью; собственный ребёнок и муж предали её. Глядя на Ханбина, она видела своего сына, и чувство ущербности затапливало её до самых глаз, затуманивая взор. Минхо был готов сделать абсолютно всё для своей женщины и был солидарен с её целями. Они открыли благотворительный фонд, основываясь на библейских мотивах. Его назвали «Руки Помощи 4:28», отсылаясь к стиху из Послания к Ефесянам 4:28. Этот стих гласил: «Кто крал, больше не кради, но лучше трудись, делая своими руками полезное, чтобы иметь, что отдать нуждающемуся». Они сумели успешно зарегистрировать правовую форму, обеспечили финансовую прозрачность, получили налоговое признание. Мэр города самолично участвовал в одобрении фонда. За год совместной жизни они смогли привлечь инвесторов к своему делу и найти спонсоров. Все неравнодушные к детям-сиротам, к беспризорникам с улиц, к мостовым собачонкам вкладывали деньги в фонд.       Ханбин в их руках был словно глина, и они внушали ему, что весь мир — это зло, особенно наркоманы, попрошайки, алкоголики и сироты. Все они должны отрабатывать своим трудом. Фонд помог им построить и открыть детский приют в Монпелье, который выглядел презентабельно и безопасно, отвечал всем требованиям, и туда стали собирать детей. Минхо взял на себя обязанность выступать с пожертвованиями и проводить экскурсии, но право владелицы осталось за Оливией. Многих детей они выкупили у нелегальных владельцев попрошаек — уважение со стороны Церквей и влиятельных лиц. Некоторых арестовали по свежим следам. Их имя полностью очистилось. Пока Минхо работал и продолжал очищать их репутацию, Оливия занималась Ханбином и медленно внушала ему ненависть к Мэттью. Она снова надела маску убитой тоской женщины, и месяцы внушения сыграли на руку.       Четырнадцатилетний Ханбин, наполненный жаждой к справедливости, согласился участвовать в авантюре тёти, ставшей известной madame. От брата остались лишь призрачные воспоминания, искажённые внушениями.                     Оливия ходила по столовой вдоль большого панорамного окна и смотрела на вечереющие улицы города, сложив руки за спиной. Её секретарь доложил о местонахождении Лиама и что его снова увидели в стране, теперь уже вместе с крёстным, которого она никогда не переносила на дух. Он всегда был услужливым и милым и его не интересовали отношения, и она была из тех людей, кто не удивился бы, найди в его ящике детскую порнографию. С ним у неё отдельные, личные счёты. Она могла быть с ним, а не с Лиамом, но жизнь распорядилась так.       Ханбин ужинал рыбой со смесью овощей и накалывал с отдельного блюдца нарезанный кубиками сыр. Бокал шампанского на высокой ножке стоял нетронутый, Оливия мельтешила перед окном, словно маятник.       — Нужно перевезти его сюда.       — М? — Ханбин оторвался от тарелки. — Кого?       — Мэттью.       Подросток сразу сморщился. Недолгое чувство удовольствия сменилось настороженностью. Последнее, что он хотел, — видеться с ним. Это стыд, позор, ослепляющая ненависть и неудобство вместе. А ещё немного жалости и предательства. Он не уверен, что сумеет выдержать все эмоции сразу.       — Зачем?       — Минхо!       Она остановилась, развернулась и покинула столовую, оставив Ханбина одного в столовой. Её духи волной ударили по столу, врезаясь в мальчишку и насыщая его цветами и вином. С кухни тянуло тошнотворной сладостью лукового супа. Стук каблуков стих в тишине. Ханбин и без того ежедневно задумывался о том, были ли его поступки справедливыми и правильными, а сейчас и вовсе потонул в вопросе целиком. Что, если он ошибся? Если он доверился тем, кому не стоило? Что, если это всё не во благо? Он видел, как раздражена Оливия — в последние дни к ней вообще запрещалось подходить. Сегодня она впервые готовила им ужин сама, надеясь отвлечься, но это вылилось в большую тревожность.       Ханбин сомневался во всём. В тёте, в отце, в двоюродном брате, в своей маме. Больше всего он сомневался в самом себе.       Прикусив губу, он достал из заднего кармана джинсов телефон и скрепя сердце нашёл телефон дяди Джиуна. Он не стёр его после звонка. Ханбин, оборачиваясь и трясясь от страха и волнения, не сдержался и написал короткое: «Его хотят увезти. Едьте в приют. Мэттью там. Простите, дядя, мне жаль» в мессенджер, полагаясь на интернетную связь.       Сообщение было прочитано через несколько минут. Ханбин заблокировал его, удалил номер и чат. Если madame узнает, она его убьёт. И папа не станет его спасать.